Александр Афанасьев 
Бремя империи

, OCR, Conv.: shtuks
«Афанасьев Александр. Бремя империи»: Эксмо; М.; 2010
ISBN 978-5-699-44713-8
Аннотация

Начало девяностых годов двадцатого века. Российская Империя, раскинувшаяся от Северного Ледовитого океана до Средиземного моря, подвергается нападению исламских фундаменталистов, одним из главарей которых является Осама Бен Ладен. Имперские спецслужбы принимают решение ответить террором на террор, только в отличие от мусульманских фанатиков их цель — не мирное население, а главари бандформирований. Неожиданно для самих себя два русских флотских офицера, Александр Воронцов и Али Халеми, получают задание ликвидировать Бен Ладена. Но как это сделать, когда знаменитого террориста готова укрыть от возмездия любая мечеть? Офицеры находят нетривиальное решение. Ведь иногда для того, чтобы спасти Родину, нужно ее предать…

Александр Афанасьев
Бремя империи

Автор выражает огромную благодарность ресурсу zhurnal.lib.ru, лично Максиму Мошкову и всем моим читателям. Без них это произведение не было бы написано.

Часть первая

Смертью никто не волен распоряжаться. Но если кто-нибудь станет угрожать твоей Отчизне, жизни твоей матери, сестры или женщины, которую тебе отдали на попечение — то стреляй тому в лоб, не рассуждая, и не мучайся из-за этого никакими угрызениями совести.
Генрик Сенкевич

Средиземное море, траверза Бейрута Ударный авианосец «Цесаревич Николай»
20 мая 1992 года

Господи, неужели сейчас этот полет закончится? Никакая качка на море не сравнится с вибрирующим мелкой дрожью полом вертолета Сикорского и ревом турбин над головой. Аж зубы ноют.
Давайте познакомимся, раз уж пока находимся в полете и делать особо нечего. Князь Александр Воронцов, двадцати семи лет от роду, извольте любить и жаловать. Лейтенант флота Его Императорского Величества, выпускник Санкт-Петербургского нахимовского морского корпуса. Слава Богу, не женат, хотя пользуюсь успехом у дам, рост метр восемьдесят два, волосы русые, глаза светло-голубые. И совершенно пустая голова — так изволили выразиться grandpapa, с которым мы недолго виделись в императорском яхт-клубе перед моим отлетом…
Как я умудрился сюда попасть… То грустная история, господа. Но раз уж вы никуда не торопитесь…
Еще три дня назад я был в Санкт-Петербурге… Балы, красавицы, лакеи, юнкера… Цесаревич Николай, в честь которого и назван флагман ударной авианосной группы, на который я сейчас лечу, — мой старый дружок еще с шести лет, с наших игр в Константинополе, в Одессе, в Севастополе и по сей день. Вместе мы, конечно, много чего… отчудили.
И вот — здравствуйте… Самолет военно-транспортной авиации до Константинополя, затем транспортный вертолет — до авианосца. Впрочем, с цесаревичем Его Величество церемонились еще меньше — сразу отправили обратно в Туркестан, в летний лагерь десантников, где они проходили горнострелковую подготовку. Все правильно: цесаревич Николай учился в кадетском корпусе Его Императорского Величества, который выпускал пополнение для десанта — вот его в десант и загнали. А я учился в нахимовском. Значит — в Средиземноморскую эскадру Черноморского флота, которой командовал мой дед до того, как перейти в Адмиралтейство, и где спокойно никогда не было. И надеяться, что дедушка телефонировал командующему эскадрой адмиралу Нетесову, не стоит. Верней, телефонировать-то он телефонировал, к гадалке не ходи — но только для того, чтобы приказать гонять меня, своего внука, в хвост и в гриву. Своего деда, адмирала Воронцова, я знаю и никаких надежд на его заступничество не питаю…
А как все хорошо начиналось… Бал в Царском Селе по случаю переезда закончился в час ночи, но молодежь решила продолжить вечеринку. Молодежь — это цесаревич Николай, великая княжна Ксения, взаимности которой я безуспешно добивался который год, ваш покорный слуга собственной персоной и князь Владимир Голицын — закадычный друг цесаревича еще по кадетскому корпусу. Решили поехать в столицу, развеяться — в Царском Селе молодежных развлечений было немного, ЕИВ держали все в строгости…
И ведь говорил Николаю — не брать «Руссо-Балт» из гаража ЕИВ, найти другую машину, не такую приметную…
От полиции мы ушли — красиво, как в синематографе. Хоть и натворили дел, но я, как самый трезвый из всех после получасовой гонки по проходным дворам центра Питера, стряхнул полицейских, выбрался из города. Только машину, несмотря на ночь, опознали — и у ворот дворца нас уже ожидал дворцовый комендант, генерал свиты ЕИВ Михаил Павлович Лопухин. И Государь Император Александр Пятый, в наспех наброшенном на плечи казачьем кителе…
Для справедливости надо сказать — цесаревичу попало больше всех. Он и так находился на испытательном сроке после того, что произошло в Рождество — прощения у государя он вымолил чуть ли не на коленях. Тогда Его Императорское Величество смилостивились — сейчас же никаких милостей ждать не приходилось…
Суд по всему свершившемуся был скорый, не сказать что праведный. На следующий же день цесаревич отправился в Туркестан, в десант. Володю Голицына отправили в Месопотамию, в Багдад, на базу особой группы казачьей стражи, выполнявшей там функции миротворцев при генерал-губернаторе Месопотамии. Ну а меня — как уже было сказано — в Средиземноморскую эскадру Черноморского флота…

Для того чтобы было понятнее, немного расскажу про то место, где мне предстоит служить. По Берлинскому мирному договору Российской империи досталась практически вся территория бывшей Османской империи. В Германии и Австро-Венгрии люди сидели умные, но о том, какие на самом деле запасы нефти скрывает этот регион, тогда и знать не знали и о будущем экономическом значении нефти — тоже не ведали. Тогда ведь еще и танков-то как таковых не было — была кавалерия и застревающие на каждом шагу неуклюжие железные повозки с пушками, горящие как факел от снаряда любой полевой пушки. Вот и отдали России то, чего не нужно было самим — нищие, разваленные за время владычества османцев окраины, в которые деньги — валить и валить. Возьми, Боже, что нам негоже, щедрой рукой отдаем. Возможно, рассчитывали, что мы надорвемся, что нас подточит война на Территориях. Потом, когда поняли, спохватились — да поздно. Не воевать же, в конце концов, с союзниками…
Административно-политическое устройство этого региона установлено было еще Государем Императором Николаем Вторым. Собственно, к Российской империи относились только сам Константинополь — зимняя столица Империи и резиденция русских монархов, проливы и узкая полоска земли по побережью. Всему остальному была предоставлена известная доля самостоятельности, аналогичная Финляндской и Варшавской губерниям. Генерал-губернаторы назначались Государем Императором по представлению местных элит. Но поскольку на Востоке спокойно никогда не было — спокойствие на Территориях и власть генерал-губернатора обеспечивала казачья стража и Черноморский флот с самыми мощными соединениями морской пехоты во всей Империи. Надо сказать, что морская пехота Черноморского флота по численности и вооружению вдвое превосходила морскую пехоту обоих других флотов, вместе взятых. И только на Черноморском флоте было три десантных вертолетоносца, на других флотах — по одному…
Годах в шестидесятых-семидесятых все было мирно и спокойно — мир практически поделен, смысла дергаться нет. Российская империя (за которой был почти весь Арабский Восток плюс вассальная Персия), Священная Римская империя германской нации (вместе со своим союзником — независимой Бурской конфедерацией занявшая весь Африканский континент, плюс сделавшая вассалом Испанию, оккупировавшая Францию и весь север Европы), Австро-Венгерская империя (фактически конфедерация, которой при разделе мира достался почти весь юг Европы, кроме Италии), Северо-Американские Соединенные Штаты (с их интересами в Латинской Америке), Британская империя, которая включала в себя Индию, Канаду и Австралию (их у нее вовремя не отобрали), Японская империя, включавшая в себя Китай и Корею. Небольшое количество неприсоединившихся государств, каждое из которых искало себе сюзерена — и находило. Мирное развитие — атом, космос… Все наращивали мускулы, ревностно глядя друг за другом.
Семьдесят лет без большой войны…
А вот сейчас… Сейчас спокойствие тех времен воспринималось как сказочный сон…
И не то чтобы шла война — нет, войны не было. Было намного хуже: когда враг вроде есть — а вроде его и нет. Мелкие провокации на границах, какое-то шевеление. Неспокойно в Варшавской губернии — поляки так и не унимаются. Теракты — об этом на какое то время и думать забыли, а теперь нате — с каждым годом все хуже и хуже. Агрессивный ислам — снова поднимались искорененные (как считалось) ваххабизм и махдизм, появившиеся неизвестно откуда. И это при том, что Государь Император никому не запрещал исповедовать ислам, в конвое Его Императорского Величества едва ли не третья часть была мусульманами. В Константинополе и вообще на всей территории бывшей Османской империи не снесли, не закрыли ни одну мечеть — государь строго запретил. Юг Империи торговал с севером, проводилась масштабная программа ирригации, на обводненных землях развивалось земледелие. Про межплеменные и межклановые столкновения под властью Белого царя здесь и думать забыли. Чего же им не хватает?
Наркотики — как-то раз, по словам дедушки, присутствовавшего в тот момент в Адмиралтействе, Его Императорское Величество сказали, что для надежного искоренения этой заразы надо отправить ударную группу Тихоокеанского флота с приказом занять Гонконг. Оттуда, с британских территорий, эта зараза расползалась повсюду. Уже было несколько дипломатических демаршей — без толку…

Тяжелый вертолет в последний раз истошно взвыл турбинами, через вибрацию я уловил момент, как шасси мягко коснулось палубы огромного корабля. Медленно поползла вниз аппарель грузового люка. Глянул на часы — летных операций в это время, по идее, быть не должно. В воздухе сейчас должна быть максимум дежурная четверка истребителей. И то лучше — от рева реактивных двигателей можно было оглохнуть…
Ступив на палубу «Цесаревича», посмотрел в ослепительно-голубое небо, какое можно увидеть только на Ближнем Востоке. Не было ни единого облачка, лишь в стороне от авианосца, чтобы не мешать полетам, завис дирижабль прикрытия. Вдохнул столь знакомый еще со времен нахимовской практики запах — йодистый запах моря, смешанный с острым запахом авиационного керосина. Вдалеке от острова техники проверяли работой отремонтированный самолетный реактивный двигатель — грохот давил на уши даже за добрую сотню метров…
Огляделся, пытаясь понять, какие корабли входят сейчас в эскадру, — из этого можно примерно представить, какие задачи эскадра готовится выполнять…
Справа от флагмана, примерно в пяти кабельтовых, серо-стальным колоссом на водной глади застыл линкор «Император Александр Третий». Даже отсюда были хорошо видны чудовищные стволы орудий главного калибра — три восемнадцатидюймовки. Спущенный на воду пятьдесят два (!!!) года назад, линкор прошел уже четыре модернизации. Вместо нескольких десятков малокалиберных зенитных пушек был установлен комплекс «Риф» и несколько «Кортиков». Двигатель меняли два раза, но ядерную энергетическую установку установить так и не смогли. Атомный линкор в русском флоте был только один — «Император Александр Четвертый», спущенный на воду всего шесть лет назад. В восемьдесят третьем на «Александре III» вместо кормовой башни главного калибра установили стартовые площадки для ракет РК-55 модификации «море-земля» — линкор нес шестьдесят стартовых комплексов таких ракет. Не менялся только главный калибр — сейчас он был предназначен не для артиллерийских дуэлей с такими же линкорами, а для поддержки наземных частей и соединений. Один восемнадцатидюймовый снаряд оставлял воронку размером с хороший стадион…
Стандартная связка русского флота — линкор для ударов по наземным целям и один-два тяжелых авианосца прикрытия — для авиационного прикрытия группировки. У Империи на данный момент было десять ударных авианосцев (все — атомные, одного проекта, самому старому всего двадцать лет) и шесть линкоров (атомный только один, остальные — сильно модернизированные старые), использовались они часто парами. Больше авианосцев было только у САСШ — четырнадцать, зато линкоров — всего четыре, а таких десантных платформ, как «Александр Колчак» (на которых, открою секрет, могли и самолеты вертикального взлета базироваться в случае необходимости…), не было вовсе.
Но сильнее всего я удивился, когда посмотрел налево. Слева от флагмана, тоже примерно в пяти кабельтовых, стоял еще один авианосец, только меньших размеров. Но это был не авианосец, я это хорошо знал, поскольку бывал на нем не раз. Это была платформа для поддержки специальных десантных операций, переоборудованная в восемьдесят третьем из списываемого авианосца «Александр Колчак». Сейчас вместо самолетов на нем базировались тридцать тяжелых транспортных вертолетов Сикорского, двадцать вертолетов огневой поддержки, способных нести вооружение как «воздух-земля», так и «воздух-море», с него же можно было поднимать в воздух и управлять беспилотными разведывательными аппаратами — до двадцати машин одновременно. Кроме того, у «Александра Колчака» система противовоздушной обороны была значительно усилена по сравнению с обычной системой ПВО на авианосцах, поскольку авианосцы прикрывает с воздуха базирующееся на нем авиакрыло.
Таких вот «платформ» во флоте Империи было всего три, по одной на флот. Первая на Черноморском флоте, вторая на Балтийском, в Кронштадте, третья — на Тихоокеанском, в Порт-Артуре. Сам «Александр Колчак» базировался в Константинополе, на главной базе Черноморского флота. Присутствие в ударной группе «Александра Колчака» наводило на совсем нехорошие мысли.
Подводных лодок я не увидел, но это и неудивительно — всплывать они будут только по необходимости. Такую эскадру должны прикрывать как минимум два многоцелевых охотника типа «Тигр»…
На корабли эскорта — пара крейсеров, несколько эсминцев, плавбаза снабжения — я и не смотрел, неинтересно…

Царское Село
20 мая 1992 года

Совершенно секретно 
Собственная Его Императорского Величества канцелярия
ЕИВ, лично в руки
...
На протяжении 1990–1992 годов наблюдается значительное нарастание центробежных тенденций и попыток дестабилизировать обстановку в Империи. Основным способом дестабилизации обстановки избрано создание сепаратистских движений и совершение террористических актов. Так, если за 1990 год совершено 54 террористических акта, за 1991 год — уже 127, то только за четыре месяца 1992 года совершено 118 террористических актов, в результате которых погибло одна тысяча пятьсот шестьдесят семь человек. Ниже привожу крупнейшие террористические и сепаратистские группировки, выявленные заграничным отделом Собственной Его Императорского Величества канцелярии, и краткую информацию об их деятельности:
1. Аль-Каида Аль-Сульбах — запрещенная экстремистская организация мусульман-суннитов, открыто призывает к «террору против неверных собак» и к «изгнанию русских свиней со священной земли Мекки и Медины», к созданию «Всемирного исламского халифата». Только в 1992 году ею взята на себя ответственность за сорок четыре террористических акта различной степени тяжести, продолжается работа по созданию единого исламского террористического подполья. Возглавляет организацию некий Осама Бен Ладен, предположительно находящийся на территории Британской империи. По непроверенным данным, члены этой организации умышляют на убийство Его Императорского Величества и членов императорской фамилии.
2. Хезбалла (партия Аллаха) — запрещенная экстремистская организация мусульман-шиитов, призывает к «джихаду до победы», к «священной войне», к саботажу и террористическим действиям. В 1992 году ею совершено двадцать семь террористических актов, в том числе совершена попытка подорвать нефтеперегонный завод в г. Бейрут. Местонахождение штаб-квартиры и лидер неизвестны.
3. Делегатура Варшавска — запрещенная экстремистская организация польской эмиграции, ставящая целью насильственное отделение Привисленского края от Империи и провозглашение независимой Польши. Возглавляет данную организацию некий «генерал» Мазуровский, изгнанный из Русской армии за поведение, недостойное офицера, лишенный чина капитана. Штаб-квартира находится в Лондоне, за четыре месяца 1992 года совершено шестнадцать террористических актов. Особый упор данная организация делает на пропаганду сепаратизма в Польше, в большом количестве засылает провокационные печатные материалы, изымаемые полицией и третьим отделением СЕИВК…
4. Хагана — запрещенная еврейская экстремистская организация, ставящая целью создание «независимого еврейского государства» на территории Палестинской губернии. В 1992 году совершено девять террористических актов, большой упор данная организация делает на пропаганду и на инфильтрацию своей агентуры в органы власти с последующим саботажем и провокациями. Лидер организации неизвестен, штаб-квартира предположительно находится в Лондоне
5. Красный интернационал. — запрещенная организация коммунистического толка, наследница так называемой «Партии большевиков» Ленина. Штаб-квартира находится в Швейцарии, Женева. Призывают к «коммунистической революции», к «власти рабочих и крестьян». Террористическую деятельность не ведут, основной упор делается на агитацию и разложение. Обладают значительными печатными мощностями, происхождение денежных средств, которыми располагает данная партия, неизвестно. Умышляют на государственный переворот, пытаются вести разлагающую работу в армии.
Все эти организации созданы с целью совершения тяжких и особо тяжких преступлений на территории Российской империи, в том числе антигосударственных, и в настоящее время активно совершают подобные преступления.
В то же время ряд наместников на Территориях проявляют преступное благодушие, отказываются оказывать необходимую помощь СЕИВК в выявлении и ликвидации террористических ячеек, приукрашивают складывающуюся ситуацию в отчетах, докладываемых на высочайшее решение.
Обращаю также Ваше внимание, что, по меньшей мере, у трех из пяти террористических организаций штаб-квартиры находятся в Лондоне. На территории Британской империи производится закупка оружия, взрывчатых веществ, обучение террористических групп, в данной деятельности активно принимают участие сотрудники Секретной разведывательной службы Великобритании. Все это не может происходить без ведома и одобрения правительства Ее Величества.
Испрашиваю высочайшего повеления на нижеследующее:
1. Создать постоянно действующий Чрезвычайный Антитеррористический Комитет с включением в него специалистов заграничного отдела СЕИВК, разведки Генерального штаба, разведки ВМФ, отдела специальной документации Министерства иностранных дел, заграничного департамента полиции. Данный комитет должен действовать на постоянной основе от высочайшего имени.
2. Разрешить комитету принимать решения о ликвидации лиц, чье членство в подрывных организациях установлено и которые совершили или умышляют совершить террористический акт против подданных Империи либо дружественных держав.
3. Активизировать деятельность заграничного отдела СЕИВК в САСШ и в Британской империи с целью выявления и нейтрализации лиц, причастных к расширению террористических действий на территории Империи.
4. Предложить Министерству иностранных дел значительно усилить дипломатическое давление на САСШ и Великобританию с целью прекращения указанными государствами предоставления убежища и оказания помощи антироссийским подрывным и террористическим организациям.

Докладываю на высочайшее усмотрение

Заграничный отдел СЕИВК
В.В. Путилов

Его Императорское Величество Государь Александр Пятый положил кожаную папку с докладом на стол, несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять раздражение. Пододвинул к себе серебряный поднос, отрезал большой кусок лимона, медленно и со вкусом прожевал. Немного улеглось…
Путилов… Государь прищурился, пытаясь вспомнить. Кажется, тот самый подполковник из миссии в Берлине, военный атташе, о ком немцы отзывались только в превосходных степенях. Примерно полгода назад Государь отозвал его из Берлина, присвоил чин полковника и повелел возглавить заграничный отдел СЕИВК вместо старика Юрьевского, которого проводили на пенсию. И теперь убедился — не ошибся! Если Юрьевский частенько боялся побеспокоить Государя, то Путилов наоборот — даже иногда сгущал краски в докладах. Но Государю это нравилось больше — на то и разведка, чтобы беспокоиться уже тогда, когда оснований для беспокойства еще нет. Всего полгода прошло — и уже немало сделано. Надо как-то поощрить… Государь пододвинул переплетенный в кожу блокнот, с которым не расставался, сделал пометку…
Происходящее не укладывалось в голове Государя, он просто не мог понять мотивов, которые движут этими людьми. Кому плохо живется в Империи? Кто обижен?
Мусульмане… Еще император Николай Второй после взятия Константинополя строго-настрого запретил разрушать мечети. А сейчас — даже строятся новые. В императорском конвое — третья часть мусульмане, а ведь Государь им свою жизнь и жизнь членов императорской фамилии доверяет!
Ни одному мусульманину не запрещается исповедовать свою веру. Ни один мулла, ни один муфтий не испытывают гонений и неудобств, если только не пропагандируют «священную войну». Действуют даже исламские университеты, где совершенно легально богословы изучают и толкуют Коран.
Со времени Османской империи Ближний Восток просто преобразился. Найдена нефть в огромных объемах, строятся города, железные дороги, развивается промышленность. Местное купечество ничуть не уступает российскому. Высочайшим повелением запрещен экспорт сырой нефти в САСШ и Британскую империю, теперь экспортируются только продукты ее переработки, что дает несоизмеримо больше денег. Строятся курорты, только на мелиорацию и окультуривание земель выделяется по нескольку миллиардов золотых рублей ежегодно.
Но самое главное — за все время, пока Ближний Восток находился под властью Белого царя, там не произошло ни одного крупного межнационального или межрелигиозного столкновения. Ни одного! Если на территории Британской империи то и дело кто-нибудь кого-нибудь режет — британцы большие мастера действовать по методу «разделяй и властвуй», — то Государь считал абсолютно недопустимым, когда его подданные бьют и режут друг друга. Везде стояли казаки, рядом — морская пехота и армейские части, наместники и генерал-губернаторы строго следили за порядком. Такого, как в Османской империи, когда вырезали целый народ, армян, причем с разрешения власти — и в страшном сне представить было невозможно.
Евреи — а этим-то что надо? Этих что не устраивает? Свое государство хотите, «на исконных землях» — а кто вам мешает жить и работать на этих землях сейчас?
Еще в одна тысяча девятьсот двенадцатом году высочайшим повелением провозглашена свобода совести. Очень многое для евреев сделал Петр Аркадьевич Столыпин, великий премьер, при котором гонения на евреев прекратились.
Неужели не понимают, что, если русские уйдут из Палестины, начнется бойня, которую уже никакими силами не остановить? Только Империя и ее воинские части сохраняют мир, неужели кто-то еще сомневается?
А поляки? Что за идеи про независимую Польшу — безумие покойного Пилсудского покоя не дает? То, что Варшава — столичный город, — не устраивает? То, что польские дворяне и их права приравнены к правам российских — не устраивает? Неужели не понимают, что независимая Польша — это добыча, она не сможет долго существовать сама по себе, это доказал исторический опыт. Не будет русских — придут немцы. Неужели изгнанный из армии негодяй Мазуровский более достоин управлять Польшей?
Про коммунизм — вообще даже думать не хочется. Император читал и Маркса, кстати, с большим интересом. И бред Ленина, их покойного вожака.
Кухарка может привлекаться к управлению государством — видано ли? Он, Император Всероссийский, учился с шести лет, осваивая школьную программу, потом одновременно университетскую и программу Академии Генерального штаба. Потом в армии служил, в военно-воздушных силах, дослужился до командира экипажа стратегического бомбардировщика. И то знаний не хватает, приходится постоянно учиться то одному, то другому, выкраивать, по меньшей мере, час в день для чтения научной литературы. Больше миллиарда подданных, а отец учил: император в ответе за каждого подданного перед совестью и перед Богом!
Кроме того, если кухарка будет привлекаться к управлению государством — то кто же куховарить, простите, будет?
Его сын, цесаревич Николай, — учится еще плотнее, сейчас требования другие, надо компьютер осваивать. Сам, вопреки отцовской воле, выбрал место службы — не в придворном полку, не в лейб-гвардии — в разведроте десанта! Хотя и остолоп еще тот — но в армии его уважают и любят. Лейб-гвардия, десантные и казачьи части за ним и в ад пойдут. Вот так завоевывается уважение — не притворное, а настоящее, всегда важное для Государя. А мудрость государственная и терпение, чего так недоставало цесаревичу, — они с годами, с опытом приходят…
И кухарка. У плиты стоящая. Как она может управлять Империей без малейшей капли знаний? Ведь даже чтобы управлять автомобилем, нужно учиться и сдать на права — а государство неизмеримо сложнее…
Или кто-то хочет, как в САСШ? Каждые четыре года выборы, как выборы — так какой-нибудь непристойный скандал. И хорошо, если единственный. А денег каких это стоит? Государь неоднократно встречался с президентом САСШ Фолсомом и поразился его наглости, пустоте, лживости, бестолковости и ограниченности, незнанию реальной обстановки, постоянным срывам на пустословие, попыткам угрожать. Чуть что — он обращался к советникам или они сами начинали говорить за него, даже подчас перебивали. Неудивительно — если выбрали актера синематографа управлять государством, чего же еще ждать, кроме дешевого спектакля? Как вообще можно ждать ответственности за судьбу отечества от человека, избранного на четыре года? От человека, не служившего в армии, не имеющего должного образования? Если государством управляет кагал советников — зачем тогда вообще нужен президент???
Или этот новый претендент на высочайшее кресло в САСШ — как его там… Холбрук. В армии не служил, наркотики курил, в своем штате разврат устроил — волосы вянут… И это — глава государства? Нет уж, спаси Бог, такой не преумножит — и собранное-то промотает…
А эти ленинские, большевистские призывы к поражению государства в войне? Кто-то воюет, кровь проливает, а кто-то — к поражению призывает… Что это, как не предательство? За то и убили его, нашлись патриоты, не выдержавшие…
И все-таки — идеи загранотделом предложены здравые. Урок истории — Император Николай Второй не уважал разведку и спецслужбы, не прислушивался к ним, и вот итог — едва страну не потерял! Отец, великий Император Александр Четвертый,передал ему в руки величайшую Империю в истории человечества — и его долг перед народом ее сохранить. А Господь даст — и приумножить…
Здравые, здравые идеи… И с Британией надо что-то делать…
Государь начертал несколько слов на докладе начальника заграничного отдела, заверил высочайшей подписью, потянулся к телефону…
— Графа Кочубея пригласите. Аудиенция через час…

Ударный авианосец «Цесаревич Николай»
20 мая 1992 года

Перед тем как лететь, я позвонил одному своему однокашнику по нахимовскому, узнал — Средиземноморская эскадра готовится к плановым учениям совместно с Кайзермарине в районе Африканского Рога. Но оставался один вопрос — а зачем тогда здесь «Александр Колчак». На обычные учения он не выходит — на нем базируются даже не морская пехота — отряды специального назначения! Разведка, подводные диверсанты… Тем более в составе такой мощной эскадры — едва ли не треть Черноморского флота здесь…
— Лейтенант Воронцов? — Чей-то голос отвлек меня от размышлений о бренном, вернул в реальный мир.
— Честь имею!
— Адмирал Нетесов желает вас видеть… Извольте следовать за мной! Вещи можете пока оставить здесь…
Оставив вещи в вертолете, я пошел за старшим лейтенантом, адъютантом адмирала. Кажется, я его раньше уже где-то видел…

Контр-адмирал Нетесов Константин Павлович — высокий, худой, с аккуратно приглаженными усиками и пробивающейся на висках сединой, в свое время служил под началом моего дедушки, часто бывал у нас и в Севастополе, и в Санкт-Петербурге. Тем не менее ждать каких-либо послаблений по службе от него не приходилось. Вот и сейчас — я молча стоял по стойке «смирно» под изучающим взглядом контр-адмирала уже пару минут…
— Хорош, хорош… — наконец пророкотал адмирал густым басом, который несколько не сочетался с его внешностью, — хорош азард. Наслышаны о ваших похождениях, наслышаны…
Наученный общением с дедушкой и с преподавателями в училище, я молча стоял под начальственным взглядом. Если командир что-то говорит — это не факт, что он обращается к тебе и ждет ответа…
— Как служить намерены?
— Так, чтобы не позорить честь рода Воронцовых и русского флота, господин контр-адмирал! — резко, даже излишне резко ответил я, спектакль этот меня уже начал раздражать…
— Достойно, достойно… Случайно, Николай Воронцов не ваш родственник? — как бы невзначай осведомился адмирал Нетесов, хотя ответ на этот вопрос прекрасно знал…
— Это мой прадедушка, господин контр-адмирал!
— Тогда служите так, чтобы быть достойным его памяти, молодой человек! — резко закончил адмирал и вдруг… улыбнулся.
Несколько отлегло и у меня…
— Где именно желаете служить?
— На «Александре Колчаке», господин контр-адмирал! Я бывал на нем и не раз!
— Специальность?
— Разведка!
— Вообще-то ваш grandpapa изволили телеграфировать насчет вас из столицы… — задумчиво произнес адмирал, потерев рукой чисто, до синевы выбритый подбородок, — и дали мне недвусмысленный намек надолго назначить вас в наряд по кухне… Но… в конце концов… и мы когда-то были молодыми… Желаете на «Александр Колчак» — извольте…
Адмирал прошелся по кабинету, зачем-то остановился перед глобусом, стоящим в углу на малахитовой подставке…
— В распоряжение капитана первого ранга Никонова!
— Есть, господин контр-адмирал! — отчеканил я.
В дверь негромко постучали; не дожидаясь ответа адмирала, в каюту зашел адъютант, остановился у самого порога…
— Господин контр-адмирал… Командор, граф Теодор фон Белов с «Маркграфа Гессенского» испрашивают разрешения отдать визит…
— Телеграфируйте. Контр-адмирал Нетесов будет рад принять графа фон Белова на борту «Цесаревича»…

Десантный корабль «Адмирал Колчак»
20 мая 1992 года

— Автомат для подразделений особого назначения «АСМ» «Морской Лев», производится с 1990 года на Тульском Императорском оружейном заводе. Предназначен для ведения огня как в воздушной среде штатными боеприпасами, так и в водной специальными патронами-стрелами. Совместим с штатным подствольным гранатометом, штык-ножом, любыми видами прицелов. Дальность эффективного огня в воздухе до пятисот метров, в водной среде…
— Достаточно, достаточно… — штабс-капитан по адмиралтейству Изварин махнул рукой, — я знаю, что в Санкт-Петербургском нахимовском теорию дают хорошо. А стреляете вы так же хорошо, лейтенант?
— Разрешите, господин штабс-капитан?
— Действуйте…
Тир для пристрелки оружия и стрелковых упражнений на «Адмирале Колчаке» был небольшой — всего двадцать пять метров и всего шесть кабинок для стрельбы. Я занял крайнюю, включил подсветку, выставил мишень, естественно на самую максимальную дальность. Да и какая тут максимальная дальность — камнем докинешь…
Примерился к автомату — конечно, не свой, заказной и лично пристрелянный казачий «АК» — незнакомый автомат с незнакомым балансом. Цевье, например, вынесено совсем далеко и магазин тоже — без тренировки с завязанными глазами не сменишь. Но для такой дальности — пустяк…
Прицелившись в черную точку по центру мишени, я задержал дыхание и аккуратно дожал спуск. Автомат выплюнул короткую очередь, отдача показалась мне немного резче, чем в «Калашникове» — но все три пули пришли туда, куда я и ожидал — не вышли за пределы «восьмерки»…
— Талант есть…
— Разрешите, господин штабс-капитан…
— Извольте, лейтенант…
Я достал из сумки, которую бросил на входе в тир, свой «АК», пристегнул магазин. Огляделся, поднял валявшуюся в углу небольшую жестянку, кажется из-под оружейной смазки…
— Разрешите? — указал на дверь.
...
Вместе со штабс-капитаном вышли на палубу, залитую ярчайшим солнцем, неспешно отошли на самый край от стоящих в ряд на палубе вертолетов…
— Без команды, господин штабс-капитан, — я протянул своему непосредственному командиру жестянку, — бросьте…
— Без команды? — усомнился Изварин. — А попадете, лейтенант?
— С первого выстрела. Шампанского. Дюжина. В офицерском клубе. После похода.
— Принял! — Глаза штабс-капитана Изварина загорелись азартным огнем, он взял жестянку, отошел шагов на пятнадцать. — Готовы?
Я вскинул к плечу автомат, застыл в стойке, примерно напоминающей стойку, которую принимают при стрельбе по тарелочкам…
— Готов!
Штабс-капитан Изварин бросил на двенадцатой секунде — помариновал изрядно, — причем бросил не вверх, а скорее вперед, что делало выстрел еще сложнее. У края палубы уже столпился технический персонал, люди из палубных команд, понаблюдать за бесплатным представлением — но я не обращал на них внимания, я вел стволом автомата за еле видной блесткой проклятой жестянки…
Самое главное при такой стрельбе — уловить то самое, почти неуловимое мгновение, когда предмет начинает падать. Перед этим он на долю секунды как бы замирает в воздухе — и вот тут надо стрелять. Если стрелять по летящей банке — неважно, вверх она летит или уже вниз, — попасть можно, только если соблаговолит фортуна…
Уловив момент, когда жестянка — размером она казалась не больше мухи — солнечным зайчиком застыла на мгновение над спокойной водной гладью, я нажал спуск. Автомат привычно дернулся — и зайчик метнулся словно бы в небеса, подстегнутый пулей.
Попал…
— А-а-ставить! — донеслось сзади, бас говорившего своей тональностью и мощью походил на низкий корабельный гудок.
Я обернулся — позади, рядом со штабс-капитаном, стоял дородный бородатый офицер в форме капитана первого ранга. На меня он не обращал ни малейшего внимания…
— Штабс-капитан Изварин, что это за стрелковые экзерциции на палубе?! Где порядок?! Извольте объясниться!
— Пополнение принимаем, господин капитан!
— Пополнение… А тира и спортзала для этого уже недостаточно?
— Никак нет, господин капитан!
— Эх, Изварин… — вдруг сменил тон капитан, — не дослужиться тебе до черных орлов вместе с твоими супостатами… Попал хоть?
— Попал, господин капитан! Я… На дюжину шампанского….
— Куда его планируешь?
— В первый экипаж, там недокомплект сейчас…
— В первый? Там же севастопольские все.
— Ну, вот и проявит господин лейтенант свою силу воли, как только что проявил свои способности к стрельбе… — недобро усмехнулся штабс-капитан…
— Вам служить… Гильзы подберите только…

Десантный корабль «Адмирал Колчак»
Вечер 20 мая 1992 года

Поскольку «Адмирал Колчак» из авианосца был переоборудован в десантный корабль, условия существования матросов и младшего офицерского состава были на нем… не особо хорошими. Тем более что сейчас на корабле располагалось значительно больше личного состава, чем было предусмотрено проектом. И если на новейшем «Цесаревиче Николае» младшие офицеры жили в каютах по два человека, то на «Александре Колчаке» на той же самой площади стояли две «двухэтажные» койки — как в нахимовском. Ну да ладно, мне не привыкать…
Из моего нового экипажа пока никого на месте не было. Поэтому я спокойно зашел в каюту, разместил в свободной тумбочке свои вещи, повесил на место автомат и стал ждать своих новых сослуживцев. Учитывая, что на Черноморском флоте служили в основном бывшие гардемарины Севастопольского нахимовского училища, ничего хорошего от вечерней встречи мне ждать не приходилось…
Новые мои сослуживцы появились через полтора часа. Услышав шум в коридоре, я подобрался — и почти сразу же дверь распахнулась. Высокий чернявый здоровяк в форме, как и у меня — с лейтенантскими погонами, изумленно застыл в дверях, загородив остальным проход…
— Никак господин Воронцов собственной персоной… — не предвещавшим ничего хорошего тоном начал он.
— Он самый, господин Халеми, прошу любить и жаловать… — Я одним неуловимым, отточенным годами тренировок в учебке движением соскочил с верхней койки, издевательски поклонился…
Самое худшее, что может быть. Али Мехмет Халеми, уроженец Константинополя, учился он на том же потоке, «что и я» — только я во второй роте, он — в четвертой. Хулиган и заводила, если от кого и можно было ждать неприятностей — так это от него. Мою историю с переводом он, безусловно, помнил. И, несмотря на то что ему, как и мне, стукнуло уже двадцать семь… честь родного училища он попытается отстоять…
Али сделал шаг вперед и в сторону, пропуская еще двоих орлов, учившихся, видимо, там же, но на курс или два младше — их я не помнил…
— Какими ветрами вас занесло на наш флот со столичных высей… — Али сделал еще один шаг вперед. От моего внимания это не укрылось, и я покрепче схватился за дужку кровати — в ночных разборках в учебке я активно участвовал и все приемы еще помнил. Али мгновенно просек ситуацию и понимающе улыбнулся…
— Попутным, Али, попутным… — миролюбиво сказал я, — если хочешь устроить собеседование по вопросам чести, изволь. Но — когда вернемся из похода…
— Так, значит, ты и есть тот самый восьмой, кто устроил цирк-шапито на палубе, как в ковбойском синематографе?
— Я и есть ваш восьмой номер. Имеешь что-то против?
Смуглое лицо Али искривилось в улыбке, блеснули белоснежные зубы…
— А ты знаешь — ничего. Восьмой — так восьмой…

Царское Село
20 мая 1992 года

Граф Павел Владимирович Кочубей, премьер-министр Российской империи вот уже пять последних лет, слегка опоздал на аудиенцию к Государю — не рассчитал с дорожными пробками, сущим питерским проклятьем. Звонок застал его на Певческом мосту, в Министерстве иностранных дел, и пока его автомобиль пробивался через заторы старых улиц — времени прошло много…
Не дожидаясь, пока охрана выпустит его из машины, граф Кочубей сам изо всей силы толкнул массивную дверь бронированного «Хорьха», подхватил под мышку папку, почти бегом начал подниматься вверх по ступенькам…
В Александровском дворце было, как и всегда, тихо, почти безлюдно, даже торжественно — и в то же время уютно. Пахло духами «Русская кожа», специально для русского двора производимыми в Нормандии. Адъютант Государя ждал премьера у подножия лестницы — как всегда серьезный, безмолвный и сосредоточенный. Не говоря ни слова, он повел графа через анфиладу комнат второго этажа. Прикинув маршрут, которым они шли, Кочубей догадался, что Государь примет его в своей любимой охотничьей комнате…
Государь стоял у окна, в своей любимой форме казачьей стражи — простой и удобной, без единого знака отличия. Заслышав шаги, он обернулся…
— Ваше Величество… — поклонился граф, как это было предписано этикетом. Государь махнул рукой.
— Будет, Павел Владимирович, будет… Скоро двадцать первый век, не стоит обращать внимание на церемонии. Тем более вам…
— Церемония — повивальная бабка могущества… — проговорил премьер.
— Могущества нам не занимать, божьей милостью и трудами нашими. Присядем?
Премьер обратил внимание, что на столике в углу кабинета их ожидал чай — любимый чай премьера, грузинский, крепкий, черный как деготь. Государь обладал превосходной памятью и помнил привычки и маленькие слабости своих приближенных, равно как и многое другое…
— Павел Владимирович… Вы читали доклад заграничного отдела, копия его должна была быть доставлена вам вчера фельдъегерем. Я хотел бы знать ваше мнение…
Кочубей задумался, отхлебнул ароматную, обжигающую, горчащую жидкость из фарфоровой чашки, тщательно продумывая ответ. Доклад он считал скандальным, предложенные меры — несвоевременными…
— Ваше Величество… Доклад я прочитал. Господин Путилов… немного сгущает краски… Вероятно, он… только входит в курс дел… поэтому и предлагает такие… опасные решения… Я считаю, что выводы в докладе чересчур… поспешны. Мы не должны поддаваться на провокации.
Государь поставил недопитую чашку чая на столик, в упор взглянул на премьера.
— Давайте разберемся по существу. Приведенные в докладе цифры террористических актов и погибших в них людей — они соответствуют действительности?
— Вообще-то соответствуют… Но нужно принимать во внимание то, что если взять в пример происходящее в Африке… или ситуацию с мусульманами в северных районах Индии — мы можем сказать, что на Ближнем Востоке ситуация не катастрофическая…
— И я хочу принять необходимые меры к тому, чтобы она не стала катастрофической, Павел Владимирович! — перебил его Государь. — Я прекрасно знаю ситуацию и в британских и в германских владениях. Но для меня гибель даже одного моего подданного от рук террористов — недопустима. То, что происходит на Ближнем Востоке, ставит под сомнение нашу способность управлять этими землями и вести их к процветанию. Мы не можем проявить слабость, Павел Владимирович, и не можем, не имеем права потерять то, что приобретено свершениями поколений наших предков. Поэтому сегодня я высочайшим указом утвердил программу чрезвычайных мер, предложенную заграничным отделом.
Премьер чуть заметно вздрогнул — на такое быстрое и жесткое решение он не рассчитывал.
— Но что скажут британцы и САСШ? Не воспримут ли они это как агрессию против их суверенных прав?
— Происходящее уже является агрессией против суверенных прав — наших, российских, суверенных прав. Российская империя не содержит бандитов и террористов, не продает им оружие, не натравливает их на соседние государства, не претендует ни на чьи земли. Мы вправе ожидать такого к себе отношения и со стороны других держав. Не забывайте, что положения Берлинского договора по сеттльментам истекают через восемь лет, продление их мы вполне можем поставить под вопрос. Вы помните заслуги Петра Аркадьевича на вашем посту перед государством Российским? — внезапно сменил тему Государь.
— Да, помню… Конечно же…
— Его заслуги велики и неоспоримы. Благодаря ему — именно ему и никому другому — Империя существует до сих пор. Но помнить нужно и другое — мы были на краю пропасти. Мой предшественник, император Николай Второй, своей нерешительностью и боязнью жестких мер едва не погубил страну, собранную десятками поколений наших предков. И это мы тоже должны помнить, Павел Владимирович, хорошо помнить…

Средиземное море
Ночь на 21 мая 1992 года

Пограничный сторожевой корабль «Быстрый» был небольшим, построенным по новому проекту всего пять лет назад. Длина примерно двадцать метров, элегантные обводы корпуса, высокая рубка. Больше всего он походил на одну из частных дорогих яхт, строившихся на южных верфях Империй во множестве, если бы не серо-стальной цвет и Андреевский флаг на флагштоке — от яхты почти не отличить. Еще от яхты он отличался спаренным крупнокалиберным пулеметом на носу. Больше вооружения на нем не было…
Капитан пограничной стражи Головин, вышедший на ночное патрулирование из порта Бейрут, всматривался в непроницаемую мглу, окутывающую рубку, крепко сжимал штурвал. Сегодняшняя ночь была особенно темной — разбойной, — все небо затянуто облаками, качка не слишком сильная, но… неспокойно как-то. Вся надежда на радиолокатор и эхолот, над которыми склонился боцман Деревенько; его лицо, освещаемое зелеными отсветами экранов приборов, было напряженным и сосредоточенным. Нелегко вести корабль в открытом море только по показаниям приборов, да еще и недалеко от береговой черты, где есть немалые шансы сесть на мель. Но капитан знал — пока его боцман у приборов, на мель не сядем и ни с кем не столкнемся…
Почему капитан вышел в ночное патрулирование, он и сам не знал. Предчувствие… Нынешняя ночь была как раз такой, которая нужна контрабандистам. На своих древних азу, оснащенных мощными подвесными моторами, они сновали туда-сюда, перевозили контрабанду, оружие, наркотики. Даже сорока пяти узлов скорости сторожевика порой оказывалось недостаточно, чтобы перехватить злоумышленников. Но капитан Головин, по признанию коллег и начальства, обладал редкостным даром предсказывать действия контрабандистов: он прекрасно знал территорию патрулирования и не гонялся за контрабандистами, а подкарауливал их и выходил на перехват. И еще одним был известен капитан Головин — взяток он не брал. Совсем…
— Внимание! Прямо по курсу! Двенадцать кабельтовых! Неизвестное судно!
— Перехват?
— Нет. Это крупнотоннажное судно…
Капитан поднес к глазам бинокль — горизонт был пуст…
— Где судно?
— Прямо по курсу, две мили, расстояние сокращается!
Да что же это такое происходит…
Море было относительно спокойным…
— Кондуктор Хамани, примите управление судном… — бросил капитан третьему находившемуся в рубке офицеру.
— Кондуктор Хамани управление принял, — спокойно сказал молодой офицер, принимая штурвал…
Капитан вышел на палубу, на ощупь привычно переключил бинокль на режим ночного видения, поднес прибор к глазам — и чуть не упал за борт! Прямо на них шло, разрезая форштевнем водную гладь, крупнотоннажное судно, судя по огромным, выступающим над палубой полусферам — газовоз, предназначенный для перевозки сжиженного природного газа. На нем, в нарушение всех возможных правил судовождения, не было зажжено ни единого ходового огня!
— Да они что там, белены объелись…
Капитан вломился в рубку «Быстрого», едва не упав, схватил микрофон громкоговорительной установки, крутанул переключатель, выводя звук на полную мощность…
— Капитан судна прямо по курсу! — громыхнуло над морем. — Говорит капитан российского сторожевого судна! Вы грубо нарушаете правила судовождения, идете без ходовых огней! Немедленно заглушите двигатели, приготовьтесь принять на борт досмотровую группу! Вы в российских территориальных водах!
Капитан переключил связь на международную частоту, ответа не было…
— Расстояние?
— Четверть мили, сокращается!
— Начинай маневр уклонения, доложи в штаб о чрезвычайной ситуации!
— Есть!
Капитан снова вышел на палубу, поднес к глазам бинокль. Неизвестное судно было уже совсем близко, на палубе наблюдалось какое-то шевеление. Головин вгляделся изо всех сил — казалось, что несколько человек устанавливают на палубе какие-то приборы…
Оставалось только одно — капитан выдернул из кобуры на поясе ракетницу, нажал на спуск. Ярко-красная молния рванулась вверх, разрезая непроницаемый мрак восточной ночи. Может, хоть так они увидят и отреагируют…
И неизвестные отреагировали — но совсем не так, как ожидал капитан. Словно две шаровые молнии одна за другой рванулись с борта неизвестного корабля. Через две секунды они превратили российский сторожевик в пылающие обломки, еще через пятьдесят секунд неизвестный корабль протаранил обломки носом, окончательно потопив их. Но унтер-офицер Хамани, до конца не выпускавший из рук штурвал, доложить на базу о ЧП все-таки успел…

Десантный корабль «Адмирал Колчак»
Ночь на 21 мая 1992 года

— Витька Маркелов?
— На «Александре Четвертом». Уже лейтенант.
— А Водопляс?
— Водопляс… — Али усмехнулся, видимо вспоминая, как они подрались на первом курсе, серьезно подрались, с разбитыми в кровь лицами и выбитыми стеклами, так что стоял вопрос об исключении обоих — Водопляс, как и ты, предателем оказался, на Балтике служит… — Какой я тебе предатель…
Договорить мы с Али не успели — бритвой по нервам резанул звук корабельной сирены. Боевая тревога…
— Учения, что ли… — Али встал, недоуменно посмотрел на часы: — Всем на местах оставаться! Я сейчас проясню…

— Меньше получаса назад штаб Бейрутской базы получил доклад от пограничного сторожевика «Быстрый» о неизвестном крупнотоннажном судне, идущем без ходовых огней и ведущем себя подозрительно. Почти сразу же после доклада «Быстрый» исчез с экранов радаров, попытки установить с ним связь успехом не увенчались. Последнее, что передали по связи — что по ним открыт огонь. Неизвестное судно сейчас приближается к порту Бейрут, находится от него на расстоянии в двадцать морских миль. Мы к нему ближе всех.
— Судно установили? — густым, прокуренным басом пророкотал каперанг Никонов.
— Судя по отметке — газовоз «Эдинбург», ходит под флагом Великобритании. Дедвейт сто тысяч. Вышел из порта Бейрут два дня назад, груженым, портом назначения указан Амстердам…
— Так какого черта он возвращается? — взревел капитан. — За такое время он нигде не мог разгрузиться и уж тем более — дойти до Амстердама. Объявить боевую тревогу, готовьте вертолеты и абордажную команду! Поднимайте разведывательный беспилотник!
Капитан повернулся на своем кресле, настроил находившуюся под рукой рацию на международную частоту…
— Вниманию капитана судна «Эдинбург»! Вы открыли огонь по судну Российского военно-морского флота! Приказываю лечь в дрейф, прекратить сопротивление, приготовиться к принятию досмотровой группы! При оказании сопротивления будет применяться оружие!
Ответом было только шипение помех…

Боевая тревога…

Лихорадочно проверяемое снаряжение, матерный рык командира. Грохот сотен ног по стальным переборкам корабля. Разрезающие тьму прожектора. И какое-то… чувство в груди, странное, будто сейчас прыгнешь в пропасть — и обязательно вернешься.
Боевая тревога…
Мы уже собрались на освещенной мощными прожекторами палубе, в полном боевом снаряжении для десантно-штурмовой операции. Четыре боевых экипажа, тридцать два человека, готовые к выполнению любой боевой задачи. На меня, как на восьмого номера, помимо стандартной выкладки нагрузили еще и рацию, не слишком тяжелую, но все же. И сейчас, стоя последним в строю, я слушал переговоры в эфире, закрепив на ухе наушник. Тот радиообмен, что я слышал, наводил на скверные мысли…
— Внимание всем! Начальник лоцманского центра порта Бейрут вышел на связь с бортом «Эдинбурга» и получил внушающий серьезные опасения ответ! 
— Внимание всем! Разведывательный вертолет обстрелян с борта «Эдинбурга» и сбит! Цель ведет себя враждебно, повторяю — ведет себя враждебно! На приказы остановиться не отвечает! 
— С борта «Цесаревича» поднялась авиагруппа,  РВПминута тридцать! 
— Абордажная группа готовится высадиться на палубу «Эдинбурга»! Прошу до команды огня по «Эдинбургу» не открывать! 
— Вас понял, докладывать о малейших изменениях обстановки! 
— Есть! 
Штабс-капитан Изварин, так же, как и мы, одетый в черную боевую униформу, с оружием, был немногословен…
— Господа, в пяти морских милях от нас находится британское судно — газовоз, идущее к Бейруту с неизвестными целями. Судя по данным разведки — груженый. С борта судна ведется огонь, сбит разведывательный вертолет, потоплен пограничный сторожевик. Наша задача — взять судно под контроль, зачистить его и не допустить входа в порт Бейрута. Оружие применять по усмотрению, но осторожно — угроза взрыва танков со сжиженным газом. При высадке быть готовыми к серьезному противодействию! Вопросы?
— Никак нет, господин штабс-капитан! — синхронно рявкнули мы…
— Тогда — с нами Бог, господа! По машинам!
— С нами Бог, за нами Россия! — слитно донеслось из чрева уже раскручивающих лопасти «Сикорских».
— С Богом…

Вертолеты неслись над морем неотвратимо и стремительно, друг за другом, словно русские гончие, что видят впереди зверя и выкладываются в последнем рывке. Мир для меня свелся к гудящему, вибрирующему мелкой дрожью, тускло освещенному чреву вертолета. Все как во время выпускного экзамена, когда нас ночью выбрасывали с вертолета в Финском заливе недалеко от берега, и добирайся до Кронштадта как хочешь — но будь любезен прибыть на построение в установленное время. Сейчас же в руках был намертво зажат автомат, и это была не игра…
— Готовимся к штурмовому десантированию!
Опасное решение — хотя приказы командира не обсуждаются, но все равно опасное. Штурмовое десантирование — это прыжок с небольшой, несколько метров, высоты на неосвещенную палубу корабля. Без веревки, безо всего. Бросок навстречу неизвестности…
В открытый десантный люк вертолета врывался ветер, у люка на откидном сиденье сидел снайпер, уже закрепивший в пулеметной турели свою «Стрелу» с тепловизорным прицелом. Хотя все понимали — стрелять по «Эдинбургу» нельзя, одна пуля, пробившая танк со сжиженным газом, и от нас не останется даже пепла — но так как-то… надежнее, что ли…
— До цели одна миля! Заходим с кормы!
И тут в гарнитуре рации набатным звоном разорвалась чужая речь. Чужая — несмотря на то, что говорили по-русски…
— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного… 
— На, послушай! — Я протянул Али гарнитуру рации.
— Мы, муджахеддины Фронта исламского освобождения, требуем от русских собак навсегда убраться со святой земли Мекки и Медины! Все, что сегодня свершится, будет последним предупреждением неверным псам, держащим в рассеянии и неверии многие миллионы мусульман! Аллаху Акбар!!! 
— Вниз! — заорал Али, перекрывая даже рев вертолетных двигателей; турок и мусульманин, он прекрасно понял, что произойдет дальше. — Вниз, к воде! Разворачивай вертолет!
Винтокрылая машина резко нырнула вниз и вправо, прижимаясь к воде — и тут горизонт осветился ярчайшей вспышкой — словно ночь легким мановением волшебной палочки превратилась в распятый солнечными лучами день. Испугаться я не успел — через секунду ударная волна швырнула многотонный вертолет как пушинку…

Бейрут, госпиталь ВМФ
25 мая 1992 года

Сознание вернулось внезапно, неожиданно. Сначала появился свет — белый, немилосердно режущий глаза. Умом я понимал, что где-то лежу и глаза мои закрыты, — но свет все равно слепил меня, и не было от него спасения…
Стараясь отвернуться от этого света, я замотал головой, сморщился от резкой боли. Рядом кто-то крикнул: «Доктор! Доктор!» — но этот крик прозвучал, словно откуда-то издалека. Я хотел открыть глаза, посмотреть, где я и что со мной, но не смог — снова отключился, погрузился в спасительную тину беспамятства…
Второй раз я пришел в себя уже через час — на сей раз уже окончательно и бесповоротно. Время уже клонилось к закату, судя по лучам солнца, бьющим в палату через окно…
На сей раз я просто открыл глаза — я уже помнил, что произошло, прекрасно помнил. Помнил и ночное построение на палубе, и рев турбин «Сикорского», несущегося к захваченному газовозу, и слепящий свет, который, казалось, был виден не через иллюминаторы, а через броню. Не знал я только одного — кто из наших остался в живых…
Повернув голову, я убедился, что по крайней мере один человек из моего нового экипажа точно жив — на соседней кровати, в больничной пижаме, поддерживая правой рукой закованную в лубок левую, сидел Али в боевой раскраске. В боевой раскраске — вся его физиономия представляла собой живописную картину из синяков, порезов и пятен йода. Заметив, что я повернул голову, Али соскочил с кровати, наклонился надо мной…
— Саня? Ты узнаешь меня…
— С трудом… — прокаркал я, слова буквально продирались через распухшее и пересохшее горло, — пить…
Вода была теплой, графин целый день простоял на тумбочке — но вкуснее воды я не пил давно…
— Турок… Ты что…
— Отдыхаю на больничной койке вместе с тобой. Кстати — ведь ты меня из тонущей вертушки вытащил, не помнишь? За мной должок…
— Я? — В голове была пустота, единственное, что помнилось, это яркий, выжигающий глаза свет, лучи которого пронзали иллюминаторы вертолета подобно мечам….
— Ты, Ворон, ты. Мы последние выбирались, вертушка уже под водой была, а у меня с рукой — сам видишь. Ты меня и вытащил…
— Не помню ни хрена…
— Вспомнишь. Всех нас прилично шарахнуло, правда, сейчас в госпитале только мы двое и остались. Остальные долечиваются…
— Ладно. А что вообще произошло?
— Они взорвали газовоз. Поняли, что до Бейрута им не дойти, и взорвали его прямо в море. Хорошо еще, что вертолеты у самой воды были, если бы ударная волна достала нас на высоте — сейчас бы мы с тобой не разговаривали…
— Так, получается, это ты нас всех спас?
— Да брось… Так вот — шарахнуло так, что достало «Колчак». Там все чуть с ног не попадали. Выслали спасательный вертолет, подобрали нас — нашли почти сразу. Вверху эскадрилья была, они с «Цесаревича» поднялись, их тоже ударная волна достала. В общем — вытащили нас и сразу в госпиталь…
— А где эскадра? Мы же на учения шли?
— Эскадра ушла на учения, они уже в районе Африканского Рога. А «Колчак» здесь, на траверзе болтается… Я слышал, нас временно на берег, в Бофор списывают…
— С нашими что, с экипажем?
— Аллах миловал — только двоих потеряли. А в нашем экипаже все целы. Вертолет сразу в воду швырнуло. Взрыв такой был, что зарево даже с Бейрута хорошо видно было…
— Слушай, Али… — Мысли метались в голове, сформулировать вопрос было сложно, — скажи, какого черта им надо?
Но Али меня прекрасно понял…
— Есть разные люди, Ворон… Раньше у нас была своя страна, были султаны, беи… Сейчас этого нет — но есть Империя, которой служил мой отец и которой служу сейчас я. Многих это устраивает — но не всех. Есть те, кто готов проливать кровь братьев своих по вере. Есть и заблудшие души… Я вижу то, что я вижу — что русские не хотят вражды, что меня, внука офицера враждебной вам армии, приняли в армию, что я стал офицером, что моя сестра учится в русском университете. Что никто не запрещает нам молиться своим богам и почитать своих предков. Но не всех это устраивает. Я не знаю, как это объяснить…
Это действительно не объяснить нормальному человеку и нормальными словами… 
— Мир? — Я протянул руку своему командиру экипажа, и он крепко пожал ее.
— Мир! Кстати, тут тебя письмо дожидается, в красивом голубом конверте. Я не набрался смелости его вскрыть и оставил до тебя…
Я резко дернулся, так резко, что помутилось в голове…
— Спокойно, спокойно… — Али вложил конверт мне в руки. — Сам вскроешь или помочь?
— Иди ты…

Моn sher, наконец-то я тебя нашла. Твой grandpapa наотрез отказывался говорить, где ты, но от меня не спрячешься, ты же знаешь.
По городу ползут ужасные слухи относительно того, что произошло там у вас. Papa был просто в ярости, когда ему доложили. Не хочу думать о плохом, не хочу верить предчувствиям, напиши так скоро, как только сможешь. Со мной все хорошо, грызу гранит науки и вымаливаю прощение. Пиши на адрес Кэти, она передаст.
К.

Я поднес письмо к носу, вдохнул тончайший, едва уловимый аромат дорогих духов. «Опиум» — ее любимые духи…
— Наверняка от дамы, где-нибудь в Петербурге тоскующей по своему возлюбленному…
— Тебя на дуэль давно не вызывали? Слишком длинный нос у тебя…
— Какие дуэли, я же… — Али оборвал мысль, — а вообще, знаешь… Нам надо что-то решать, кто как — а я в этом сраном госпитале долго оставаться не собираюсь…
— И тем не менее придется, сударь… — голос от двери возвестил о приходе доктора, — вставать вам тоже никто не разрешил…

Секретно 
ЕИВ лично в руки

Тема: обстановка на Восточных территориях
...
Обстановка на Восточных территориях, входящих в состав Империи, характеризуется постепенным ростом напряженности, террористических и криминальных проявлений. Начиная с января сего года, специальной группой под моим руководством на месте проведен ряд мероприятий по изучению причин и возможных последствий нарастания террористической угрозы. Проведенными мероприятиями установлено следующее:
1. Террористическое движение, ранее разрозненное, в последнее время значительно консолидировалось. На Восточных территориях действует крупная шпионско-террористическая сеть, спонсируемая из-за рубежа. Отдельные группировки являются лишь ее звеньями и, несмотря на некоторые расхождения во взглядах, получают ассигнования и руководство из единого центра. Ассигнования заключаются в передаче денежных средств, оружия и информации, в обучении террористов на территории других стран, в предоставлении им убежища, в том числе на территории сеттльментов.
2. Вызывает особое опасение тот факт, что в террористические действия вовлекается молодежь, средний возраст задержанных участников террористических группировок двадцать пять лет. Это связано с тем, что в отличие от старшего поколения молодое поколение не помнит жизнь, какой она была в доимперский период. Все возведенные сооружения, все блага, которыми она пользуется, она воспринимает как должное. Лидеры террористов умело разжигают межнациональную, межрелигиозную ненависть и сепаратистские настроения. При этом зачастую основным объектом нападения служат не русские, а евреи либо представители других арабских народностей.
То связано с тем, что места проживания русских охраняются казачьей стражей и многие русские на Территориях имеют боевое оружие. В этом случае присутствие русских войск преподносится как фактор, мешающий расправиться со своими давними врагами.
3. Положительным моментом является то, что сочувствие к сепаратистам проявляет в лучшем случае каждый пятый житель Восточных территорий, а во многих местах их поддержка, активная или пассивная, ограничивается десятью и менее процентами населения. Таким образом, если мы поддадимся на настойчивые предложения САСШ и Великобритании организовать народное волеизъявление по вопросу дальнейшего статуса Восточных территорий — большинство населения выскажется за дальнейшее их пребывание в составе Российской империи. С другой стороны — даже поддержки каждого десятого жителя территорий достаточно для поддержания террористической активности на опасном для государства уровне. Данные сведения были собраны в ходе длительной и серьезной работы на «арабской улице» и могут считаться достоверными.
4. Вопросы вызывает тот факт, что одновременно с ростом террористической активности в средствах массовой информации САСШ и Великобритании проводится серьезная агитационная кампания, имеющая основной целью вызвать сочувствие к целям и задачам террористов, представить их в роли «борцов за свободу» и способствовать отделению Восточных территорий от Империи на тех или иных условиях. Также в СМИ содержатся недопустимые выпады против самодержавной власти, предоставляется слово лицам, бежавшим из Российской империи от уголовного преследования. Несмотря на то что Российская империя не находится в состоянии войны с САСШ или Великобританией, такие их действия носят явно враждебный и антироссийский характер.
5. Одновременно с количеством за последнее время выросла и общественная опасность совершаемых террористических актов. Если во второй половине восьмидесятых годов акции обычно проводились против отдельных должностных лиц гражданской администрации либо армейских чинов, то сейчас львиная доля терактов совершается в крупных городах и направлена на создание атмосферы страха и дестабилизацию ситуации в целом. Также имеют место попытки террористических атак на ключевые узлы инфраструктуры, прежде всего гражданской.
6. Последний террористический акт, предотвращенный благодаря действиям ВМФ и морской пограничной стражи, ранее немыслим и означает выход террористической угрозы на принципиально новый уровень. Захват груженого судна — газовоза и попытка взорвать его в морском порту Бейрута при успешном доведении этого замысла до конца означали бы гибель не менее ста тысяч человек, полное разрушение всей инфраструктуры порта и разрушение части города. Таким образом, работа всей нефтяной и нефтеперерабатывающей индустрии Восточных территорий была бы приостановлена на неопределенное время, а государству Российскому был бы нанесен миллиардный ущерб.
Для недопущения новых террористических атак и ликвидации террористической сети прошу высочайшего повеления на нижеследующие действия:
1. Немедленно начать вооружение казачьих войск на Восточных территориях за счет казны по нормативам военного времени.
2. Ввести на всех Восточных территориях режим чрезвычайного положения и длить его до высочайшего повеления об отмене.
3. Блокировать территорию британских сеттльментов силами армейских частей, организовать строжайший досмотр всех людей и грузов при входе и выходе с территории сеттльментов.
4. В районах, где наблюдается наибольшая активность экстремистских элементов, отстранить от управления гражданскую администрацию, ввести военное управление. Рассмотрение дел, связанных с умышлениями против государства, передать в ведение судов военного трибунала и вести их рассмотрение в ускоренном порядке.

Остаюсь верным Вашему Императорскому Величеству
Товарищ министра внутренних дел
К. Цакая.

С пунктом 1 согласен, но только по легкому вооружению.
Остальное считаю преждевременным.
Александр.

Каха Цакая… Этот человек, назначенный еще императором Александром Четвертым, вот уже девятнадцать лет был товарищем министра внутренних дел, пережив на своем посту трех министров. В либеральной западной прессе его называли «цепным псом Империи» и «душителем свободы». Может, это и так. Но при всем при этом он был великолепным аналитиком и опытнейшим руководителем, способным координировать действия спецслужб в самых патовых ситуациях. Получив от Государя согласие только по первому пункту своих предложений, он немедленно начал действовать. Причем легким вооружением он счел то, что можно унести или увезти на себе, а не только стрелковое вооружение. Поэтому весь конец мая казаки усиленно вооружались. Кроме стрелкового оружия и боеприпасов — а их выдавали по требованию, столько, сколько нужно, — Цакая распорядился выдать и многое другое — крупнокалиберные пулеметы, автоматические гранатометы, безоткатные орудия и даже зенитные установки ЗУ-23-2 на колесном ходу. Наверное, это и стало решающим фактором, предопределившим дальнейший ход событий…

Бейрут, крепость Бофор
06 июня 1992 года

Любой человек, кто первый раз попадал в крепость Бофор, не мог сдержать своего восхищения древним величием ее стен. Удивительно, но русская армия, организуя в этом районе сильно укрепленный район, умудрилась оставить в своем подлинном величии каменные стены крепости — только лес антенн над замком и стоящие на крутых склонах ряды боевых машин говорили о том, что сюда пришли новые времена…
Доктор кряхтел, недобро хмурил брови — но, в конце концов, дал нам «добро» на продолжение службы. Меня должны были выписать еще три дня назад — но я решил дождаться Али и ехать к новому месту службы вместе. Что оно собой представляло — я не знал, только догадывался по фотографиям и рассказам преподавателей в училище. Старший лейтенант Веселаго, командир нашего учебного взвода в Севастополе, прослужил здесь более пяти лет и, когда был в хорошем настроении, любил вспоминать покрытые зеленью холмы Южного Ливана…
Южный Ливан и впрямь был красив. Основная экономическая деятельность в этом регионе приходилась на Бейрут, это был финансовый центр Востока, ходили даже разговоры, чтобы превратить Бейрут в город столичного значения — но дальше разговоров пока дело не шло. В целом же в Бейруте помимо отделений всех крупнейших банков (Первого Русско-Германского, Объединенного кредитного, Военно-промышленного и других) был построен один из крупнейших в мире портов и два огромных нефтеперерабатывающих комплекса, питающиеся от стратегического трансаравийского трубопровода. Практически вся восточная нефть, идущая на экспорт, экспортировалась через Бейрут, в глубь Империи она шла по нефтепроводам…
Оставшаяся часть Ливана была крестьянской — на скудной каменистой холмистой почве крестьяне выращивали виноград, где-то и пшеницу сеяли. Делали красное вино «Бекаа» — очень даже неплохое…
Крепость Бофор была одной из ключевых опорных точек оборонительной системы этих мест. Возводилась она еще крестоносцами, но сейчас в ней и вокруг нее располагался опорный пункт, в котором могли разместиться не меньше двух полков. Все холмы вокруг крепости были превращены в систему оборонительных укреплений, с чудовищным трудом в каменистой земле отрыли капониры для самоходных гаубиц и боевых машин пехоты, выкопали блиндажи для личного состава. Но это было всего лишь прелюдией к системе обороны самой крепости.
Сама крепость была построена на высоком холме — увидев ее первый раз, я попытался прикинуть, какими же силами надо ее штурмовать — и не смог. Три-четыре этажа вверх и десять этажей вниз, в скальную породу, где немыслимым трудом были выбиты и укреплены подземные этажи, бункеры, переходы, казармы, склады…
Ехать до крепости было тяжело — дороги в этой местности были не асфальтированными, а гравийными, да еще на «Егере», образцом комфорта не являющемся. Пока машина преодолевала один крутой поворот за другим, карабкаясь по обрывистым, покрытым зеленью холмам, мы с Али думали о том, почему нас списали на берег — несмотря на то что врачебная комиссия сочла нас годными к службе. О том, что официально мы вычеркнуты из всех списков, из всех документов, мы и не подозревали. И о том, что посланное мною в Петербург ответное письмо даме моего сердца перехвачено на почтовом ведомстве, я тоже не знал…

Высадили нас у самого входа в крепость, и не успели мы оглядеться — как нас уже вызвали «предстать пред очи». Полковник Лопухин, военный комендант укрепленного района Бофор, изволили нас видеть…
Однако в тесном кабинете коменданта военных не было. В кабинете нас ждал довольно молодой на вид человек (лет сорок, не больше) в черном гражданском мундире. Кажется, я его даже где-то видел в петербургских салонах. Знаки различия на мундире указывали на то, что перед нами действительный статский советник Империи…
— Господа…
— Лейтенант Воронцов, ваше превосходительство! — отрекомендовался я.
— Лейтенант Халеми, ваше превосходительство! — с заметным акцентом, проявлявшимся у него только тогда, когда он нервничал, поприветствовал незнакомца Али.
— Присаживайтесь…
Удивительно, но незнакомец нам не представился и не предъявил никакие полномочия — хотя я понимал, что без оных оказаться в кабинете коменданта базы, причем в отсутствие хозяина, он не смог бы никак. Похоже — либо разведка Генерального штаба, либо и вовсе — заграничный отдел…
— Господа, зовут меня Иван Иванович, называть меня «превосходительством» или каким-либо иным титулом не стоит. Кстати, вы не тот ли самый князь Воронцов…
Похоже, слава впереди меня бежит. Оскандалился…
— Тот самый… — неохотно подтвердил я.
Улыбка мелькнула на губах советника — и погасла, как гаснет огонек свечи под сильным порывом ветра…
— Перейдем сразу к делу, господа… Вам известно, что происходит в последнее время?
Вопрос был задан намеренно неопределенно, поэтому нам оставалось лишь признаться в собственном незнании…
— Есть силы… — Иван Иванович говорил нарочито медленно, словно взвешивая на каких-то призрачных весах каждое слово, — которым крайне выгодно… инициировать отторжение от Империи территории всего Ближнего Востока… прикрываясь исламским экстремизмом и сепаратизмом. Мы считаем, что произошедший в последнее время взрыв радикального ислама… прикрывает намерение некоторых держав… утвердиться на Ближнем Востоке. С этим мы мириться не можем. Высочайшим повелением…
На этом месте Иван Иванович прервал свою речь, какое-то время помолчал, словно раздумывая — говорить ли ему дальше и посвящать ли нас в высшие тайны Империи.
— Высочайшим повелением указано предпринять все возможные меры для того, чтобы выявить и ликвидировать очаги экстремизма. При этом… разрешено применять те меры… применение которых ранее было под запретом. Поэтому… ваш первый экипаж отныне становится оперативно-боевой группой специального назначения, подчиненной лично мне. Извольте ознакомиться с приказом, господа…
Секретный приказ был подписан лично военно-морским министром Кокориным — я даже не поверил своим глазам. Чтобы военно-морской министр (!!!) подписывал документы, касающиеся всего лишь нескольких лейтенантов (!!!).
— Ваше… — начал было Али и тут же сбился — Иван Иванович недовольно повел бровью… — Иван Иванович… мы больше… не служим во флоте?
— Отнюдь, господа! — улыбнулся наш новый начальник. — Вы не только служите во флоте, вы отныне считаетесь участниками боевых действий. Как вы изволили убедиться, все чины, поименованные этим приказом, до особого распоряжения считаются откомандированными в распоряжение разведупра Главного штаба ВМФ. Поэтому и сроки присвоения очередных званий, и все виды довольствия отныне для вас считаются по правилам военного времени. Старлейские нашивки, господа, можете нашить уже завтра. Однако сноситься с родными и знакомыми по любому поводу и любыми средствами связи вам воспрещается до особого распоряжения…
Как-то непривычно — в армии звания присваивались торжественно, обмывались потом еще более торжественно, в офицерском собрании, с поздравлениями, с шампанским рекой, порой и с барышнями. А тут… Впотаек, как будто очередного звания нужно стесняться или в его присвоении нет ничего особенного. Запрет на общение с родными… Было еще одно маленькое «но» — какой смысл офицеру Генерального штаба надевать штатский мундир, если у него есть свой, военный. Похоже, все-таки заграничный отдел…

— В ближайшее время… — начал Иван Иванович, — мы должны, используя разведывательную информацию полиции, картотеку жандармерии, данные иных разведывательных служб, выявить и разгромить террористическую сеть, развернутую в этом районе. Вам что-нибудь говорит имя Осама Бен Ладен?
Али отрицательно покачал головой.
— Что-то читал в «Правительственном вестнике»… — вспомнил я, — кажется, была большая статья. «Злодеи не унимаются», верно…
— Верно… — и снова та самая, мимолетная улыбка. — Злодеи и в самом деле никак не унимаются. Одним из этих злодеев является Осама Бен Ладен, по нашим предположениям — агент разведки либо Британии, либо САСШ, либо обеих разведок сразу. Более того — мы считаем, что он может скрываться в британском сеттльменте в Бейруте, может также иметь подложные документы и прикрываться дипломатической неприкосновенностью. Выявление и ликвидация этого господина будет являться для нашей группы задачей номер один.
Вот это номера-с… 
— Ликвидация — это… — осторожно полюбопытствовал я.
— Ликвидация — это ликвидация! — отрезал Иван Иванович. — Никто особо не опечалится, если в один прекрасный день этого господина найдут плавающим в воде порта Бейрут, который он умышлял взорвать, с пулей в голове! Я расстроюсь по этому поводу меньше всех прочих! Я ясно выражаюсь, господа?!
Вообще, нечто подобное было мне известно. В самой Империи ходили слухи, что существуют люди, решающие вопросы безопасности Империи именно таким образом. В заграничных газетах и англоязычном Интернете с завидной периодичностью появлялись статьи о том, что самодержавная власть Российской империи держится на убийствах, пытках и терроре. Что смертная казнь во многих случаях, когда нельзя применить ее по уголовному закону, просто заменяется на тайные бессудные расправы. Чаще всего такие дела связывались с именем тайного советника Кахи Цакая, несменяемого товарища министра внутренних дел Империи. Похоже, что хотя бы часть из того, что говорилось, была правдой…
Не сказать, что я боялся этого. Любой дворянин с детства и до гробовой доски является солдатом Империи — так учили в семье, такого поведения требовали все мои предки, все мужчины рода Воронцовых, живые и павшие. Да, это грязная работа — но именно поэтому ее должны выполнять люди с понятием об офицерской чести и долге перед Империей. Гораздо хуже, если работу подонков будут выполнять подонки. Да и те, кто направил груженый газовоз на спящий город, умышляя сжечь как можно больше спящих людей — и христиан, и мусульман, всех, — меньше всего заслуживают честного и справедливого суда…

— Где и как мы будем действовать?
— Действовать придется как в Бейруте, так и в его окрестностях, основные звенья террористической сети находятся в самом городе. Иногда будете действовать поодиночке, иногда — оперативно-боевой группой в полном составе. Каждый из вас отныне — человек, ведущий двойную жизнь. С одной стороны — вы приехали в Бейрут отдыхать или по делам, возможно даже, делам темным, противозаконным. С другой стороны — каждый из вас солдат Империи, помнящий о своем долге! Извольте получить.
Иван Иванович подтолкнул в нашу сторону два толстых пакета из плотной крафт-бумаги.
— Там новые документы, ваше жалованье по гражданскому ведомству за полгода авансом, деньги на оперативные расходы. Жалованье по военному ведомству, равно как и денежная компенсация на все виды довольствия, будет перечисляться на ваши банковские счета. Оружие получите здесь, оно является трофейным, и отчитываться за него не нужно. Каждый из вас купит по автомобилю, подержанному, незаметному, соответствующие средства вложены отдельно в конверт. Снимете квартиры. Меня не ищите, я сам вас найду. К консульствам, к военно-морской базе — ни шагу, увидите знакомых — перейдете на другую сторону улицы. Все ясно?
— Так точно… — сказал я, хотя в голове был полный сумбур и катавасия…
— Тогда извольте исполнять. С нами Бог!
— С нами Бог, за нами Россия!

Бейрут, бульвар Корниш
08 июня 1992 года

За два прошедших дня моя жизнь, доселе текшая весьма размеренно (если можно считать размеренными вечеринки в петербургских шалманах), изменилась так круто, как я не мог и предполагать. За предыдущие годы Империя выковывала из нас клинок, пригодный для того, чтобы разить врага в войне, выковывала тщательно, с пониманием и даже любовью. Сейчас же мне предстояло сразиться в другой войне — войне темной и грязной, войне закоулков и задних дворов, войне, где шпаге предпочитают спрятанный в кармане нож, а вызову на честный поединок — подлый удар в спину…
Квартиру я снял легко — Бейрут интенсивно застраивался, арабские трущобы сменялись блеском тонированного остекления современных жилых комплексов, и желающих сдать комнату было предостаточно. Некоторые богатые купцы в Империи покупали несколько квартир в разных приморских городах, но жили там от силы пару недель в году, а в остальное время сдавали их всем желающим. Такую квартиру снял и я — во второй линии домов, рядом с широким прибрежным бульваром Корниш, который вполне даже соперничал с Ниццей и Монако. Квартирка была маленькой, поэтому и арендная плата была весьма разумной. Заплатил сразу за два месяца. Еще одним несомненным достоинством квартиры было то, что она располагалась на втором этаже, а ее окна выходили на пожарную лестницу. Можно было незаметно покинуть квартиру, а если совсем припрет — даже выпрыгнуть из окна.
Сняв квартиру, я с облегчением перетащил туда весь свой арсенал. Из Бофора мы ехали на арендованной машине, и первый раз я так боялся полицейского досмотра. Первый раз вез оружие, не имея на то никакого разрешения…
Оружие нам выдали не штатное и не российское — видимо, из соображений безопасности. Трофеи — но в хорошем состоянии и с достаточным запасом патронов. Позаботились…
Три пистолета, все три произведены на территории Германской империи. Модернизированный «маузер», старый, но надежный, с тяжелым стволом, со сменными магазинами на десять и на двадцать патронов, со съемным глушителем. Точно из такого пистолета я учился стрелять, точно такие же покупали себе многие офицеры для ношения вместо штатных. Несмотря на то что изобретен этот пистолет был больше девяноста лет назад — не устарел ничуть! А у меня еще была, судя по клейму, спортивная модель с особым качеством выделки. Патрон 9х25 «маузер», позволяет использовать этот пистолет даже на охоте. Впрочем, опасная охота мне как раз и предстояла…
Полицейский «браунинг» 1935 — тоже старая, проверенная временем модель. Тринадцать патронов, спуск легкий как перышко. Вполне можно постоянно носить с собой под одеждой.
«Вальтер» — компактная карманная модель, но под мощный девятимиллиметровый патрон. К нему прилагалась, кроме обычной кобуры, кобура в виде небольшой книги….
Вместо обычного для Империи «Калашникова» мне выдали австрийский штурмкарабин «штайр-манлихер». Совершенно непривычная прикладка — магазин находится позади спускового крючка, а не как полагается — спереди. Оптический прицел в качестве штатного. Про себя решил, что нужно где-то с ним потренироваться.
Снайперская винтовка — «маузер», который применяется и в войсках Империи. Самая последняя модель, вполне соперничающая с британскими образцами — британцы и немцы всегда оспаривали титул производителя самых лучших снайперских винтовок в мире. По мне, так немцы все же были впереди…
И, наконец, старый знакомый — богемский «скорпион», один из немногих иностранных образцов, что стоит на вооружении Империи. Любимое оружие как террористов, так и военных, которым по штату не полагался автомат. С ним нас обучали еще в морском кадетском корпусе, с ним я укладывал все тридцать пуль в мишень размером с дверцу машины одной непрерывной очередью. Глушитель, лазерный прицел — в комплекте, причем глушитель не самодельный, а фабричной выделки…

На следующий день после переезда в Бейрут я купил машину. Нужна была небольшая подержанная машина — но с мощным мотором и надежная. Значит — немецкая, промышленность Империи была сильна только в производстве внедорожников, которые покупали по всему свету, да роскошных лимузинов типа «Руссо-Балт». Обычные же транспортные средства для хороших дорог больше производили немцы…
На стоянке я колебался между «Пежо» и «Вандерером», но в конечном итоге не купил ни тот ни другой. Выбор мой пал на небольшой, но с мощным мотором экипаж производства Баварских моторных заводов — скромное купе светло-серого цвета, но с мощным, двухсоттридцатисильным двигателем. Такая машина не привлекала внимания в потоке, стоила недорого — с торговцем я договорился всего лишь за восемьсот золотых, — и в то же время на ней можно было и догнать кого угодно, и уйти от погони. В вечернее время, когда улицы немного пустеют, я опробовал машину и остался ею доволен…

Бейрут, улица эль-Мутанаби
10 июня 1992 года

Контора Ивана Ивановича — верней, даже не контора, целое страховое отделение «Первого общества страхования от огня» — находилась в одном из самых престижных старых кварталов Бейрута, в самом центре, в двух шагах от площади Орудий, на улице эль-Мутанаби, занимая половину старого, постройки еще прошлого века дома. Выглядела контора весьма мирно, если не замечать некоторых мелких деталей — например, бронированные сейфовые двери, два выхода на две разные улицы, пуленепробиваемые и покрытые зеркальной светоотражающей пленкой стекла. Впрочем, сему имелось разумное объяснение — как-никак в конторе принимали страховые взносы, и нужно было защищаться от грабителей…
С Али мы встретились у самого входа, удивительно — но нас было только двое, никто другой из нашего экипажа не пришел. Али переоделся, стал похож скорее на молодого местного армянина из богатой купеческой семьи, немалую долю торговли здесь держали армяне. Машину он тоже купил — подержанную «Альфа-Ромео», вызывающего ярко-красного цвета, и с гордостью подрулил на ней. Восточный человек, что тут скажешь…
— Ты что, ничего неприметнее не мог выбрать?
— Если хочешь что-то надежно спрятать — поставь на самое видное место! — Али цокнул языком, точь-в-точь как местные купцы, и улыбнулся. Ну-ну…
— Пошли, что ли…
Я размышлял — как нам представляться, чтобы нас пустили внутрь, — но все мои раздумья оказались напрасными. Над дверью, видимо, была видеокамера, я даже не заметил где — но как только мы подошли ближе, приглашающе мигнул зеленый светодиод…
— Господа, открыто — лифт и второй этаж. Без церемоний…
Голос донесся из небольшого динамика, искусно встроенного в дверь. Дела…

Кабинет Ивана Ивановича и в самом деле оказался на втором этаже — удивительно, но лифт и полутемный коридор вели напрямую к нему, минуя даже присутствие. Видимо, для клиентуры был другой вход, если, конечно, тут была клиентура. Впрочем, о чем это я — конечно, была, загранотдел и жандармерия работать умели…
— Доброго здоровья, господа… — Иван Иванович поднялся из-за стола, поздоровался с нами по-арабски, двумя руками, — как, обжились на новом месте?
— Благодарим! — коротко ответил я за нас обоих с Али, решив как можно меньше втягиваться в разговоры и сразу выяснить, что от нас требуется. Потому что непонятного до сей поры было много…
Видя мое серьезное лицо, Иван Иванович улыбнулся…
— На Востоке, господа, не принято сразу переходить к делам. Нужно сначала спросить о здоровье, о семье и о детях, обо всем прочем и только потом переходить к делам — иначе вы обидите собеседника и ничего от него не добьетесь. Это вам урок на будущее, господа, ибо вам здесь работать…
— Ваше превосходительство! — Я сознательно употребил титул, как бы ставя разговор в официальные рамки. — Я бы хотел узнать, когда и как нам дозволено будет приступить к работе.
— Хорошо… — Иван Иванович снова улыбнулся, что начало выводить меня из себя, — но для начала, если уж вы так рветесь работать, я бы хотел узнать от вас — а как вы себе ее представляете, будущую работу. Вам дана задача — взять живым или мертвым некоего злодея, скрывающегося от вас — и не без посторонней помощи — в миллионном городе. Как вы будете действовать?
Мы с Али переглянулись, я не мог поверить своим ушам. Это что, какая-то проверка?
— Ваше превосходительство, мы офицеры флота и привыкли выполнять…
— И тем не менее, господа… — тон Ивана Ивановича вдруг сделался ледяным, — я хочу услышать от вас, как вы понимаете данную вам задачу и как вы видите ее исполнение. Если вам так проще — извольте считать это приказом!
До сего времени все мое знакомство с миром разведки ограничивалось романами, купленными в книжных магазинах. Да, я был разведчиком — но флотским разведчиком, а это совсем другое. Наш экипаж мог прикрепить мину к днищу вражеского корабля или заминировать военно-морскую базу неприятеля. Но искать скрывающегося террориста в малознакомом миллионном городе… увольте… не наша работа…
И тем не менее — что-то надо отвечать…
— Я полагаю, ваше превосходительство, — существует же картотека жандармерии, местного департамента полиции, разведотдела. Ведется какое-то наружное наблюдение за подозрительными… Исходя из получаемой информации…
— Мы и должны действовать… — закончил за меня Иван Иванович. — Великолепно, господа! Просто великолепно! Теперь извольте ответить на такой вопрос: для чего мне, со всеми моими картотеками, с агентурой полиции и жандармерии, с наружным наблюдением за подозрительными нужны вы двое? Только на сей раз подумайте, прежде чем отвечать. Хорошо подумайте. Иначе я весьма разочаруюсь в нашем военном образовании…
Али начал подниматься со стула — но я вовремя пихнул его в бок. Все понимаю, горячая кровь и честь наших alma mater нагло задета — но разбираться надо по-другому…
А и в самом деле — почему? 
И тут я понял. Понял с такой отчетливостью, что стало страшно….
— Вы не можете никому доверять… И в полиции и в жандармерии враги…
— А вы как думаете, сударь? — Иван Иванович повернулся к Али.
— Другого объяснения нет… — пожал плечами тот.
В кабинете наступило молчание. Тяжелое, такая тишина бывает перед грозой, когда гром еще не гремит, но черные тучи уже клубятся над головой и ощутимо холодает…
— Браво! Браво, господа! — Иван Иванович даже несколько раз хлопнул в ладоши. — Великолепно! Беру свои слова назад насчет военного обучения — сейчас я убедился, что оно ничем не хуже гражданского! Браво!
— То есть — мы правы?
— Вы даже не представляете насколько, — помрачнел Иван Иванович. — То, что только что сказали вы, сударь, я долго и безуспешно доказывал в Санкт-Петербурге, дошел даже до… В общем, неважно — но все это считали паранойей. И только после того, как газовоз «Эдинбург» едва не протаранил порт — впрочем, мне ли вам об этом рассказывать, — наверху поняли, насколько все далеко зашло. И поняли, какие меры надо предпринимать, чтобы спасти ситуацию…
— Вы имеете в виду аргентинский вариант? Эскадроны смерти?
— Отнюдь, господа. Я знаю аргентинский опыт, причем не понаслышке — но в Империи он неприменим. Массовый террор такого масштаба, как учинили в Аргентине, недопустим, он разлагает как общество, так и саму армию. Вы должны будете давать мне отчет в своих действиях, господа, — это одно из основных и непременных условий работы.
— В чем же будет заключаться наша работа?
— Для начала я расскажу вам кое-что, чтобы вы понимали, где и как вам предстоит работать. Всемогущество полиции и жандармерии, воспетое даже нашими поэтами, — на самом деле преувеличено. По меньшей мере, здесь, на Территориях. Да, есть доверенные лица, есть опытные оперативники. Но надо учитывать, господа, что на Территориях девять полицейских и жандармских чиновников из десяти местные, пусть даже и учившиеся в России, но все равно — местные. И среди них есть те, кто тайно ненавидит нас, кто оказывает помощь террористам. Их немного — по моим предположениям, каждый двадцатый, — но они есть, и их тайная измена обесценивает работу оставшихся девятнадцати честных людей. Как вы думаете, где может скрываться интересующий нас субъект?
— Да где угодно… — пожал плечами Али, — в городе, в пригородах…
— И опять правильный ответ! — поднял палец Иван Иванович, напомнив мне нашего преподавателя специальной тактики в Санкт-Петербурге, капитана второго ранга Тищенко, у него была такая же манера. — Он действительно может быть где угодно! Местная полиция и жандармерия оправдывают свою оперативную беспомощность наличием в городе британского сеттльмента и большим количеством иностранцев. Но это же чушь собачья! Сеттльмент имеет только три выезда, все три можно элементарно взять под постоянный контроль. Да и невозможно, отсиживаясь в сеттльменте, управлять террористическим подпольем, готовить новые злодеяния. Все террористы скрываются где-то в городе, я в этом положительно убежден!
— Но что можем сделать мы? У нас нет опыта оперативной работы, вообще никакого…
— Как ни странно — многое, господа. У вас хорошая базовая подготовка, вас учили как профессиональных флотских разведчиков, учили выживать во вражеском тылу, в самых экстремальных условиях. Вы, милейший господин Воронцов, и вовсе проявляли чудеса изобретательности во время некоторых ваших эскапад в Санкт-Петербурге, даже пробирались в известное вам здание за городом, минуя все рубежи охраны. Подозреваю, что даже Его Императорское Величество не все знает…
А это-то ему откуда известно? И ведь говорит про бессилие жандармерии, подлец. Воистину, у каждого — хоть заплатка голубая, но имеется… 
— Теперь я хочу, чтобы вы применили все свои умения и весь свой опыт на благо государства Российского! — Иван Иванович махнул рукой, предупреждая уставной ответ в таком случае. — Если так разобраться, то у вас, у вашей пары, есть неплохие шансы выполнить задачу. Вы оба — военные разведчики, господин Халеми к тому же мусульманин и может спокойно сойти за своего в мусульманских кварталах. Ни одному полицейскому, ни одному жандарму про вас ничего не известно. Вы — никто, вас нет ни в чьих расчетах, вас никто не может предать — потому что никто ничего про вас не знает. Вы — всего лишь страховые агенты, которые суют нос повсюду, как и полагается страховым агентам. Никто не сможет сообщить о том, что вы вышли на охоту!
— Но мы же должны с чего-то начинать?
— Я дам вам диск. На нем — досье на всех установленных на данный момент активных членов террористических организаций и на всех установленных разведчиков, действующих в городе. И на этом все!
— А агентура?
— Никакой агентуры. Всю работу придется делать с нуля, опираясь только на данные досье. Я не могу дать ручательство, что полицейская и жандармская агентура надежна. Часть явно работает в обе стороны.
Великолепно… 
— Ваша основная задача — верхушка Аль-Каиды. По нашим данным, действиями Аль-Каиды в городе руководит некий Мохаммед Атта, один из ближайших сподвижников Бен Ладена. Он даже более приоритетная цель, потому что Бен Ладен — теоретик, Атта — практик и организатор террора. И последнее! Помимо досье… — через стол переехал компакт-диск в дорогой упаковке с обложкой из чистой кожи и логотипом известного оперного певца… — на диске находится процедура связи со мной, обычная и экстренная. Через три дня извольте явиться с докладом о проделанной работе. На этом — все.

— Ну что? Пошли воевать за правое дело?
— Пошли сначала пообедаем! — пробурчал я, осматриваясь по сторонам. — Не знаю, как ты, а я — проголодался…
Кафе мы нашли на противоположной стороне площади, народу там сейчас — середина рабочего дня — было относительно немного, поэтому столик мы заняли, какой хотели — в самом углу и у стены. В отличие от того же чинного Санкт-Петербурга, где кафе почти не было, а были рестораны, здесь было все по-простому — столики выставлялись прямо на улице, под тентами, кухня располагалась на первом этаже прилегающего дома, на втором обычно проживала семья ресторатора. Кафе было греческим — вообще в этом городе семнадцати религий можно было найти заведение, где подавали блюда любой кухни мира…
— Закажешь?
— Тебе чего?
— Того же, чего и тебе. В греческой кухне я не понимаю ни черта…
Кивнув, Али ушел к дому, возле которого располагалось уличное кафе, о чем-то переговорил с хозяином, через несколько минут вернулся с тарелками, на которых было странного вида кушанье…
— Это что такое? — подозрительно спросил я.
— Мусака. Остальное чуть попозже принесут. Вкусно, пробуй…
Подождал, пока Али начнет есть первым, затем попробовал и сам. Необычно, конечно, — но вкусно…

— Что делать будем? — спросил Али, когда от мусаки остались одни воспоминания, а нам принесли горячий, невероятно крепкий, заваренный по-турецки кофе…
— Так это ты мне скажи, Али, — ты же правоверный. Вот и скажи — где может спрятаться другой правоверный в городе, где у него нет дома…
— Да где угодно…
— Да не где угодно. Где угодно нельзя. Нужно место, где его всегда приютят, где его никто не выдаст…
— Постой-ка… — Али отставил чашку — кажется, я понял. Ты натолкнул меня на мысль!
— Какую?
— Он прячется в мечети! Конечно же, в одной из мечетей! Идеальное место! С одной стороны — туда не войдут ни полиция, ни кто другой, не являющийся правоверным мусульманином. Есть мечети, являющиеся историческими памятниками, туда пускают неверных за плату — но во многие мечети неверным вход закрыт!
— Тише! — сказал я, останавливая разгорячившегося Али. — Говори тише, мы на улице.
— Если так разобраться… — Али перешел на шепот, — то это может быть только мечеть. Согласно хадисам любой мусульманин, оказавшийся в чужом городе и которому некуда пойти и негде переночевать, имеет право переночевать в мечети. Ни один мулла, как бы он к кому ни относился, не имеет права закрыть в такой ситуации дверь перед правоверным. Кроме того — через мечеть постоянно проходят толпы верующих, во время намаза можно передать деньги, инструкции, согласовать действия. И никто ничего не заподозрит. Идеальное укрытие!
Я подумал. Ничего другого в голову мне не приходило — значит, нужно было отрабатывать предположения Али.
— И как проверить мечети?
— Никак! — отрезал Али. — Даже мне, правоверному мусульманину, не позволено будет войти во внутренние покои мечети. Если я буду ходить по разным мечетям, даже если и не высматривать ничего, а просто совершать намаз каждый раз в другой мечети — это вызовет серьезные подозрения. Тем более что каждая мечеть принадлежит конкретной умме и там все друг друга знают. Ты же, даже если просто будешь шататься без дела вокруг мечети в мусульманском квартале, можешь попасть в беду.
Здравствуйте, приехали. От чего шли, к тому и пришли… 
— Вообще никак?
— Никак! — твердо повторил Али. — Совсем никак. Только засветимся.
Я отхлебнул совсем остывший кофе. Какая-то мысль вертелась в голове еще со времен разговора с Иваном Ивановичем…
— Слушай… А остальные наши где? Ведь если мы работаем автономно — может получиться так, что мы друг другу помешаем…
— Наши? — скептически хмыкнул Али и тут же поправился, вспомнил. — Извини… Про наших я знаю не больше, чем ты…
И тут мысль родилась, да не просто родилась — засияла во всей красе! И именно эта насмешка Али помогла мне понять, что мы должны дальше делать!
— Как ты меня назвал?
— Когда?
— Сейчас ты хмыкнул, когда я сказал «наши». Помнишь, на корабле ты меня называл предателем…
— Извини, Ворон, — Али приложил руку к сердцу, как это делали турки. — Честное слово, извини. Просто забыть сложно, как ты наш курс на Питер променял. Мог бы и остаться…
— Да прекрати ты извиняться! Ты назвал меня предателем — но это же гениально! Именно это мы и должны сделать!
— Тише ты! — теперь настала очередь Али одергивать меня. — Ты о чем? Что мы должны сделать?
— Предать! Нам — верней не нам, а тебе — для того, чтобы тебе поверили, нужно стать предателем!
— Ты в своем уме? — недобро глянул на меня Али.
— В своем! Такого никто не ждет! Здесь привыкли к тому, что местные кадры могут предать! Предают полицейские, жандармы — почему не может предать флотский офицер?!
— Потому что он давал присягу, черт тебя дери!
Я резко тормознул, по лицу Али понял, что из моего замысла он не понял ровным счетом ничего, а я, если буду продолжать в том же духе, могу запросто получить по физиономии…
— Давай-ка пересядем в машину. В мою, если не возражаешь…

Бросив на стол несколько монет — обед здесь был раза в три дешевле, чем в Санкт-Петербурге, — мы перешли улицу, расположились в моем экипаже. В тесноте, но не в обиде. Я покрутил рукоятку магнитолы, увеличивая громкость звука. Проигрывался диск с классической музыкой — Леонкавалло, «Паяцы»…
— Теперь слушай меня! Внимательно слушай и, прежде чем ответить — думай! Ты мусульманин, верно?
— Верно… — Али непонимающе смотрел на меня.
— Ты мусульманин с детства, и твой отец мусульманин, и все твои родственники — тоже мусульмане, ведь так?!
— Так. Мой отец даже хаджи…
— А теперь ответь, Али, — только прежде, чем ответить, подумай очень и очень хорошо. Если ты, мусульманин и сын хаджи, придешь к террористам и скажешь, что не можешь больше смотреть, как русские угнетают истинную веру, что не можешь больше жить в безверии и служить русским, — скажи, Али, они тебе поверят?!
Прежде чем ответить, Али долго смотрел куда-то перед собой…
— Да, Ворон, поверят… — наконец глухим голосом сказал он. — Ты умный, ты хорошо мыслишь. И ты хорошо знаешь мусульман. У мусульман верность истинной вере, верность Пророку никогда не будет подвергнута сомнениям. Поэтому, если я приду и скажу так — они мне поверят. Поверят… Но могут потребовать доказать свою веру делом, вступить на путь джихада, пронести взрывное устройство на корабль, например. И что мне тогда делать?
— Сдать меня! — твердо сказал я.
— Что??!!
— Сдать меня, другого выхода нет. И рассказать правду о том, чем нам приказали заниматься.
Али молча смотрел на меня…
— Ты должен сказать — не вдаваясь в подробности, — что русские задумали истребить всех мусульман, идущих по пути джихада. Не задержать, не осудить — именно уничтожить, перестрелять как бешеных собак. Ответить террором на террор, кровью на кровь, смертью на смерть. Ты служил в русском флоте, и тебе как офицеру спецподразделения дали такой приказ — искать и уничтожать. Убивать тех, кто несет мусульманам слова Аллаха, свет истинной веры, убивать на людных улицах и в тихих переулках, ночью и при свете дня. Ты должен назвать не только свое — но и мое имя. Сказать, что твой друг по училищу, князь Александр Воронцов из рода Воронцовых, тоже получил в руки оружие и приказ. Ты не можешь выполнять этот приказ, убивать своих братьев — а я могу, ибо они мне не братья, они даже не преступники. Они враги. И я буду убивать — пока останется хоть один из них, я не остановлюсь…
— Тебя же убьют… — Али смотрел на меня, не в силах поверить тому, что я говорю. — Они найдут тебя и убьют!
— Не убьют. Скажи, что вся информация — в том числе об агентуре полиции в рядах исламского подполья, о предателях в их рядах — известна лишь мне. Ты — на подхвате. Тебе не доверяют, потому что ты не русский. В этом случае им нужно будет взять меня живым и только живым — чтобы получить эту информацию. А меня взять живым не так-то просто.
— Ты не знаешь, о чем говоришь. Тебе известно, кто такие хашишины?
— Люди старца горы?
— Его самого. Многие думают, что Хулагу-хан, внук великого воина Чингисхана, истребил их — всех до одного. Но это не так, поверь мне, я знаю, что говорю. Они существуют и по сей день, они — часть исламского подполья. Эти хашишины убивали еще крестоносцев, пришедших, чтобы отбить Гроб Господень из рук правоверных. Никто и ничто не может спасти от хашишинов. Скорее всего, за тобой придут именно они…
— В три года… — спокойно ответил я, — я остался без отца, меня воспитывал дед, тогда еще капитан первого ранга. В три года я первый раз встал на палубу корабля, в четыре года — взял в руки оружие и начал учиться стрелять. Мой прадед командовал эсминцем при прорыве в Скапа-Флоу и приказал вступить в бой с броненосцем, который по размерам был в три раза больше его корабля. Он шел на смерть, но шел на смерть прямо, не сгибаясь — и погиб в бою, оставшись верным офицерской присяге и чести. Ты веришь в то, что ушедшие смотрят на нас с небес, Али? Вот я — верю. Никогда и нигде Воронцовы не отступали перед лицом опасности — и я не буду первым, кто трусливо отступит перед опасностью.
— Ты не знаешь, о чем говоришь… Хашишины…
— Это всего лишь люди, Али. Кем бы они ни были — это всего лишь люди. Может, они фанатичны, беспощадны и хорошо подготовлены — но я офицер и дворянин Российской империи. Я с детства готовился воевать, защищая свой дом и свою страну. Меня сложно будет взять даже мертвым — не говоря уж о том, чтобы взять живым…
— Бред полный… — Али с раздраженным, даже скорее раздосадованным видом откинулся на спинку сиденья машины, не в силах осознать сказанное, понять до конца замысел.
— Не бред. Если мы будем изображать из себя кого-нибудь другого, работать под чужими именами — играть в сыщиков и воров, в общем — нас разоблачат и очень быстро. Здесь целый департамент полиции, управление жандармерии, военные — кого только нет. И все играют в сыщиков и воров, и ничего сделать они не могут! Мы должны не играть, мы должны быть теми, кем мы и являемся. Как можно ближе к правде! Я — русский офицер и дворянин, готовый пойти на все ради защиты своей страны, даже на самое страшное. Верность стране — вот моя офицерская и дворянская честь. Меня долго готовили, лучшие кузнецы страны ковали смертоносный клинок — и теперь он покинул свои ножны, дабы разить врагов без жалости и без пощады. В этом — правда! А ты — да, ты русский офицер и мой друг. Но, кроме верности дружбе и присяге, есть еще третья верность, которая сильнее всего и которая в твоем случае противоречит двум другим. Верность Аллаху, верность истинной вере. Ты не можешь смотреть, как твой друг убивает твоих братьев, как русские убивают и угнетают твоих братьев. То, что тебе приказали взять в руки оружие и убивать, убивать подло и грязно, стрелять в спину безоружным, стало для тебя последней каплей. После этого ты понял, что твое место — в умме, не во флоте. Ты понял, что живешь неправедно, ты не живешь, как должен настоящий мусульманин, не идешь по пути к Аллаху. Ты не хочешь предавать меня — но ты хочешь предупредить своих братьев о смертельной опасности, нависшей над ними. Вот кем ты должен быть — и в этом тоже много правды, ведь скажи. Если ты скажешь, что не хочешь играть в эту игру — я тебя пойму. И не обижусь…

— Кто из вас это придумал? — Глаза Ивана Ивановича перебегали с одного из нас на другого. Первый раз видел, как наш начальник удивился — когда мы появились вновь в его кабинете, меньше чем через три часа после того, как вышли оттуда…
— Я, ваше превосходительство…
Иван Иванович молча рассматривал меня, видимо, не зная, что и сказать…
— Сами придумали?
— Знаете… — я на мгновение задумался, не зная, говорить или нет, — еще когда я учился в училище, я написал несколько романов. Под псевдонимом. Кое-что даже опубликовали. Этот ход я придумал еще тогда — и, по-моему, его стоит воплотить в жизнь сейчас…
— Под псевдонимом… — Иван Иванович перешел на «ты», — ты хоть представляешь, что ты на себя берешь? И на что обрекаешь своего друга? Ни один из вас не имеет опыта — но ты хочешь обратиться мишенью, твой друг должен пойти в банду под прикрытием. Вы хоть представляете всю серьезность того, что предлагаете?
— Если бы не представлял — не предлагал бы… На самом деле это не так уж и опасно. Большую часть времени я буду проводить на «Александре Колчаке», там мне знакома каждая заклепка, я всех знаю, и все знают меня. Проникнуть туда постороннему будет чрезвычайно сложно. И Али тоже большую часть времени будет проводить там. На охоту буду выходить, либо десантируясь на берег с резиновой лодки, либо и вовсе — с аквалангом. Но они должны будут открыться, просто не смогут не открыться — ведь опасность будет висеть над каждым из них. Местонахождение нескольких рядовых членов организации установить несложно. Два-три трупа в темных переулках — и каждый сможет себе представить, что смерть уже стоит у него за спиной, ждет своего часа…
На рейде порта стоит авианосец, а на его борту, в его стальных коридорах затаилась смерть — по ночам она выходит в город. На охоту. Когда она придет за тобой? Сегодня? Завтра? Сколько еще человек получило приказ убивать? И кто сможет выдержать постоянное ожидание смерти? А заставить их действовать, действовать в спешке и не по плану — главная задача, только в этом случае они могут совершить ошибку. И тогда можно будет накрыть их всех, всех до последнего человека…
— Я не могу сам принять такое решение, — проговорил Иван Иванович после долгого и тяжелого — хоть ножом режь — молчания. — Я должен телефонировать в Санкт-Петербург, даже не телефонировать, а побывать там, причем как можно быстрее. Телефону такое доверять нельзя, только личная встреча и как можно скорее… Если это одобрят — то как операцию стратегического уровня. Кому-нибудь еще рассказывали об этом?
— Никак нет.
— И не рассказывайте ни под каким видом. Сейчас ваше молчание — это ваша жизнь. Отправляйтесь по домам, встреча, как и планировали, — через три дня. Ничего самостоятельно не предпринимать, ни единого шага! Поняли?
— Так точно!
— Тогда — все! Ни слова, ни звука, даже ни мысли — пока я не вернусь…

Шотландия, замок Балморал
10 июня 1992 года

Королевский замок Балморал был относительно новым — по британским меркам — и комфортабельным. Построен он был в 1852 году на берегу реки Ди как летняя резиденция Виндзоров в старошотландском готическом стиле. Неизвестно, почему Виндзорам не понравился старинный Эдинбургский замок, бывшая резиденция поверженных шотландских королей, но факт остается фактом — в древний Эдинбургский замок заглядывали лишь молодые принцы династии, посмотреть на регалии старых времен. А конец лета королевская семья уже больше века проводила в новопостроенном замке Балморал.
Все же остальное время года замок пустовал. Там даже проводились экскурсии — с середины апреля по середину июля, что позволяло хоть немного возместить расходы на содержание замка — хотя осведомленные люди прекрасно знали, что денежные затруднения правящей Виндзорской династии не более чем миф. А также — это позволяло показаться перед своими подданными более демократичными, чем это есть на самом деле.
Однако несколько дней назад произошла серьезная неприятность. В замке прорвало систему водоснабжения, не знавшую ремонта уже лет пятьдесят. Прорвало как назло на втором этаже, вода хлынула сплошным потоком, заливая дорогие ковры ручной работы, и смотрители едва успели отключить водоснабжение — вода уже просачивалась на первый этаж, капая на висящие на стенах полотна старых мастеров. Водоснабжение отключили, все туристические экскурсии, естественно, отменили. Водопроводчики, срочно вызванные в замок, смотрели на пожелтевшие от времени чертежи системы и чесали в затылке — починить водопровод в замке — совсем не то же самое, что в каком-нибудь бизнес-центре. Но пару дней назад и их попросили ненадолго удалиться, не объяснив причину…
С утра, десятого июня, шел дождь. Даже не дождь — скорее мелкая, промозглая морось. Дождь даже не шел — он висел в воздухе, окутывая холодной пеленой старинный замок. Небо, казалось, вот-вот сомкнётся с землей и поглотит и замок, и идеально подстриженный газон, и лесистые холмы — все поглотит серая мгла…
Гости съезжались. В Британии ценят пунктуальность, поэтому каждый являлся ровно во столько, во сколько ему и было назначено — плюс-минус минута. Каждый гость приезжал один, на взятой напрокат машине — многие не садились за руль уже несколько лет, но тут делать было нечего. Ни одного лимузина — подержанные «Воскхоллы», «Роверы» — те самые машины, на которых разъезжает британский рабочий класс. Все гости, оставив машины на гостевой стоянке, поднимались в замок, где получали от дворецкого — больше похожего на военнослужащего специального подразделения, зачем-то напялившего на себя дурацкий черный фрак, — стакан горячего глинтвейна со специями и ключ от комнаты, где можно было хоть немного просохнуть…
Несмотря на то что большая часть приехавших была американцами, господствовали в фонде все же британцы. Тому было много причин. Основной являлось само британское государственное устройство, которому в САСШ, стране, живущей в условиях демократии, многие втихую завидовали. Если в Соединенных Штатах Америки каждые четыре года происходили выборы, каждые восемь, а то и четыре года к власти приходила новая управленческая команда, некоторые члены которой в политике понимали не больше, чем людоед в высокой кухне, то в Британии было совсем не так. Стабильность в Британии держалась на двух столпах — королевской власти — а король (или королева), несмотря на то что по закону «царствовал, но не правил», на самом деле вносил немалую лепту в управление страной. И второй инструмент, свойственный только для Британской и частично для Российской империи — институт постоянных заместителей министров. Всего их было пять — постоянные заместители секретаря кабинета министров, министра иностранных дел, внутренних дел, обороны и финансов. Кое-кто называл этих людей «мудрецы», неофициальное название прижилось и стало почти официальным. На сегодняшний день трое из них — сэр Антони Браун, постоянный заместитель министра иностранных дел, сэр Томас Галифакс, постоянный заместитель министра обороны, и сэр Кристиан Монтгомери, постоянный заместитель премьер-министра, — присутствовали в этом замке. Именно они были тем «малым кабинетом», который во многом и определял политику Великобритании — не сиюминутную, формирующуюся в Уайтхолле и на Даунинг-стрит — а постоянную, на десятилетия вперед.
Представлял для североамериканцев предмет зависти и имперский опыт Британии. Если Североамериканские Соединенные Штаты начали активную имперскую политику только на заре этого века, постоянно сталкиваясь в зоне своего влияния — Латинской Америке — с большим количеством неприятных эксцессов — взять хотя бы с трудом подавленное восстание на Кубе в середине века, — то британцы обладали многосотлетним опытом управления поверженными народами. Даже будучи всего лишь небольшим островом, Британия владела территориями, в десятки раз превышающими ее собственную. И как владела! Ее подданные, вместо того чтобы резать британских угнетателей, в основном резали друг друга, а британцы большую часть времени и вовсе находились над схваткой. В восемнадцатом-девятнадцатом веках им удалось уничтожить опаснейшего конкурента за мировое господство — Францию, чуть раньше были повержены Голландия и Испания. Теперь же речь шла о другом государстве — о России, к которой британцы испытывали лютую, тщательно культивируемую ненависть.
Всего собралось тридцать человек — представлявших собой теневую власть как в САСШ, так и в Великобритании. Эта организация существовала уже давно, первые ее заседания прошли в конце прошлого века, и ставила своей целью она распространение принципов демократии во всем мире. То, что в самой Великобритании демократией и не пахло, а в САСШ демократия была только на словах, участников организации не волновало ни в малейшей степени — воистину в своем глазу не замечаешь и бревна. Да и пустопорожние слова о демократии, свободном выборе, освобождении угнетенных преследовали собой одну, тщательно скрываемую цель — перекройку всего мира по англо-американскому образцу.
Первоначально у организации не было названия — но как-то ее называть надо было. Поэтому решили называться по названию крупнейшего фонда, находящегося под контролем организации — Фонда Свободы. Организация была построена по принципу рыцарского ордена, и название ей дали — Орден Свободы.
Немного обсохнув и поправившись горячим глинтвейном, члены организации собрались в каминной — места там для тридцати человек хоть и в обрез, но хватало. Было даже место для выступающего — по традиции он выступал, стоя у горящего камина. Мечущееся в камине пламя отбрасывало свои блики на выступающего и его слушателей, внося в картину что-то мистическое, дьявольское.

Поправив полы долгого черного фрака, к камину вышел лорд Галифакс — относительно молодой для постоянного заместителя министра, всего пятьдесят три года. Перед тем как выступать, он нагнулся к камину, протянул руки к пламени, благодарно принимая живительное тепло — в комнате он так до конца и не согрелся. После чего проверил стоящий на старинном столике диапроектор, нажал на кнопку, запуская первый слайд, — и повернулся к выступающим…

— Перед вами, господа, — Санкт-Петербургские адмиралтейские верфи. То, что вы видите, — это два новейших сверхтяжелых авианосца, строящиеся для Российского флота. У Российской империи и так уже десять авианосцев — это у континентальной державы, которой они не особо и нужны — теперь их, судя по всему, будет двенадцать…
— Слишком большие… — пробормотал кто-то из зала.
— Это самые крупные авианосцы в истории, господа! — отчеканил Галифакс. — По нашим данным, на каждом — три атомных реактора и многократно дублированная система управления. Каждый из них способен нести сто двадцать тяжелых истребителей. И это не считая пусковых установок противокорабельных ракет, которые русские ставят на любой корабль, даже на авианосец. И это не считая мощной системы ПВО, благодаря которой этот авианосец может действовать без надводных кораблей прикрытия. Как думаете, господа, — зачем континентальной державе два сверхтяжелых авианосца в дополнение к уже существующим десяти?
На самом деле Россия не собиралась увеличивать количество своих авианосцев, собиралась Германия. У Германии на данный момент было всего четыре авианосца, хотя нужно было, по всем расчетам, — минимум шесть, а еще лучше — восемь. Но денег не было — слишком большие средства отнимала Африка и европейские протектораты. Ведь в европейских протекторатах не было армии, и всех защищала германская армия. Поэтому Германия заключила с Россией соглашение — Россия строит для себя два новых тяжелых авианосца, а после того, как они войдут в строй, продаст Германии оба авианосца с Балтийского флота, одному из которых было девять лет от роду, а другому — двенадцать. По меркам военно-морского флота, оба корабля — совсем новые, но цена уже шла как на подержанные. Россия же получала работу для своих корабелов и два новейших авианосца — сделка была вполне даже выгодной как для русских, так и для рачительных немцев…
И это еще не все, господа. По нашим данным, русские завершили испытания системы «Комар» как ответ на нашу стратегическую ПРО. Эта система позволяет запускать тяжелые ракеты с борта даже среднего транспортного самолета, летящего на высоте нескольких миль над землей. У нас нет точных данных — но, судя по всему, русские приспособили систему воздушного старта под существующие ракеты. Теперь любой транспортный самолет русских может быть стартовой площадкой для межконтинентальной баллистической ракеты. Поскольку пуск производится не с земли, а с высоты нескольких километров — ракета может нести много больший по размеру боевой заряд, в том числе с разделяющимися головными частями индивидуального наведения. Пуск может быть произведен в любое время и из любой точки пространства, совершенно неожиданно для нас. По расчетам аналитиков, система ПРО, которую мы создали с таким трудом и в которую вложили громадные деньги, среагировать на внезапный и массированный воздушный пуск не успеет, до девяноста процентов ракет первой волны прорвутся к своим целям….
Американцы, сидевшие отдельно, многозначительно переглянулись.
— Таким образом, господа, можно констатировать следующее. Российская империя не только проигнорировала переданные нами предостережения, но и начала масштабную программу вооружения. Русские бросили нам наглый вызов — и потомки проклянут нас, если мы не ответим!
Предостережения, о которых говорил лорд Галифакс, были переданы российским представителям в Женеве, которая была столицей неформальных встреч и тайной политики. На этом уровне обтекаемые дипломатические формулировки сменялись конкретными и жесткими требованиями. Когда Государь получил запечатанный сургучом пакет из Женевы, вскрыл, и прочитал его — он ничего не сказал, даже своим ближайшим подданным. Только недовольно покачал головой и на следующий день издал высочайший указ о выделении дополнительных ассигнований на перевооружение. Российская империя была не той страной, с которой можно было разговаривать языком ультиматумов — но и никаких враждебных действий в ответ предпринято не было. 
— Как насчет того, чтобы сменить императора на российском престоле? — поинтересовался Роберт Каплан, один из самых богатых людей на Земле, член американской делегации и «общества Теодора Герцля», члены которого ассигновали огромные суммы на то, чтобы отторгнуть от Российской империи Палестину и создать там независимое еврейское государство. Члены этого общества большей частью проживали в Британии и САСШ и не видели, как на Святой земле еврейские общины стараются селиться недалеко от поселений казаков и русских военных баз, понимая, что, случись чего, — и кроме русских защитить их от озверевшей толпы исламистов будет некому. Конечно, и в России бывали эксцессы, связанные с евреями, евреев недолюбливали — но все заканчивалось битьем морд и полицейским участком — причем для обеих сторон драки. Желания вырезать евреев поголовно русские не вынашивали и к этому не призывали ни явно, ни тайно.
Сэр Браун, постоянный заместитель министра иностранных дел, недовольно покачал головой. Да, американцам все-таки надо учиться и учиться, прежде чем они смогут назвать себя державой. Не хватает ни выдержки, ни политической хитрости…
— Это не так-то просто, господа… — своим тихим, задыхающимся голосом начал он, и разговоры стихли, каждый вслушивался в сказанное. — Хотя мы прорабатываем и такой вариант. Сложность в том, что в этом случае императору Александру Пятому наследует его сын, цесаревич Николай. А он для нас — вариант ничем не лучше, чем его отец, тем более что он служит в разведке десанта и пользуется огромной любовью армий, даже большей, чем его отец. Опираясь на армию, он может вести себя столь же нагло — а нам нужен правитель, который был бы вынужден думать о сохранении своей власти, а не об экспансии. Более-менее приемлемым вариантом для нас является дочь императора, великая княжна Ксения — по крайней мере, у нее нет военного образования и она вопреки воле отца занимается бизнесом, даже записана купцом второй гильдии. Судя по ее поведению, она более восприимчива к западным ценностям. Как вариант — наследники прервавшегося на российском престоле смертью Алексея Второго рода, царствующего сейчас в Польше. Либо — в нарушение закона о престолонаследовании — дальние родственники царя по линии, прервавшейся смертью императора Алексея Второго. Кое-кто и до сих пор считает, что Михайловичи узурпировали власть. Но на то, чтобы реализовать этот план, потребуются долгие годы, спешка тут недопустима. А такого запаса времени у нас нет. Поэтому предлагаемый нами план по дестабилизации Ближнего Востока намного реалистичнее.
— А потом? Что будет потом? — спросил самый высокопоставленный из всех присутствующих, принц Филипп, герцог Эдинбургский. Так сложилось, что наиболее щекотливые вопросы политики Британской империи решал он, выступая в качестве представителя Виндзорского королевского дома, но в то же время оставляя небольшой «допуск» — ведь царствующим монархом он не был и все можно было отыграть назад. Королева, конечно же, на сборище заговорщиков — а именно это здесь и было, сборище заговорщиков — присутствовать не могла, официально она даже не знала о существовании Ордена Свободы.
— Что вы имеете в виду, Ваше Высочество? — поинтересовался сэр Браун.
— Я имею в виду — что мы будем потом делать со всем с этим? Предположим, наш план увенчается успехом, и вся территория Ближнего Востока окажется в наших руках, по прямому праву победителей. Но что мы будем делать с теми, чьими руками мы изгоним русских? Ведь мы поддерживаем самые радикальные и экстремистские течения. Та же самая Аль-Каида — это рассадник самого махрового экстремизма и терроризма. Мы даем им оружие, обучаем террористическим действиям — а хватит ли у нас самих сил удержать Ближний Восток? Ведь у русских даже без Ближнего Востока ресурсов более чем достаточно. А для нас ближневосточная кладовая — единственно возможная! Не получится ли так, что, играя с огнем, мы подожжем сами себя?
— Не получится… — недобро улыбнулся сэр Браун, — все просчитано. Большую часть исламистов и националистов уничтожит русская армия и казаки. Откровенно говоря, Ваше Высочество, я не верю в возможность военного поражения России на Ближнем Востоке в прямом столкновении. Там — слишком мощные соединения Черноморского флота, сильно укрепленные военные базы, расселено больше миллиона хорошо вооруженных казаков с семьями. Да и среди коренных жителей значительно больше половины уже ассимилировались и не будут принимать участия в сопротивлении. Наш расчет, прежде всего, направлен на ведение длительной и затяжной террористической войны. В этом случае на Российскую империю давление будет оказываться с нескольких сторон. Если только русские войска начнут осуществлять карательные операции — мы все это снимем и покажем как пример крайней жестокости русских в этом регионе, как пример зверств русских солдат, как нарушение прав человека. Постоянная террористическая опасность заставит русское правительство тратить все больше и больше денег, угнетая экономику. Любые операции русских войск неизбежно затронут и невиновных — а если и не затронут, то мы поможем, определенные действия в этом направлении уже ведутся. И, наконец, само русское общество начнет задавать вопросы — а стоит ли проливать русскую кровь за выжженную землю Востока? Такие настроения мы тоже будем всецело поддерживать. Рано или поздно русские решат, что проще уйти и оставить арабов в покое. А мы — займем их место.
— А если и русские начнут снимать и показывать? Например, то, что происходит на севере Индии? — спросил кто-то с заднего ряда, сидевший в полумраке у самого окна.
— Да кто же им поверит, сэр… — хриплым, каркающим смехом рассмеялся сэр Браун. — Это гнусная ложь кровавого Романовского режима, очерняющего старую добрую Британию, чтобы скрыть собственные злодеяния…
— Тогда, господа, следует заранее договориться о разделе сфер влияния на Ближнем Востоке после ухода оттуда русских, — произнес полный, с глазами навыкате пожилой человек. Звали его Генри Боллинджер, и он был когда-то Государственным секретарем САСШ. Те времена остались далеко в прошлом, но и сейчас он мыслил по-государственному и оставался одним из самых авторитетных политиков САСШ…
— Договориться-то никогда не поздно… — так же рассудительно ответил сэр Кристиан Монтгомери, — но прежде чем договариваться о разделе сфер влияния, нужно сначала договориться о том вкладе, который внесут Североамериканские Соединенные Штаты в наше маленькое предприятие. Вам не кажется, что сначала надо договориться об этом?

Переговоры о совместных действиях шли несколько часов, и все это время британские лорды с трудом сдерживали улыбки. Североамериканцы не избежали ни одной из ловушек, которые умело подставили им британцы. Вот уж воистину, не с их бы рылом… Британцы всегда старались действовать чужими руками, сами при этом оставаясь в тени — везде, когда это было возможно. Вот и сейчас — совершенно незаметно самые опасные части плана, по которым можно было установить страну-инициатора, британцы умело перевалили на плечи САСШ. За ними оставалась только организация террористического сопротивления, связи с исламистскими группировками. А установить инициатора этой деятельности очень сложно, если вообще возможно — британские разведчики большую часть времени действовали под чужим флагом. В основном это был североамериканский флаг — таким образом, они подставляли своих недалеких и ничего об этом не знающих союзников. Так они собирались действовать и на этот раз…

— Господа… — Когда все уже выходили, герцог Эдинбургский незаметно кивнул своим, показывая, что надо остаться и обсудить еще кое-что.

Несколько человек задержались. Это был тайный кабинет Британской империи, в чье ведение входили силовые и прочие незаконные акции как в империи, так и за ее пределами. Возглавлял этот кабинет сам герцог Эдинбургский…
— Североамериканцы… — сэр Кристиан Монтгомери, оставшись в кругу своих, рассмеялся, уже не сдерживаясь, — эти североамериканцы… Воистину, им не следовало объявлять независимость…
— Не время смеяться, сэр, пока не сделано дело… — неодобрительно пробурчал сэр Браун, — а дело все еще не сделано. И до конца плана еще далеко, мы в самом начале пути.
— Господа! — Принц Филипп поднял руку, пресекая дискуссию. — Теперь давайте по делу. Я хочу услышать, как продвигается работа. Действительно, пока не время для веселья…
— Бейрутский резидент прислал вчера отчет, — прокашлявшись, начал Браун. — Если ему верить, все идет по плану. Нашего друга скрывают шииты в своей мечети, разведслужбы на его след не вышли. Последняя партия оружия дошла и сейчас распределяется. Инфильтрация в полицию и армию тоже идет успешно…
— Успешно? Может, это выдумаете, что успешно… — сказал Монтгомери, весьма раздосадованный тем, как его оборвали.
— Успешно. Видите ли — мусульмане прирожденные лжецы. Принцип «такия» дает им возможность учиться успешно скрывать свои чувства и лгать с самого детства. Нельзя верить мусульманам, если даже они говорят что-то, глядя вам в глаза, — скорее всего они лгут. Но у нас пока цели и задачи совпадают — поэтому сообщениям из Бейрута можно доверять…
— Хорошо… — подвел итог принц, — а как тогда быть с тем, что русские сумели предотвратить взрыв порта Бейрут. Это серьезный удар по нашим интересам…
— Случайность… — пожал плечами лорд Браун. — В этом мире всегда есть место случайности. Просто на пути «Эдинбурга» оказался сторожевой корабль, которого там никак не могло быть. От случайностей никто не застрахован…
— Неприятная случайность. Второй этап операции начинаем по плану?
— В строгом соответствии с планом, — улыбнулся лорд Браун, — и никак иначе. Русским недолго осталось. Даже если по каким-то причинам — хотя я не представляю по каким — не удастся первый вариант, сработаем по второму. Время работает на нас — и против русских…
— Хорошо бы… Что по нашей второй игре?
Лорд Галифакс, в чью компетенцию входил второй уровень игры — дестабилизация обстановки в самой России, поднял голову:
— Продвигается, сэр, хотя и медленнее, чем хотелось бы… Резидентура работает, готовятся группы сопротивления. В известный вам город инфильтрована спецгруппа. Основная сложность здесь в том, что нужно работать на очень тонкой грани между национализмом и исламизмом. Дело в том, что у всех народов тюркской группы идея светского национализма едва ли не сильнее идей исламизма. Исламизм — это, в основном, наносное, привнесенное, а национализм воспитывался веками. Но мы работаем — и с теми группами, и с другими. Единственное — нужно больше средств…
— Средств, средств, — проворчал принц, — все время одно и то же. Больше средств. Вы считаете, господа, что казна безразмерна? Это отнюдь не так. Средства будут — но извольте дать результат…

Санкт-Петербург, Большая Морская
Императорский яхт-клуб
11 июня 1992 года

Похоронно-черный, похожий на катафалк экипаж такси марки «Пежо» подрулил к небольшому, обнесенному изящной чугунной оградой в человеческий рост особняку. На особняке не было никаких табличек, а у входа не было швейцара, гостей никто не встречал и не провожал. Этот особняк стоял уже здесь добрую сотню лет и за все это время почти не изменился — разве что обычные стекла сменили на зеркальные, пуленепробиваемые, как в банках. Это было одно из тех мест, где рождается власть Империи. Санкт-Петербургский Императорский яхт-клуб…
— Получите, милейший…
Моложавый господин бросил извозчику (несмотря на то, что с повозок они пересели на таксомоторы, их по-прежнему звали извозчиками) пару золотых, не дожидаясь сдачи, открыл ворота и исчез в окутанном туманом садике, опоясывающем особняк. Время было уже позднее, в Санкт-Петербурге шел дождь, и фонари в саду казались светящимися шарами, окутанными белой туманной дымкой. Было сыро и холодно, человеку, чей самолет совсем недавно приземлился на военном аэродроме, было тяжело дышать промозглой сыростью после сухого воздуха Восточных территорий. Но он выдерживал и не такое…
— Петр Вениаминович… — Открывший тяжелые дубовые двери пожилой, сухопарый господин, похожий на английского дворецкого, близоруко сощурился, разглядывая гостя, и через секунду лицо его осветила радость узнавания. — Давненько вас не видели…
— Служба, милейший, служба… — ответил человек, проходя в небольшой, уютный зал с гардеробом и сбрасывая промокшее пальто. — Служба не дает свободного времени…
Звали этого человека, конечно, не Петр Вениаминович Берген — это был всего лишь его псевдоним прикрытия. Любому чиновнику Империи, даже чиновнику по особым поручениям, надо было числиться по какому-нибудь ведомству. Неважно, по какому — просто числиться, чтобы получать жалованье, льготы за выслугу лет и все прочее — и неважно, под каким именем. Иван Иванович Кузнецов, чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел Российской империи, числился действительным статским советником по Министерству иностранных дел, хотя на Певческом мосту почти не бывал. Официально он числился спецпосланником МИДа, но где он представлял интересы державы, сказать никто не мог. И даже имя «Иван Иванович Кузнецов» тоже не было его именем — это был его основной оперативный псевдоним, полученный в самом начале тернистого пути тайной деятельности.
Сюда же он приехал, чтобы встретиться со своим куратором. Просто приехать в Министерство внутренних дел он не мог — регулярные посещения здания МВД чиновником Министерства иностранных дел могли вызвать самые разные кривотолки. Поэтому-то и приходилось встречаться в таких вот закрытых клубах для высших чиновников Империи, как Императорский яхт-клуб. Средоточие тайной, никем не контролируемой власти.

Петр Вениаминович сбросил плащ, вопросительно посмотрел на привратника, тот едва заметно кивнул на неприметную дверь, ведущую в задние комнаты клуба, где уединялись те, кто хотел создать тет-а-тет. Здесь все всё понимали — без слов. Петр Вениаминович, не говоря ни слова, открыл дверь — она открывалась, только если предварительно нажать неприметный рычажок сбоку, замаскированный под деталь интерьера, — и исчез в паутине темных, едва освещенных коридоров.
Нужная ему комната была второй слева, там они встречались всегда, когда местом встречи выбирался Императорский яхт-клуб. И хотя человек, с которым Петр Вениаминович собирался встретиться, тоже был членом клуба, сегодня он приехал тайно и зашел сзади, со входа для прислуги. Появление его в клубе часто становилось поводом для досужих домыслов, ведь его знали слишком хорошо…
На ощупь Петр Вениаминович нашел ручку двери, повернул…
— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство…
Человек, сидевший в глубине небольшой уютной комнаты в большом кожаном кресле, рядом с журнальным столиком, лишь коротко кивнул. Он вообще не любил лишних слов, предпочитая словам действия — жестокие и эффективные. И он не уважал болтунов в своем окружении…
Не дожидаясь приглашения, Петр Вениаминович опустился в кресло напротив, осторожно положил на журнальный столик толстую папку, взял чашечку кофе, в которую, как он предполагал, была влита толика коньяка. И вправду — холодно, сыро и мерзко, пустым кофе не согреешься…
Человек в кресле шевельнулся. Он сидел так, что тусклый свет бра высвечивал часть лица, на месте глаз чернели провалы. Берген хорошо знал привычки своего шефа — за них его звали «призраком», конечно, за глаза…
— Признаться, я удивлен вас видеть, Петр Вениаминович… Случилось что-то экстраординарное?
В голосе действительного тайного советника Кахи Цакая, товарища министра внутренних дел, не слышалось ни следа грузинского акцента, хотя он родился и до восемнадцати лет жил в Тифлисе. Вообще, он не был похож на грузина, скорее на еврея — невысокий, полноватый, с крючковатым носом, с круглыми очками в дешевой оправе на носу. Из образа мелкого торговца выпадали только глаза, пустые и недобрые, да хриплый, каркающий голос. Каха Несторович Цакая был кошмаром либеральной интеллигенции, символом несвободы и угнетения. В его стылых, словно подернутых изморосью глазах они видели ночной стук в дверь, скорый суд, столыпинский вагон, ссылку и каторгу…
— Случилось, Каха Несторович, — Берген подвинул в сторону шефа кожаную папку, которую принес с собой, — соблаговолите прочесть это…
Цакая с недовольным видом взял папку, раскрыл ее на коленях, пробежал пару страниц. Потом хмыкнул — что с ним случалось, когда он бывал чем-то доволен, начал перечитывать более внимательно. Прочитал страниц десять, закрыл папку и внезапно рассмеялся своим хриплым, каркающим смехом.
— Вот видишь, Петр… — Цакая редко называл своих подчиненных по имени, только когда им удавалось его по-настоящему удивить. — А борзописцы говорят, что у нас нет свободы слова. Что цензура всем затыкает рот. А тут… Ты где это взял?
— Скачал из сети, когда летел сюда. Автор сих опусов — не кто иной, как молодой князь Воронцов. Хорошо, хоть под псевдонимом писал…
— Похвально, похвально… Это ведь тот самый князь Воронцов?
— Он самый…
— И где он сейчас?
— Официально — в военном госпитале, на излечении. Но это еще не все — Воронцов предложил план. Реализовать его без вашего одобрения, Каха Несторович, я не могу.
— Что ж, рассказывайте, сударь…
По мере того, как Берген рассказывал план, Цакая слушал все более и более внимательно, даже подавшись вперед всем телом. План был дерзким и рискованным, он выходил за те рамки, в которых обычно действовали разведслужбы. Еще месяц назад Цакая не стал бы и слушать об этом, но сейчас ситуация резко изменилась. Создавался новый орган, Чрезвычайный Антитеррористический Комитет, где первую скрипку играло заграничное отделение СЕИВК и выскочка Путилов, каким-то образом ухитрившийся влезть в доверие к Его Величеству. Цакая же считал, что терроризмом должно заниматься Министерство внутренних дел, и только оно. Оно для того и создано, для решения внутренних дел, а терроризм — дело внутреннее, и не стоило бы в него лезть всем, кто решил быстро продвинуться в Табели о рангах. В изложенном только что плане он увидел главное — возможность раз и навсегда утереть нос выскочкам из разведки. При этом оставаясь в той позиции, в какой он любил пребывать, — в тени, над схваткой…
План Воронцова был хорош двумя особенностями. Обычно внедрение агента в преступную или террористическую организацию производится под чужим именем и с легендированной биографией. В этом и состоит риск — все-таки земной шар слишком мал и вполне может встретиться человек, который знает агента под его настоящим именем либо под другим псевдонимом. Возможно, узнавший агента человек этот будет преисполнен самых лучших намерений — но для агента это будет означать разоблачение, возможно, и мучительную смерть, а для министерства — глупый срыв тщательно подготовленной операции.
Но в данном случае все фигуранты будут выступать под своими подлинными именами и биографиями. И как их ни проверяй — найти фальшь будет невозможно. Потому что фальши не будет — за исключением мыслей, но чужая голова потемки. Это давало возможность провести стратегическую операцию без должной подготовки и легендирования.
А все-таки Воронцов молодец… Сумел просчитать уязвимое место любого государства — его бюрократическую структуру — и предложил вариант, как ее обойти. Один-два человека с поддержкой, имеющие цель и идущие к ней. В этом случае в уязвимом положении оказывается уже вражеская агентура и террористическая сеть. Это им надо будет принимать меры к тому, чтобы остаться в живых, волей-неволей демаскируя себя.
Второй особенностью было то, что этот план родился не в министерстве. Этот план родился в голове человека, который до сего момента не имеет никакого отношения к специальным службам и знает о нем лишь ограниченное число лиц. Воронцова не знает и не может знать никто, он — пятый туз в колоде. Совершенно неожиданная и ничем не предусмотренная карта в колоде, легко меняющая всю суть игры…
— Господин Воронцов отчетливо понимает, на что он идет? — наконец задал вопрос Цакая. — Там не будет скидки ни на молодость, ни на что иное. Это игра, где ставка — жизнь. А легкая смерть — зачастую избавление…
Берген немного подумал. В принципе он был опытным агентуристом и чувствовал людей. В молодом князе Воронцове он увидел нечто такое, не соответствующее его возрасту и положению. Нечто такое, что заставляло верить в то, что он и вправду может сделать то, о чем говорил. Иначе Берген никогда бы не осмелился предлагать своему куратору из министерства «сырой», непроработанный план.
— Думаю, понимает, ваше высокопревосходительство… — осторожно ответил он, — князь с детства учился в нахимовском, оставшись без отца, а это — сами знаете, какая школа…
— Допустим… Кто знает об этом плане?
Берген удивился — судя по вопросу, Цакая уже согласился с предложенным планом и теперь прояснял для себя тактические моменты. Иван Иванович ждал отказа, готовился защищать план — но вместо этого получил согласие, причем практически без вопросов…
— Вы. Я. Воронцов и его командир экипажа. Турок, мусульманин по имени Али Халеми. Учился с Воронцовым в Севастополе. Он тоже, скорее всего, пригодится в этом раскладе…
Цакая задумался. Мусульман он знал давно и в отличие от многих — да хотя бы и в отличие от Его Императорского Величества — не питал на их счет никаких иллюзий. Сколько бы Империя ни вкладывала в освоение Востока, сколько бы мусульман ни училось в русских университетах, сколько бы ни служили в армии — все равно будут находиться люди, готовые отринуть все ради «пути Аллаха». А этот самый путь Аллаха — есть кровавый джихад с поголовным истреблением всех неверных, что бы ни говорили «умеренные» муллы в своих мечетях. Цакая, грузин по национальности и христианин по вероисповеданию, хорошо знал, чего ждать от мусульман…
С другой стороны — рискует ведь сам Воронцов, доверяясь мусульманину в таком деле. В случае предательства — сам и расплатится за свою ошибку. Разведка есть разведка…
— Нужно наладить взаимодействие с Адмиралтейством. Но так, чтобы там знали как можно меньше. Местным властям не сообщать ничего!
— Понял…
— Дальше… — Каха Несторович Цакая достал из внутреннего кармана пиджака свою визитную карточку и дорогую, с золотым пером ручку, черкнул на обороте несколько слов, небрежно бросил на стол. — Это записка к казначею. Он тебя знает, и ты его знаешь — записки будет вполне достаточно. Возьмешь деньги из рептильного фонда, возьмешь столько, сколько нужно. Не скупись, дело серьезное.
— Сделаю…
— И последнее. За прикрытие отвечаешь ты. Возьми людей из центрального аппарата, обратись к Головину. Я хочу, чтобы там работали лучшие специалисты. Отслеживай всех, кто входит в контакт с Воронцовым. Неважно — удастся ли ему реализовать задуманное или нет, останется он в живых или нет — главное то, что он вынудит наших противников предпринимать действия против него. Тут-то мы их и накроем…

Совершенно секретно 
Собственная Его Императорского Величества канцелярия

Его превосходительству
Руководителю заграничного отдела СЕИВК

Полковнику Путилову В.В.
...
На ваш запрос направляю аналитическую справку о негосударственных и неправительственных организациях, ведущих подрывную и разлагающую работу ненасильственными методами на территории Империи.
1. Фонд свободы — негосударственная организация, штаб-квартира находится в САСШ, в Нью-Йорке. Позиционируется как независимая организация, однако основателем и основным источником ассигнований является миллиардер и гражданин САСШ Иштван Додек. Является основной организацией, изучающей проблему ненасильственного сопротивления власти. На основе крупнейших университетов САСШ организует месячные и шестимесячные курсы для подготовки активистов движений сопротивления. Официально придерживается исключительно законных методов борьбы. На территории РИ ее деятельность ограничена.
2. Институт развития демократии — неправительственная организация, штаб-квартира находится в Лондоне, Великобритания. Является базой для действий британской разведки, для вербовки ею агентуры, тесно сотрудничает с Королевским институтом международных отношений в Тэвистоке, предпринимает регулярные попытки «дополнительного обучения» лиц с российским подданством, обучающихся на территории Великобритании. На территории РИ объявлена вне закона.
3. Врачи без границ — неправительственная организация, штаб-квартира находится в Лондоне, Великобритания. Привлекает волонтеров, производит сборы лекарственных препаратов для нужд «угнетенных народов». Основную деятельность ведет в Африке, на Северном Кавказе и на Восточных территориях. Выпускает ежегодный бюллетень, содержащий клеветнические измышления о системе здравоохранения и о статистике заболеваемости в Российской империи и Священной римской империи германской нации. Взята на контроль по линии КР, в январе сего года на территории Туркестана взят под арест волонтер этой организации некий Арчибальд Гектор, предъявлено обвинение в шпионаже.
4. Патриотический фронт — местонахождение и штаб-квартира неизвестны, основная координация действий и идеологическая обработка проводится через Интернет. Представляет исключительную опасность, поскольку манипулирует идеями русского патриотизма. Однако вместо честного служения Государю на военной либо гражданской службе, вместо честного труда на благо отчизны, в качестве патриотических деяний преподносятся погромы в еврейских и мусульманских кварталах, организация массовых бесчинств, избиение и убийство «черных». Посредством Интернета ведется активная пропагандистская обработка молодежи в духе межнациональной и межрелигиозной ненависти, серверы, на которых находится данная информация, находятся в основном в САСШ. Департаментом информации проводится работа по удалению данных материалов и блокированию доступа к ним, начата активная кампания контрпропаганды в среде молодежи, разъясняющая вредоносную и антигосударственную сущность такого понимания патриотизма.
5. Фронт арабской молодежи, Фронт турецкой молодежи, Фронт кавказской молодежи — данные организации, созданные по единому образцу, используются для вовлечения молодежи в антигосударственную деятельность и пропаганды национальной исключительности.
Местонахождение штаб-квартир данных организаций неизвестно, скорее всего, находятся на территории Британии. Данные организации построены по сетевому принципу без ярко выраженного лидера, что делает их особо опасными.
Деятельность координируется посредством Интернета. Среди наиболее заметных акций — попытка активистов Фронта Арабской молодежи перекрыть стратегическую железную дорогу, пресеченная в январе сего года.

Деятельность неправительственных организаций приобрела особую активность в последнее время. Убедившись в невозможности военного давления на РИ, власти САСШ и Великобритании разворачивают кампанию разложения в молодежной среде. Вся эта деятельность скрывается за ширмами различных негосударственных, неправительственных организаций и даже отдельных частных лиц. Особую тревогу вызывает тот факт, что в своем цинизме и беспринципности данные организации используют для мобилизации молодежи самые разные политические платформы, зачастую противоположные по значению, в том числе лжепатриотическую. Основной целью этой деятельности является дестабилизация обстановки в государстве в будущем, через пять-семь лет, раскол общества, привнесение в общественные устои межрелигиозной, межнациональной и межэтнической ненависти.
Соответствующими службами ведется активное противодействие иностранной подрывной деятельности. Так, за 1991 год предприняты следующие меры:

1. По линии департамента полиции: возбуждено уголовных дел — 256; подвергнуто арестам 8615 человек; выдворено из страны 87 иностранных подданных; конфисковано имущества на сумму 815 627 золотых рублей; уничтожено вредоносной литературы — более одного миллиона экземпляров.
2. По линии КР: возбуждено уголовных дел 117; подвергнуто арестам 6417 человек; выдворено из страны 1735 иностранных подданных.

Отдел прогнозирования и политического анализа СЕИВК. 
Полковник Песоцкий В.И.

Бейрут
Бульвар кайзера Вильгельма
12 июня 1992 года

Пока не вернулся Иван Иванович, и я и Али занимались тем, что готовились к операциям в городе. И хотя нас учили действовать в густонаселенных городских районах, многое пришлось придумывать на ходу.
В первую очередь необходимо было изучить город. Почувствовать его. Проехаться по всем основным магистралям, посмотреть, где и как дежурит дорожная полиция, куда ведут все узкие улочки и закоулки, в изобилии ветвящиеся около основных транспортных магистралей. По-хорошему на такую работу надо было не меньше месяца, нам было дано на нее два-три дня. Но кое-что все-таки можно было сделать, а остальное — доделать при подготовке к конкретным операциям…
Большому Бейруту было уже несколько сотен лет, и в отличие от того же Санкт-Петербурга, застраивался он бестолково и хаотично. Основных транспортных магистралей было несколько. Поскольку город был построен на берегу моря, на своеобразном полуострове, большое значение имела прибрежная трасса — с севера это был бульвар Императора Михаила, на юге — бульвар Кайзера Вильгельма. Между ними был знаменитый «променад» — бульвар Корниш, по роскоши не уступавший побережью княжества Монако. В разных направлениях город рассекался основными проспектами — Александра Четвертого, Александра Пятого и Фельдмаршала Корнилова. А от каждого из них шли десятки ответвлений, которые и перечислять-то тяжело, не говоря уж о том, чтобы запоминать. Более-менее ознакомившись, я нашел несколько мест, где можно оторваться от преследования, самое лучшее — в конце проспекта Корнилова, на резком повороте на Борж эль-Бражнех. Хорошее место было у стадиона, на Александра Четвертого, — там такое смешение улиц, что сам черт ногу сломит, право слово. Но и на других дорогах были местечки, были…

Старый аэропорт Бейрута
Тот же день

Раньше на этом месте был международный аэропорт, один из лучших в этом регионе. Располагался он почти на самом побережье, и самолеты заходили на посадку над морем, скользя подобно птицам в нескольких десятках метров от сверкающей серебром водной глади. Красиво — но опасно. Чревато авариями. Поэтому в семьдесят пятом генерал-губернатор повелел строить новый международный аэропорт, раза в четыре больше прежнего. Но не забросили и старый — его кардинально перестроили под базу для частных самолетов, вертолетов. Поставили там и несколько красивых, чем-то напоминающих минареты, длинных вышек — для дирижаблей, прогулочных и туристических. Эти неповоротливые гиганты один за другим важно причаливали к вышкам-мачтам, принимали пассажиров, топливо и снова отчаливали, уходя в небеса. Экскурсия над Ливаном и святыми местами на дирижабле считалась одной из самых запоминающихся туристических достопримечательностей Бейрута…

Вот и сейчас, собравшись на верхней площадке-накопителе, несколько десятков туристов, среди которых резко выделялись стоящие ровной шеренгой мальчишки-скауты в аккуратной светло-серой форме, ждали очередного дирижабля. Экскурсия должна была быть относительно короткой, всего с одной посадкой — в долине Бекаа…
Старинный Бейрут был городом многоконфессиональным и мультинациональным. Евреи вполне могли соседствовать с мусульманами, русские — с британцами, и для подавляющего большинства населения города в этом не было ничего такого. Вот поэтому никто и не обратил внимания на закутанную в плотную чадру женщину, стоявшую в самом конце очереди, у лифта. В чадре здесь ходили только самые ортодоксальные мусульманки, это не запрещалось… но подавляющее большинство мусульманок чадру все-таки не носило и одевалось, как одеваются обычные женщины, с учетом того, что климат в городе был жарким и душным. Женщину эту никто не знал, но она стояла тихо, никому не мешала — поэтому ее никто не остановил и ни о чем не спросил…
Дирижабль тем временем подошел к самой вышке, бросил вниз концы. Двое служителей ловко зацепили их и с помощью специальных устройств подтянули громадное тело дирижабля к самой вышке. Из пассажирской кабины бросили трап, винты двигателей ориентации замерли…
— Господа и дамы, милости просим-с… — Кондуктор (его так и называли, кондуктор, по аналогии с людьми, продающими билеты в трамваях) в роскошной темно-синей форме имперского воздушного флота встал слева от трапа. — Пожалуйте ваши билетики…
Первыми к трапу рванулись, конечно же, мальчишки, но после окрика вожатого враз смутились, встали ровным строем. Вожатый достал из кармана пачку детских билетов…
— Сударыня…
Женщина в черном замерла около кондуктора, тонкая смуглая рука протянула ему билет. Кондуктор щелкнул компостером, вернул билет даме. Когда их руки соприкоснулись, он мельком поймал ее взгляд в узкой прорези чадры — и что-то ворохнулось у него в душе, что-то недоброе. Но позади нее стояли еще пассажиры, их тоже надо было обслужить — и он ничего не предпринял…

Сдвинувшись, дверь пассажирской каюты дирижабля проехала по направляющим, с легким шипением встала в проем. Дирижабль висел, слегка покачиваясь в нескольких десятках метров над землей, на причальной вышке служители суетились, отсоединяли заправочный шланг. Пассажиры прильнули к большим иллюминаторам — хотя смотреть пока было совсем нечего — только с левой стороны дирижабля был виден берег и тонкая лазурная полоска моря…
— Дамы и господа! Наш экипаж рад приветствовать вас на борту экскурсионного дирижабля «Закат». Нам предстоит полет по маршруту Бейрут — Бекаа — Бейрут. В каждом пассажирском кресле, слева от вас, есть наушники, надев которые вы можете слушать рассказ экскурсовода о тех местах, над которыми мы пролетаем. Полет до Бекаа займет час с небольшим. Желаем приятного полета…
Дирижабль слегка дрогнул, с левого борта закрутились пропеллеры двигателей ориентации. Причальная вышка пошла вниз и влево. Дирижабль плыл по воздуху плавно, почти бесшумно, даже его двигателей было не слышно. Громадная машина пошла не в горы, в сторону долины Бекаа, — пилот решил заложить вираж над морем, чтобы все могли насладиться видом Бейрута — при этом развороте город был виден целиком на фоне гор, зрелище было незабываемое. И хотя не раз поднимался вопрос о запрете туристическим дирижаблям маневрировать над портом, такого решения принято не было — туристы, как-никак…
— Ух ты! Глянь!
Пацаны столпились около одного из иллюминаторов, около самой двери, глядя на строгие, серо-стальные силуэты кораблей Черноморского флота в порту. Их не интересовали ни раздутые туши газовозов, ни изящные белые круизные лайнеры — все их внимание поглощала серая сталь боевых кораблей, стоящих у причала.
— Смотри! Пушка двуствольная на носу, я же тебе говорил! Осел!
— А я не про этот корабль тебе рассказывал!
— Эх ты… Вруша! И не был ты на нем никогда!
— Кто вруша?!
Намечающуюся потасовку прервал строгий окрик вожатого — отвесив пару легких подзатыльников, он отправил свое расшумевшееся воинство по местам.
— Ля илляха илля Лляху инна лиль маути ля сакяратин…
Вожатый, которому только что с трудом удалось рассадить по местам беспокойное братство, остановился около женщины в черном, сидевшей в середине салона и бубнящей что-то себе под нос. Он был из Екатеринбурга, как и его подопечные, и по-арабски не понимал ни слова…
— Простите, сударыня, вам плохо? — озабоченно спросил он, слегка прикоснувшись к затянутому черной тканью плечу.
Женщина не обернулась — почувствовав прикосновение, она закрыла глаза и замкнула контакты находившегося у нее на талии пояса с болтами, гайками и пластидом…

Бульвар Кайзера Вильгельма
Тот же день

— Смотри! Слева вверху!
Я рванул руль влево, выскакивая на тротуар и с трудом тормозя. Шедшая передо мной машина внезапно и резко затормозила, да так, что мне пришлось выскочить левыми колесами на тротуар, благо широкий. Не доехав считанных сантиметров до бетонной клумбы, «БМВ» протестующе взвизгнул тормозами и остановился. Раздался хлесткий звук удара металла о металл, затем еще один — кто-то затормозить все же не сумел….
— Что за черт…
Не говоря ни слова, Али выскочил из машины. Я, задержавшись на секунду, чтобы заглушить мотор и вытащить ключ из замка зажигания, угоняют только так, последовал за ним. Поднял глаза к небу — и замер, парализованный ужасом открывшегося мне зрелища…
Неуправляемый дирижабль еще держался в воздухе, медленно снижаясь, хотя гондола уже горела. Языки пламени, вырывавшиеся из гондолы, верней того, что от нее осталось, лизали оболочку дирижабля. Порой от обгоревшей гондолы отрывались какие-то маленькие кусочки и падали в море — потом я узнал, что так прыгали люди, которые остались в живых после чудовищного взрыва.
— Господь милостивый… — прошептал кто-то рядом…
Но мне уже было не до того, я повернул голову и начал разглядывать толпу, которая напирала на обрешетку бульвара так, что еще немного — и все повалились бы в море вместе с вырванной из бетонного основания чугунной оградой…
Есть! 
Метрах в двадцати справа стоял арабский пацан лет тринадцати-четырнадцати, стоял у самой ограды, что означало, что успел к зрелищу он один из первых. Но смутило меня не это — он снимал происходящее на видеокамеру. Причем полупрофессиональную и очень дорогую — такой у оборванного пацана явно не должно было быть…
Случайность! Простая случайность, что мы оказались здесь, что встали в этом самом месте, что бульвар здесь изгибается и можно просматривать стоящую у ограды толпу метров на триста, Случайность, на которую не мог рассчитывать никто, в том числе и сами террористы. Но этой случайностью надо воспользоваться…
— Али! — Я пихнул своего друга в бок.
— Что?
— Двадцать метров справа! Пацан с видеокамерой, у самой ограды! Не оборачивайся, смотри мельком…
Али достал из кармана мобильный телефон, поднес к уху — хотя тот не звонил, совершенно естественно повернулся в нужную сторону…
— Вижу!
— Берем его! Осторожно!
— Понял!
Но «взять» было не так-то просто — для начала нужно было высвободиться от напирающей толпы — а она стояла у ограды уже рядов в шесть-семь, напирая так, что трудно было дышать…
На военном причале басовито взревела сирена, знакомый сигнал тревоги донесся до нас, резанул по нервам. Моряки рубили концы, сразу несколько кораблей готовились к экстренной спасательной операции, хотя спасать там было уже явно некого…
— Эй, любезный!
Проталкиваться приходилось локтями и кулаками, народ стоял плотно и не желал отступать ни на дюйм. Кто-то, видимо возмущенный моим толчком, попытался схватить меня за одежду, затрещала ткань. Уже слышались резкие свистки в разных местах — городовые пытались навести порядок, а то, чего доброго, и затопчут кого насмерть в такой-то давке. Совсем рядом через напирающую толпу пробивался Али…
— Где он?
Я заполошно глянул по сторонам, судорожно вдыхая воздух — в толчее и вздохнуть нормально было нельзя, — и вдруг заметил этого пацана. Держа видеокамеру за ручку для переноски, тот улепетывал со всех ног по направлению к консульству САСШ…
— Вон он!
Преследовать его на машине было делом безнадежным — движение плотно встало. Рассчитывать можно было только на свои ноги. На бегу пацан оглянулся, увидел нас и припустил еще быстрее…
Мир сузился до тоннеля, в конце которого виднелась дергающаяся спина улепетывающего со всех ног мальчишки с видеокамерой. Хорошо, что весь народ столпился у ограды и бежать было легко — в другое время я непременно сбил бы кого-нибудь с ног. Впрочем, легко было бежать и пацану…
Черт, да что он, двужильный, что ли… 
Впереди уже была Вир Хасан, на которой движение не встало. Внезапно мальчишка ужом проскользнул между машин и бросился в один из переулков, по другую сторону дороги…
Вот сволочь! 
Делать было нечего — я запрыгнул на капот стоящего у самого тротуара шикарного белого «Майбаха», с него перепрыгнул на крышу какой-то малолитражки. Сзади негодующе заорали…
Да отвяжитесь вы все!!! 
Али опережал меня метров на семь, он каким-то образом перебрался на другую сторону улицы еще раньше. Пробежав еще метров сто, мы нырнули в тот же переулок, что и пацан — и едва не нарвались на пулю!
Спасло нас только то, что стрелял пацан плохо — он занял позицию метрах в двадцати пяти от начала переулка за баком с нечистотами. Али вбежал в переулок первым — впереди громыхнуло, противно свистнула пуля. Я бросился на землю, перекатился, выхватил «браунинг». Впереди снова грохнуло — стрелял уже Али…
— Не стреляй! Живьем! — Сердце колотилось как сумасшедшее, легкие горели огнем. — Живьем брать!!!
Пацан, поняв, что у него ничего не вышло, бросил пистолет и бросился бежать по переулку. Мы бросились за ним — если бы он нас не поджидал с пистолетом, шанс уйти у него был бы. Сейчас — нет.
Переулок резко повернул на девяносто градусов, выходя на Вир Хасан. Пацан проскочил поворот, даже не сбавляя скорости — в конце концов, он был молодым и юрким, скорее всего выросшим здесь и знающим каждый закоулок. Я едва не поскользнулся на нечистотах — но устоял на ногах…
Маленький гаденыш, чтоб его… 
На этом повороте араб отыграл у нас метра три, не меньше — сейчас его от нас отделяло метров двадцать. Пронесшись как ветер по переулку, он выскочил на Вир Хасан, в два прыжка пробежал тротуар, выскочил на проезжую часть… Удар!
Словно в замедленной съемке мы видели, как бампер развозного фургона поддел мальчишку и отправил на другую сторону дороги. Прямо под колеса мусоровоза…
— Полиция! Сыскная полиция!
Кричал Али — я молча, засунув за пояс пистолет и тяжело сопя, растолкал уже собравшихся вокруг зевак, грубо оттолкнул водителя мусоровоза, упал перед пацаном на колени. С первого взгляда понял — дело дрянь. Грудная клетка раздавлена в хлам, осколки ребер скорее всего проткнули легкие, наверняка и позвоночник сломан. В углу рта пузырилась кровь…
Глянул в глаза — и чуть не отшатнулся. Столько ненависти, ярой и ничем не обоснованной, я еще не видел, если бы взглядом можно было бы убивать — я бы упал замертво рядом с ним.
— Ты слышишь меня? — Я говорил по-русски, потому что арабский почти не знал. — Кто тебя послал?! Кто заставил снимать?! Кто дал пистолет?! Скажи мне! Кто?!
Пацан мокро закашлялся, выхаркивая кровавые сгустки.
— Скоро всем… вам… кяфирам… конец… Аллаху Акбар…
— Что?! Кто тебя послал.?! — Глаза пацана уже закатились…
Совсем рядом истошно взвыла полицейская сирена. Надо уходить…
Одним рывком я поднялся на ноги, шагнул в сторону, выглядывая, где упала видеокамера.
— Позвольте, милейший. — Какой-то господин средних лет цепко схватил меня за руку.
— Отвяжись. — Я резко рванул руку на себя, выводя его из равновесия, локтем другой руки почти без замаха зарядил в челюсть. Бросился в образовавшийся на секунду проход в окружающей нас толпе, на ходу поддел локтем в живот еще кого-то…
— Держи! Полиция! Держите его!
Но я уже вырвался из толпы. Видеокамеры на дороге не было…
— У него пистолет! — истошно завизжали сзади…
А вот это уже хреново… Надо уходить, если захомутают городовые, это позор будет…
Рванулся, выскочил на тротуар. Решил, что оторвусь на следующем перекрестке, там двухуровневая развязка и движение такое, что… Пробежал метров сто — и остановился как вкопанный, как будто натолкнулся на невидимую стену. Впереди тормознула полицейская машина, перекрывая мне дорогу…
Делать было нечего — я метнулся в узкий, ведущий непонятно куда проулок, заставленный машинами. Если это тупик — а тупиками заканчивалось немало бейрутских улиц, — то я попался…
— Садитесь!
Я остановился, взглянул — незнакомая молодая дама приветливо махнула мне рукой, приглашая в машину. Обернулся — полицейские пыхтели уже метрах в пятнадцати от меня, а совсем рядом была приглашающе распахнута дверца автомобиля. Не говоря ни слова, я ввалился в салон, тяжело дыша…
— И часто вы устраиваете забеги с полицейскими? — иронично поинтересовалась моя спасительница, когда мы выезжали на Корниш, машиной она, кстати, управляла очень и очень… изрядно. Не по-женски…
— Как приходится, сударыня… — слегка отдышавшись, начал я. — Надеюсь, вы не принимаете меня за банального воришку…
— О, отнюдь, сударь… Банальные воришки не носят за поясом автоматический «браунинг»…
Меня словно дернуло током — вот ведь глазастая чертовка. Посмотрел на нее — внимательно, впервые с того момента, как сел к ней в машину, — и обомлел…
Даже не знаю, как описать то, что со мной сталось. За все время в Санкт-Петербурге, в других местах я много чего повидал… но красота моей спасительницы не шла ни в какое сравнение с тем, что я видел. И сердце биться перестало — вот более-менее точное описание моего состояния…
Незнакомка, кажется, поняла, что со мной происходит, и едва заметно улыбнулась… даже ухмыльнулась довольной такой ухмылкой…
— Извините, сударыня, за доставленные вам неудобства… — залепетал я, лихорадочно придумывая, что же мне сказать.
— Что же вы так смутились, — саркастически осведомилась дама, — впрочем, вы имеете шанс на мое прощение. Если расскажете, что с вами произошло — женское любопытство не дает мне ни секунды покоя…
И что говорить? Правду? Если бы еще слова вспомнить — вылетели у меня из головы абсолютно все…
— Видите ли, сударыня… Я прогуливался… по набережной… когда местный парнишка… украл у меня… видеокамеру… Я за ним погнался… Но полицейские приняли за вора меня… вот такая вот коллизия…
— А прогуливались вы всенепременно с пистолетом за поясом…
— Вообще то… Я офицер флота, и это мой служебный пистолет…
Сказал — и прикусил язык от досады. Если милая дама узрела, что у меня за поясом именно «браунинг» — она может знать и то, что на вооружении флота он не состоит и на «Орла» он никак не похож. Впрочем, «браунинг» я мог купить и для ношения вне строя, так многие офицеры делают…
— Интересно… И зачем же офицеру флота, как вы изволили представиться, убегать от полицейских в этом случае…
— Простите, сударыня. Старший лейтенант флота Его Императорского Величества, князь Александр Воронцов! — отчеканил я, стараясь сбить разговор с опасного пути.
— Вот теперь лучше… господин офицер… — проворковала моя спасительница. — Вы становитесь похожим на цивилизованного человека. Меня зовут Юлия. Кстати, вы не знаете, что сейчас произошло на набережной? Я слышала какой-то шум…
Юлия… 
— Не могу знать, сударыня… Не обратил внимания…
— Жаль… Впрочем, все можно узнать из газет. Я высажу вас там, на углу — до штаба морской базы рукой подать, и душители свободы вас схватить не успеют. Вы не возражаете?
— Никак нет…
Юлия повернула руль, заложив рискованный вираж, припарковалась у тротуара. Машина, кстати, у нее была недешевая — «Даймлер-Бенц Купе». Вслед неслись возмущенные гудки…
— Сударыня… Я могу надеяться увидеть вас снова? Ведь как сказано в одной книге, «Мы в ответе за тех, кого приручили»…
Дама лукаво улыбнулась…
— Боюсь, вас сложно приручить, господин старший лейтенант. Впрочем… — Она достала из небрежно брошенной между сиденьями сумочки визитку, протянула ее мне. — Иногда по вечерам я бываю свободна…

Юлия Земцова. Вот так просто — ни адреса, ни рода занятий — только два телефона, оба мобильные…
Моя спасительница уже растворилась в автомобильной толчее проспекта Александра Пятого, а я так и продолжал стоять. Наверняка, если бы кто-то не толкнул меня в спину, я бы так и простоял на краю тротуара до вечера, уподобляясь соляному столбу…

Бейрут, улица эль-Мутанаби
13 июня 1992 года

— Раздолбаи! Изверги! — веско проговорил Иван Иванович, стоя у окна и рассматривая что-то на площади. В нашу сторону он смотреть не хотел…
— По крайней мере, мы не попались полиции… — проговорил Али и тут же прикусил язык.
— И я должен вас за это благодарить? — саркастически осведомился Иван Иванович. — Еще бы вас задержали… Устроили перестрелку в городе, попались на глаза полиции. Этого достаточно для провала! Если бы не мое вмешательство — сегодня ваше описание было бы у каждого городового! Раздолбаи! Ладно…
Я молча смотрел в пол, пережидая начальственный гнев…
— Хорошо… В любом случае, попасться-то вы действительно не попались… Есть и хорошие новости, господа. Предложенная вами, господин Воронцов, программа действий утверждена. И с сегодняшнего дня мы начинаем работать. Извольте ознакомиться…

Секретно 
Департамент полиции
Главное оперативное управление

Дело оперативной разработки № 992/89
«Мулла»

1. Источник № 2/5846 сообщает, что 19.03.1990 года настоятель мечети, расположенной на улице аль-Сайдех, некий Али Хасан Джималь во время богословского спора, при стечении правоверных, заявил дословно следующее: «Русский царь, правящий нами, прожидовлен, благодаря ему миллионы правоверных живут в угнетении и рассеянии. Правоверные угнетаются, а жиды возвышаются. До тех пор, пока все места, где ступала нога святого пророка Мохаммеда, не будут освобождены от неверных и жидов, Аллах не дарует нам спасения. Русские стоят над нами, а над русскими стоят жиды. И русский царь — главный среди жидов, ибо его бабушка — жидовка». После этого разразился богохульствами, проклятьями на православную церковь и христиан, оскорблениями в адрес Высочайшего имени.
…
8. Принятыми мерами удалось установить, что помимо намазов в мечети, «Мулла» тайно собирает небольшие группы правоверных, в основном молодежи, и толкует им Коран. Источник предполагает, что таких групп может быть до десяти, по десять-двенадцать человек в каждой. Собрания происходят вне стен мечети, на квартире «Муллы» и в других местах.
…
10. Принятыми мерами установлено, что «Мулла», начиная, по меньшей мере, с 1990 года, регулярно, не менее чем три раза в месяц, посещает британский сеттльмент, а также вступает в контакты с подданными Британской империи, в частности с неким Джоном Сноу, корреспондентом «Лондон таймс». Результаты наружного наблюдения за объектом «Мулла» силами сыскной полиции будут доведены отдельно, спецдонесением…
…
12. Источник № 2/5228 сообщает, что в мечети, расположенной на улице аль-Сайдех, находится склад оружия и взрывчатых веществ. По предположениям источника, «Мулла» не боится полицейской облавы потому, что у него в сыскной полиции есть осведомитель, который предупреждает его о готовящихся в отношении него оперативных мероприятиях…

— «Лондон таймс» — очень интересная газетенка… — любезно пояснил Иван Иванович. — Относится к категории желтой прессы, печатает всякие скандальные и непристойные новости, перепечатывает материалы других газет без разрешения. И в то же время — знаете, сколько у нее иностранных корреспондентов? Более ста!
Явная крыша британской разведки, к гадалке не ходи… 
Я отложил в сторону тонкую папку с материалами, задумался…
— А как же дело в полиции? Если с ним что-то случится, сыскники начнут расследование…
— Не извольте беспокоиться… — сразу ответил Иван Иванович, как будто ждал этого вопроса. — Дело мною уже изъято. Официально — по линии КР, для проведения спецмероприятий, без регистрации. Теперь Мулла сыскную полицию не интересует. А заодно мы провели собственное небольшое расследование. И вот что выяснилось…
Иван Иванович бросил на стол пачку фотографических снимков, веером разлетевшихся по столу…
Я глянул пару снимков — на них мужчина в обычной арабской одежде, отличающийся от прочих только длинной бородой, выходил из дверей какого-то дома. Снимали ночью, поэтому видно было нечетко…
— Что это?
— Это… — Иван Иванович недобро улыбнулся… — это одно интересное заведение. Полиция его пока не накрыла. Среди посвященных оно называется «Салон мадам Габери». Находится в Ждаиде, подальше от любопытных глаз. Знаете, чем там занимаются?
Я покачал головой.
— Мадам Габери — известная в узких кругах сводница. Бандерша, скажем так. Только специализируется она на… скажем так, весьма юном товаре. У нее есть как девочки, так и мальчики. А наш Мулла, видимо, большой любитель детей. Возможно, на этот крючок его и поймали британцы, до недавнего времени он числился в благонадежных. Хотя — бес его знает…
И он еще смеет оскорблять Государя! Ну и мразь… Гнида поганая… 
— В общем, так… — подвел итог Иван Иванович. — Времени на подготовку нет совсем, придется импровизировать. Сегодня среда, Мулла посещает сей сад райского блаженства по вторникам и четвергам. Если с ним что-то случится на пороге «Салона мадам Габери» — приедет полиция и накроет весь этот притон. Заодно и выясним, почему местный урядник про вертеп у него под носом слыхом не слыхивал. А Муллой и тем, где именно с ним случилась беда, заинтересуются и правоверные, и Духовное управление. Так что за дело, господа…
— Иван Иванович… — снова начал Али, — а что с той… видеокамерой…
В свалке, в суете, Али все-таки ухитрился стянуть видеокамеру и уйти незамеченным.
— Работаем…

Бейрут, бульвар Императора Михаила
Поздний вечер 14 июня 1992 года

— Да проезжай! Совсем охренел, козел!!! — Али раздраженно стукнул кулаком по баранке — где только таким права выдают…
Хотя… Повод нервничать у водителей был, и серьезный — впереди был блокпост…
После взрыва жандармерия среагировала мгновенно — ко всем районам, где жили мусульмане, выдвинулась бронетехника. И, как оказалось, — не зря. Уже вечером в городе начались массовые беспорядки…
Все происходило как будто по точно разработанному плану. Вечером тринадцатого рядом с международным университетом начал собираться народ, в основном молодежь. Полиция и глазом не успела моргнуть, как число собравшихся перевалило за десять тысяч человек. В толпе то тут, то там мелькали люди, призывавшие идти убивать мусульман, чтобы отомстить за террористический акт. И как назло, рядом оказалась стройка…
Серьезных погромов все же удалось избежать, все ограничилось парой сотен перевернутых и сожженных машин и несколькими сожженными магазинами, принадлежащими мусульманам. Наиболее крупную группу блокировали как раз на бульваре Императора Михаила. После отказа подчиниться требованиям городовых и разойтись всю эту толпу окатили холодной водой с подошедшего вплотную к берегу спасательного корабля-буксира. После холодного душа, подействовавшего на людей весьма отрезвляюще, желающих бесчинствовать не осталось и все разошлись, побросав арматуру.
Но были и инциденты — все улицы, ведущие в мусульманские кварталы, плотно перекрыть не удалось, и мелким группам погромщиков все же удалось проникнуть за периметр оцепления. Стычки с мусульманской молодежью и с жандармерией продолжались всю ночь. К утру ситуация резко обострилась — и с той и с другой стороны появилось оружие. Тогда генерал-губернатор принял решение отключить все виды связи, в том числе Интернет, где неизвестные размещали призывы к различным акциям, к сопротивлению властям, к насилию. В двенадцать часов дня в город на усмирение вошли казаки и чеченцы, части морской пехоты блокировали порт и встали живым щитом между кварталами. Все с тревогой ждали ночи…
По-хорошему, операцию надо было отменять. Да и Мулла, совсем не факт, что пойдет в такое время в обитель разврата. Но мы решили проехаться и хотя бы посмотреть на место предстоящей акции…
Машины продвигались медленно, бульвар был перекрыт темно-зелеными тушами бронетранспортеров. Их было два — в полутьме, освещенные только светом фонарей, они казались еще больше и уродливее, чем есть на самом деле. Пушки одного бронетранспортера были повернуты в сторону мусульманских кварталов, второй уставился толстыми ребристыми рылами стволов на дорогу, на выстроившуюся перед блокпостом колонну машин. Как подумаю, что в башне сидит какой-нибудь пацан из новобранцев и держит палец на кнопке электроспуска, так не по себе становится…
Часть морпехов проверяла машины, часть сидела на броне, прикрывая. Оружие — не за спиной, а в руках, в полной боевой готовности. И сидели грамотно — лампочки в фонарях уличного освещения над блокпостом перебили и притащили откуда-то несколько прожекторов, развернули в обе стороны. Теперь они сами в темноте и их не видно — а вот они видят все…
— Может, наши там… — рассеянно пробормотал я.
— Хреново было бы… — досадливо отозвался Али. — Чужие все равно документы проверят и пропустят, а наши еще начнут думать, а что это мы тут ездим…
— Оно так…
Машины продвигались вперед черепашьим темпом, вдоль рядов машин шли солдаты, недоверчиво просматривая документы, светя фонариками в салоны машин. Подозрительные машины проверяли чуть в стороне, в организованном на тротуаре «отстойнике»…
К счастью для нас — наших здесь не было, нас никто не знал. В качестве документа Али протянул два офицерских удостоверения личности — свое и мое, с небольшими наклейками в углу, означающими запрет проверки и досмотра, — их нам выдал Иван Иванович. На какое-то мгновение я занервничал — и в салоне и в багажнике машины было оружие, но обошлось. Все-таки флотский флотскому всегда друг, товарищ и брат, даже если они и не знакомы лично. Мельком глянув документы, солдат протянул их обратно…
— Будьте осторожны, господин старший лейтенант… — решил напутствовать он нас, — впереди неспокойно…
— А что такое?
— Да молодежь собирается, что с той, что с другой стороны. Отморозки, чтоб их… Не терпится друг другу кровь пустить. Еле сдерживаем…
— Хорошо. Будем иметь в виду. Спасибо.
— Не за что, господин старший лейтенант. Удачи…

Мы переглянулись — говорить тут было нечего. Али ловко направил машину в небольшое пространство, оставленное между двумя бронетранспортерами. Удивительно, но, несмотря на погромы, жизнь в городе не замерла и желающих попасть в мусульманские кварталы было много. Таков уж Бейрут…
«С той стороны», с мусульманской, следы уличных побоищ еще были видны, хотя их уже начали убирать сами жители. Перевернутые, в некоторых местах еще дымящиеся мусорные контейнеры — во время беспорядков они пострадали первыми, разбитые и сгоревшие машины, но их было немного. И только в одном месте черным провалом, заметным даже на фоне ночи, щерилась сгоревшая лавка…
— Из-за нескольких подонков… — пробормотал Али.
— Что?
— Да из-за нескольких подонков все страдают.
— Оно так…

Через несколько минут мы остановились в лабиринте улочек Ждаида — район был старый, располагался на холмах и был застроен как попало домами, которым было по сто-двести лет. Оглядевшись по сторонам, насколько это позволяла ночь и тусклое освещение, я нашел и позицию для наблюдения и стрельбы — прямо напротив того дома, который был нам обозначен как «Салон мадам Габери», был трехэтажный дом старинной постройки, причем складывалось такое впечатление, что все три этажа были построены в разное время и были частями трех разных домов. Но самое интересное — каждый этаж дома имел отдельный вход, а сбоку была пристроена лестница, похожая на пожарные. Перед каждой дверью была небольшая терраса с вьющимися растениями — в общем, идеальное укрытие для снайпера…
— Купил?
Али должен был сходить на местный базар и купить оружие для акции — если знать где, то купить его можно было без проблем, хоть станковый пулемет…
Али полез в бардачок, вытащил большой сверток, завернутый в какую-то тряпку, протянул мне. Я развернул его на коленях, взял в руки матово поблескивающий в тусклом свете салона пистолет. Знакомая штука, «кольт-1911», полноразмерный, по виду новый или почти новый. Состоял на вооружении в САСШ, мы его изучали как оружие вероятного противника. Не такой точный, как «маузер», но убойный…
— Глушитель где?
— Нету… — виновато пожал плечами Али, — не успел сделать…
— Ты дурак? — разозлился я. — И что мне с ним делать без глушителя? Сейчас один выстрел — и со всей округи сбегутся!
— Мы же хотели только посмотреть сегодня…
— Посмотреть… — Я вернул Али пистолет, достал из кармана пассажирской двери «маузер», навернул на него глушитель — благо ствол с коротким ходом, глушитель на него сделать проще, чем на систему Браунинга. Жаль, конечно, после акции такую вещь придется выбрасывать, но делать нечего. Может, и не приедет сюда Мулла сегодня, побоится…
И тут на узкой улочке появилось такси…
Такси здесь не узнать было сложно — здесь в качестве такси работали машины «Даймлер-Бенц», такого роскошества не было даже в Санкт-Петербурге…
— Давай немного вперед…
Проехали вперед, встали так, чтобы машина была полностью в тени. Такси, ползшее на минимальной скорости, остановилось метрах в ста от «Салона»…
— Он?
Али поднес к глазам бинокль с ночным каналом…
— Похоже, он…
Из салона выбрался полноватый мужчина, одетый в арабскую галабию. Видно было плохо, но Али должен был видеть его вживую — сегодня он ездил на разведку и наблюдал за объектом…
— Похоже или точно он?
— Он. Точно он…
Все-таки приехал… Мужчина поднялся по улице, стоило ему только подойти к ничем не примечательной двери, как она распахнулась, на улице на мгновение показалась женщина, одетая, как исполнительница арабских танцев, взяла гостя за обе руки и увела в дом. Дверь захлопнулась…
Приехал-таки, сволочь…
— Короче — я занимаю позицию вон там, — я показал на странный дом с лестницей, — а ты отъедь еще чуть дальше. Если что — встречаемся завтра на «Маар Майкл», там кафе у причала. Знаешь?
— Знаю…
— Все. Пошел, — отрубил я.
— Удачи… — откликнулся Али.
Мандража почти не было. Изображая из себя слегка подвыпившего местного, насколько это позволял мой рост и сложение, я добрался до дома, оперся о стену, отступил в тень, расстегнул штаны и начал мочиться. Пока мочился, осмотрел окрестности — ставни по всей улице закрыты наглухо, но через ставни «Салона» тонкими лучиками пробивается яркий свет. Прикинув ситуацию, я несколькими прыжками преодолел ступеньки, залег на втором этаже, прикрывшись зарослями вьюнка, замер. Пистолет положил рядом с собой, замаскировав его садовым горшком с цветами. Оставалось только ждать…
Мулла появился через два часа. Позабавился с детьми, сволочь, — теперь надо было выспаться перед пятничным намазом. И носит ведь земля такую вот мразь — сегодня детей трахает, завтра людям слово Божье понесет…
Провожала его все та же женщина — теперь я видел ее отчетливо, до нее было метров двадцать, не больше. Среднего роста, в роскошном вычурном костюме арабской танцовщицы, средних лет, но все еще с прекрасной фигурой. Видимо, сама мадам Габери…
Пока они прощались на фоне ярко освещенного прямоугольника двери, я взял Муллу на прицел. Стрелять было сложно, поэтому я положил пистолет на согнутую левую руку, прицелился…
Интересно, где он сейчас машину будет искать? Такси-то ему не вызвали. Может, боится, что кто-то его запомнит? 
Остальное было проще простого. Простившись с бандершей, Мулла повернулся, сделал несколько шагов — и тут я выстрелил. Попал точно, куда и хотел — в голову. Мулла осел на тротуар, грузно и нелепо, словно мешок с дерьмом. Прицелившись по лежащему, я выпустил весь остаток обоймы — чтобы наверняка…
Спустился, зачем-то подошел к лежащей на тротуаре туше, наклонился… Кровь казалась черными полосками целлофана на более светлой коже, голова была разбита пулями вдребезги. После таких ранений не живут. Дело сделано…

Пистолет я выкинул чуть дальше, разобрал на части и выкинул по разным мусорным бакам. Хотя на нем и не было отпечатков — давать в руки следствию лишние улики не стоит…

Бейрут, бульвар Корниш
15 июня 1992 года

Али утром отправился на «Александра Колчака», я же накупил местной прессы, карту города и уединился в снятой мною квартире. Делать пока было нечего…
Убийству Али Хасана Джималя, видного мусульманского богослова и настоятеля крупной мечети, посвящены были первые полосы тех местных газет, которые, несмотря на беспорядки в городе, все-таки сумели выйти. Версии выдвигались самые разные, наиболее часто упоминалось, что он стал жертвой христианских юнцов-фанатиков, готовых убивать. Рассматривалась также и версия неудачного ограбления, хотя она изначально была идиотской — ну не станет грабитель стрелять жертве в голову с двадцати метров.
Видна была работа и департамента полиции. Практически во всех газетах было упомянуто, что убит видный мусульманский богослов был в двух шагах от двери «непристойного вертепа», который накрыла полиция. Что он там делал и был ли там вообще — газеты умалчивали, но мысли рождались нехорошие. Упоминали также о том, что убийство могло быть связано с уголовными разборками из-за закята.

Раскаивался ли я? Не спал ли ночью? Каково чувствовать себя палачом? Ну, если вас так это интересует, давайте об этом и поговорим, пока время есть…
Я, кажется, уже упоминал, что любой дворянин Империи — ее солдат, иначе он просто не имеет права быть дворянином. А солдат должен защищать — свой родной дом от всех врагов, внешних и внутренних. И делать все для этого, в том числе и то, что другие делать не хотят или не могут.
Этот Джималь, мулла, очень любящий маленьких детей, — хотите сказать, что он не враг? Что он обычный гражданин, имеющий право на справедливый и беспристрастный суд? Ой ли? Сначала эта мразь насилует детей, потом несет людям слово Аллаха, потом возводит хулу на Государя, потом собирает какие-то сборища, потом предает Родину, вступает в сношения с агентами британской разведки, неизвестно зачем ходит в сеттльмент. И это — гражданин, имеющий право на суд?! И это вообще человек?
Это самый настоящий враг. Раковая опухоль, которая разлагает страну, становится причиной метастазов, если ее не удалить. Хирургическим путем — другой путь пока неизвестен. Удалил — возможно, больше опухолей не будет. Не удалил — рак убьет тебя. И здесь не до сантиментов, права всего организма на жизнь несоизмеримы с правом на жизнь опухоли.  Раковая опухоль, убивающая нас, именно так следует расценивать людей, подобных Джималю. И удалять их, пусть это боль и кровь — но удалять. Пока метастазы не пошли по всему организму.
Поэтому и спал я хорошо и никакими муками совести не страдал. Не грешно это — избавиться от опухоли. И хирург — это не палач, он удаляет малое для того, чтобы все остальное могло продолжать жить…
Что-то вдруг будто толкнуло меня в спину. Я отложил газеты, достал визитную карточку, набрал номер. Но вместо ее голоса я услышал гудки, показавшиеся мне похоронным звоном…
Черт!
Начал набирать второй номер, думая про себя, что не может так все закончиться, ну просто — не может. На сей раз в уши вместо гудков полилась тягучая арабская мелодия, чем-то похожая на азан. И, наконец, я услышал голос. Ее голос…
— Алло…
— Юлия… Всю прошедшую ночь я думал исключительно о вас…
Ее смех был похож на перезвон колокольчиков…
— А, господин офицер… Скрывающийся от жандармерии… Я надеюсь, вы добрались до своего места службы…
— Только благодаря вам, прекрасная незнакомка… И я, как порядочный человек и как русский офицер, не могу вас не отблагодарить… Как вы смотрите на то, чтобы провести этот вечер вместе… скажем, на побережье… Там есть милые рестораны…
Юлия снова рассмеялась…
— А если на нас нападут? Там, говорят, бесчинства, страшно на улицу выйти…
— Со мной никто не посмеет даже близко к вам подойти… — заверил ее я, — и «браунинг» я всенепременно возьму с собой…
— Однако, боюсь… я занята этим вечером… — Мое сердце пропустило удар и, возможно, не один. — Мои друзья пригласили меня на вечеринку, это в Борж эль-Бражнех. Ноу меня нет кавалера на вечер… так что, если вы желаете…
— О большем я не мог бы и мечтать, сударыня… — За долю секунды я взмыл из пропасти разочарования к вершинам блаженства. — Позвольте узнать, где мы встретимся…
— Думаю… вы сможете заехать за мной в четыре часа… Я живу на аль-Рашидин, 19. Знаете, где это?
— Ничто в мире мне не помешает найти…
— Тогда я буду ждать вас у дома. Форма одежды свободная, можете одеваться, как хотите…

Бейрут, район Санайех
Департамент полиции
15 июня 1992 года

— Фамилия, имя, отчество?
— Забыл…
Следователь, пожилой, невысокий, с серым от усталости лицом, в мятом полицейском мундире, отложил ручку в сторону, с укором взглянул на развалившегося на стуле по другую сторону стола бритого юнца. Юнцу было лет шестнадцать, не более…
— Слушай, парень. Ты меня не зли. Тебе когда на сборы идти?
— А что?
— А то! Тебе пока что хулиганство светит и сопротивление полиции при задержании. Сейчас оформлю материал, передам тебя станичному атаману — по этим статьям тебя сход имеет право судить. Атаман на сходе возьмет розги да вложит тебе ума по голой-то заднице. А если будешь кочевряжиться — массовые бесчинства — до десяти лет каторги!
— Лучше бы черным ума вкладывали…
— Ну вот ты мне и обскажешь, кто тебя надоумил с черными сражаться, — добродушно проворчал следователь, беря в руки инструмент своего труда и пододвигая к себе бланк протокола допроса. — Давай снова. С чувством, с толком, с расстановкой… Фамилия, имя, отчество…
— Тимофеев. Александр Саввич…
— Вот и хорошо… Александр Саввич… Возраст?
— Шестнадцать скоро…
— Скоро — это когда?
— Через полтора месяца… — нехотя буркнул пацан.
— Через полтора месяца… — эхом повторил следователь, ручка стремительно бегала по бумаге, старая гвардия предпочитала заполнять протокол вручную, не на компьютере… — вот и хорошо. Хороший себе подарок на шестнадцатилетие преподнес… Проживаешь где?
— Кафрия. Долина Бекаа.
Следователь записал установочные данные, скороговоркой прочитал права и обязанности, отложил в сторону ручку. Посмотрел на пацана пронзительным, совсем не сочетающимся с безобидной внешностью, взглядом. Внимательно так посмотрел, пристально, этот взгляд вырабатывается у опытных полицейских следователей с годами. Не выдержав, пацан опустил глаза в пол…
— Рассказывай. Кто тебя надоумил строительную арматуру в руки взять, идти в мусульманский квартал машины поджигать, погром учинять. Или сам домыслил до такого?
— Точно так…
— Неужели? И остальные, что с тобой были, — они тоже сами это умыслили?
— Не знаю… Я за других не ответчик… Чужая душа — потемки…
— Это уж точно… — сочувственно вздохнул следователь. — Тебе бы за себя-то ответить… Ты в какие войска идти хочешь?
— В десант! — не задумываясь, брякнул парень и только потом ощетинился: — А вам какое дело?
— Да в принципе никакого… Только вот в десант с судимостями не берут. А ведь я могу и дело твое передать атаману вместе с тобой. Тебе без разницы, все равно на сходе голой задницей сверкать, что так, что так. А судимости не будет. И подумай, парень, — я ведь не предлагаю тебе друзей сдавать. Меня интересует, были ли среди вас незнакомые и кто придумал идти погром учинять? Ведь это не ты придумал и не твои друзья?
— Нет…
— Не вы. А кто?
— Не знаю… Познакомились…
— Где?
— Около университета… Мы со станичными в город приехали, решили по набережной погулять. Тут видим — народ стоит. Решили посмотреть — что к чему. Там нам и обсказали все — мы сами не видели, что стряслось…
— И кто обсказал? Как он выглядел?
— Чернявый такой. В майке яркой с гербом. Лет двадцать пять, обычный такой…
— Зовут как?
— Михаилом…
— Фамилии, конечно, не спросили… И что вам сказал этот Михаил?
— Да много… Что черные дирижабль с детьми взорвали. Что у них там в кварталах ихних банды, что они с русских дань берут. Что они женщин наших насилуют…
— Понятно. И потом он сказал, что надо идти громить. Так?
— Не. Сначала постояли, послушали…
— А где бутылки с бензином, арматуру взяли?
— Так потом… Там у стройки машина была, в переулке стояла, с нее и раздавали.
— А где сейчас этот Михаил? Его с тобой задержали?
— Да нет вроде…
— Понятно, — кивнул следователь, — значит, как языком болтать — горазд. А как на дело идти — так смылся ваш Михаил, вас одних кинул. Так получается?
— Не так! Ну, ведь и в самом деле взорвали дирижабль, я же знаю…
Следователь устало вздохнул, отложил карандаш в сторону…
— Взорвали-то взорвали, что есть, то есть. Только сам подумай — недавно взорвали, а уже кто-то целую машину арматурой и бутылками с бензином загрузил. Значит, они знали, что должно случиться, ведь так? Вот и подумай — за кем ты пошел и чью родину защищал с арматурой в руке, дурак. Михаила этого? А одна ли у него с тобой родина?
Пацан молча смотрел в пол, пытаясь все осмыслить. Там, на улице, все казалось простым и понятным. Мусульмане взорвали дирижабль, убили детей — и кто, как не казаки, должны пойти и наказать их за это. А теперь получалось, что и впрямь — то, что казалось простым и понятным, на поверку оказалось совсем другим. Подлым и грязным…

Три человека наблюдали за допросом из соседней комнаты через стекло с односторонней прозрачностью. Один в полицейской форме, усталый и измотанный, не спавший уже трое суток. Еще один — крепкий, с наголо бритой головой, окладистой черной бородой и горским кинжалом на поясе в серебряных ножнах — «Комбат-1», командир чеченского спецбатальона, введенного в город ночью на усмирение. Третий — в штатском, выглядевший менее уставшим, чем двое других. Представитель Петербурга, волею судьбы оказавшийся в этот момент в городе…
— Много таких вот гавриков? — осведомился Иван Иванович, машинальным жестом поправляя галстук.
— Больше двух тысяч задержали…
— И что дальше с ними?
— А что с ними сделаешь? Пацаны совсем еще… В Ближневосточное казачье войско сообщили, пусть своих забирают да по станицам развозят — казаки сами ума вложат розгами по жопе. Дела тоже передадим, зачем жизнь ломать, мальцы еще совсем… Остальным — мелом крест на спину, метлу в руки и вперед. Работы много нынче в городе…
— В армию их надо… — пробурчал чеченец, оглаживая бороду, — в армию. Там от дури этой быстро отучатся, вах. Защитнички родины нашлись, шайтан вах калле…
— Малы еще…
— Показания совпадают?
— Совпадают, отличия в деталях. Две основные схемы. Кто-то устроил флэшмоб по Интернету, часть из погромщиков клюнула на это. Остальные вот так вот попали. Одна схема — какой-то организатор и вдохновитель сборища, потом раздают арматуру и вперед. Самого же вдохновителя задерживать не за что — он держится позади, в бесчинствах не участвует. Чуть что — и нет его.
— А подстрекательство к массовым бесчинствам?
— Так поди знай — кто именно подстрекает… А что Петербург по этому поводу думает, господин Кузнецов?
Кузнецов задумался, решая, что можно сказать. Не вся информация могла быть раскрыта сейчас…
— Есть информация, она, видимо, будет разослана позже, в качестве информационного бюллетеня. В Северо-Американских Соединенных Штатах создан и успешно действует так называемый «Фонд Свободы». Есть там и другие… общества… но этот основной. Целью его является раздача грантов, организация бесплатных учебных курсов и программ для подростков из других стран. Привлечение наиболее активных представителей русской молодежи по студенческому обмену. Это официальная цель. Неофициальная — там обучают методам подрывной деятельности, с особым упором на методы ненасильственного сопротивления власти. Окончательная цель всего этого — создание неких оппозиционных групп действия у нас и в Священной Римской империи с вовлечением в них широких масс, прежде всего молодежи, и в конечном итоге… массовые бесчинства, межнациональная и межрелигиозная рознь, государственный переворот и захват власти. Судя по всему — здесь сработали именно они, беспорядки долго и тщательно готовились и были скоординированы по времени с террористическим актом.
— Ишь, на что нацелились-то… — Полицейский чиновник, человек немолодой, покачал головой. — На что целятся-то… На захват власти. Аппетиты…
— Аппетиты. И сегодня они нам показали — их схемы действуют. А мы оказались к ним не готовы…

Бейрут, район Борж эль-Бражнех
Вечер 15 июня 1992 года

На аль-Рашидин я прибыл, конечно же, вовремя — никакая сила не могла меня остановить в тот день. За то время, которое мне оставалось, я успел раздобыть свой парадный мундир — благо с «Александра Колчака» в город вертолеты летали каждый час — и даже привести его в более-менее приемлемый вид. Пистолет я взял с собой, даже целых два — «браунинг» и «вальтер». В городе было по-прежнему неспокойно, хотя основная волна беспорядков пошла на спад — быть выпоротым прилюдно и прямо на месте задержания казаками не хотел никто. Город приходил в себя после вспышки безумия…
Появилась и информация о взрыве на борту экскурсионного дирижабля «Закат». Информации было немного, цензура работала на полную мощность — но можно было понять, что на борт пронесли мощное взрывное устройство, что никто из пассажиров и членов экипажа не уцелел при взрыве (точные данные о количестве погибших засекретили) и что ведется расследование. В конце каждой статьи была стандартная фраза о сочувствии родственникам погибших и о том, что злодеи будут непременно найдены и казнены.
Аль-Рашидин, девятнадцать, — оказалось, это был один из вновь построенных шикарных жилых комплексов, из тех, в которых богатые купцы и дворяне покупают себе квартиры на лето, рядом с морем, подальше от холодных зимой и душных летом Москвы, Санкт-Петербурга и Екатеринбурга. У деда была подобная квартира в Константинополе, на самом берегу моря — все-таки род Воронцовых был и дворянским и богатым, положение обязывало. Вот только эта квартира стояла пустой уже три года, не меньше…
Юлия меня обманула — форма одежды, видимо, была совсем не свободной. Она нарядилась в черное обманчиво скромное платье «от кутюр», в шляпку с небольшой вуалью — и в этом наряде могла сразить кого угодно. Впрочем, и мой парадный черный мундир, на который я еще не успел нашить новые погоны, смотрелся неплохо, как раз «в такт»…
— А вы меня обманули… — заявила Юлия, увидев меня. — Говорили, что вы старший лейтенант…
— Клянусь честью, я просто не успел нашить новые погоны. Я действительно старший лейтенант флота.
— Как интересно… А вот это что означает?..
— Это купол парашюта, такой значок. Означает, что я выполнил пятьдесят парашютных прыжков. Парашют — моя слабость, сударыня, в училище я не мог напрыгаться…
— А я боюсь… Очень хочу, но боюсь…
— Если позволите… Есть парашюты-спарки для инструктора и ученика… Мы можем прыгнуть вместе, это совсем не опасно…
— Я все равно боюсь… — Она состроила на лице обиженную гримаску маленького ребенка. — А вот это что означает?..
— Это маска подводника… Двадцать пять погружений подводу…
— Значит, вы умеете и под водой плавать, и с парашютом прыгать. А разве так бывает?
Мда-а-а… Что ни говорить — глазастая девочка, глазастая. А я — дурак набитый. Точнее, придурок конченый. Надо было это снять, все эти цацки блестящие. Купол парашюта и маска подводника на мундире — отличительный признак, по которому можно определить бойца разведывательно-диверсионного подразделения флота. Решил пыль в глаза пустить своим нарядом — вот теперь и думай, что врать…
— Бывает, сударыня, бывает… На русском флоте и не такое бывает. Мы не опаздываем?
— Да пока еще нет… — Юлия взглянула на часы, дамский «Пиаже». — Давайте покатаемся немного по бульвару. Почему-то с вами, Александр, я чувствую себя в безопасности…

Найти место, чтобы поставить машину, было сложно — все как будто взбесились. Побережье было уставлено машинами, которые стояли буквально одна к одной. Предприимчивые граждане торговали дешевыми подзорными трубами — кто-то смотрел на место трагедии из прибрежных кафе, кто-то и просто с набережных. Волна мерно качала венки и цветы, которых было немало, бессильно билась о гранит набережной.
Трагедия уже произошла — и ничего с этим сделать было нельзя…
Место для парковки я нашел у самого консульства САСШ, причем нарушив правила. Рядом стоял бронетранспортер — все еще боялись бесчинств. Будем надеяться, что на машину не наткнется городовой или дорожный полицейский — иначе не миновать мне разбирательства, особо неприятного, когда рядом красивая женщина. Время до начала вечеринки еще было…
— Разрешите пригласить вас в местное заведение на чашку кофе, сударыня…
— Бросьте… — проговорила Юлия. — Будьте проще. Меня зовут Юлия, и я отнюдь не принцесса и не дама света…
— Извините, — решил держать марку я, — но я флотский офицер. Воспитание не позволяет мне вести себя по-иному…
— Однако же воспитание ваше вполне позволяло вам бегать наперегонки с полицейскими… Что ж, пойдемте, господин офицер, — можете взять меня под руку…

На побережье мы задержались дольше, чем следовало бы — в одном из кафе на сваях, к которому вел узкий, раскачивающийся под ногами помост — своего рода экзотика. Тем не менее от отсутствия клиентов заведение не страдало — все дело было в том, что дамы боялись идти в каблуках по этому помосту — и кавалерам приходилось нести их на руках метров двадцать — сначала туда, а потом и обратно. Редко кто пренебрегал такой великолепной возможностью взять на руки даму своего сердца — не пренебрег ею и я. Когда я шел по этому помосту — поймал себя на мысли, что вполне могу свалиться вниз, в воду, несмотря на всю мою подготовку. От аромата незнакомых духов кружилась голова…
Повезло мне и с машиной — когда, опомнившись и посмотрев на часы, мы буквально подбежали к консульству, машина была на месте, и даже извещения о штрафе под стеклоочистителем не было — вот когда везет, тогда везет во всем. С пол-оборота заведя машину, я лихо встроился в сверкающий огнями автомобильный поток — сумерки уже укрыли город черным покрывалом…
Вечеринка была в самом разгаре — опоздали мы не меньше чем на час. Местному обществу я еще представлен не был, поэтому мое появление произвело среди дам настоящий переполох. Флотский обер-офицер, да еще князь крови из столицы — лакомый кусок для местных девиц на выданье. Тем не менее компанию для общения я себе нашел сугубо мужскую — из пары отпрысков солидных местных купцов и одного из местных офицеров с базы…
Танцы я танцевал только с ней. Не знаю, известен ли был местным обычай вызывать на дуэль, здесь не принятый, или нет — но, кроме меня, никто на мою даму в этот вечер больше не посягал…

Бейрут, Британский сеттльмент
Вечер 15 июня 1992 года

Территория британского сеттльмента, расположенного на юге города, в районе Хальд, еще с момента создания была обнесена высоким, почти трехметровым забором. Под сеттльмент договором отводилось десять гектаров, и британцы использовали их ровно все до единого. Не проходило и года, чтобы посланник Британской короны в Петербурге — сейчас это был сэр Александр Уотте — деликатно не намекал на то, что неплохо было бы либо продлить договор, либо дать дополнительные площади. Хоть немного, ибо земли для застройки уже катастрофически не хватало, а цены на землю на территории сеттльмента были выше, чем цены на такой же участок в центре Лондона. Но каждый раз он натыкался на вежливый, но холодный и твердый отказ…
Все дело было в том, что Британия наряду с Японией была единственной империей, которая не имела собственных источников нефти. У САСШ источники были и на Аляске, и в Мексиканском заливе, и в Техасе, и в Венесуэле. Разрабатывались скважины на южноамериканском шельфе. Германская империя большую часть своих потребностей в нефти удовлетворяла за счет Африканского континента, немного покупала и у Российской империи. Австро-Венгрия все, что ей было нужно, закупала — но ее всерьез никто не воспринимал, да ей и надо-то было немного. И только две великие державы — Япония и Британия — остались без собственной нефти.
Но Япония, держа под контролем всю Южную Азию, за последнее время сильно развила свое производство и торговлю. Торговля шла со всеми — оставаясь самураями, японцы превратились еще и в искусных торговцев. В САСШ товары поставлялись морем, в России на полную мощность работала стратегическая железнодорожная магистраль. Поэтому деньги, чтобы покупать нефтепродукты у России — она была почти монопольным торговцем на международном рынке, — у нее были. А вот Британия…
Британии приходилось тяжелее всего. Единственным источником нефти для Британской империи было Северное море и громадные залежи битуминозных песков в Канаде. Северное море постепенно истощалось, а нефть, добытая из битуминозных песков — хотя их залежи были просто огромными — стоила слишком дорого. Сцепив зубы, британцы покупали нефть у Российской империи — причем даже не нефть, а нефтепродукты и с тревогой ждали того часа, когда окончательно истощится Северное море. По прогнозам, этот час мог наступить в 2010 году — меньше чем через поколение, — и тогда великая империя будет униженно просить у варваров дополнительных поставок. Допустить этого гордые британцы не могли — но и сделать ничего не могли. На море силы двух империй были примерно равны — но на суше… Лучшие британские полководцы не взялись бы высаживать десант в любой точке Евразийского континента — он был бы просто сметен в море в течение нескольких дней. Не подходил и удар из Индии — прежде чем выйти на просторы русских равнин, войскам пришлось бы преодолеть сотни километров горных перевалов. На это уйдет как минимум десять дней — за это время русские успеют отмобилизоваться и встретят британцев с трехкратным, если не четырехкратным перевесом в живой силе и технике. Ох, не зря русский царь держал в Туркестане усиленную группировку войск, в которую входило несколько дивизий ВДВ — Россия сама имела виды на Индию…
Оставалось только одно — действовать с истинно британским упорством, лукавством и коварством. В конце концов, врага можно победить мечом — а можно и ядом…
Сегодня была одна из тех встреч, что проходили еженедельно, по пятницам. Вообще, британская резидентура работала круглую неделю — но итоги подводить было принято именно по пятницам…
Сейчас перед резидентом — маленьким лысоватым человечком с птичьим лицом сидел человек, которого многие знали как Джона Сноу, корреспондента скандальной «Лондон тайме». Сноу, высокий, статный красавец шатен лет тридцати, шатался по всем злачным местам Бейрута, собирал разные сплетни и слухи — в основном грязные — и публиковал их. Если же сплетен и слухов недоставало — он сам выдумывал их и запускал в оборот, не останавливаясь и перед тем, чтобы опорочить людей, приближенных к высочайшей особе, а то и саму венценосную семью. За это он уже успел получить два административных штрафа и неприятную беседу с помощником генерал-губернатора, вежливо напомнившим британцу, что за клевету по Уголовному уложению полагается телесное наказание. Впрочем, к нему привыкли и относились как к неизбежным неприятностям — вроде промозглого дождя пополам с градом.
И совершенно напрасно. Под личиной наглого борзописца скрывался опасный разведчик, против которого у властей если что и было — так только ничем не подкрепленные подозрения. Именно он был одним из тех немногих, кто имел информацию о местонахождении лидеров террористов и самого Осамы Бен Ладена…
Сегодняшняя встреча была… скажем так, несколько омрачена недавними событиями. Только что британская разведка убедилась в работоспособности проекта «Волна». Этот проект разрабатывался лучшими специалистами из Тэвистокского института и был направлен на то, чтобы разорвать связь поколений, привить молодежи иные, чуждые ценности. Для этого использовалось все — Интернет, провокаторы, слухи, чуждая музыка и мода. Если врага нельзя победить мечом — отрави его ядом…
Но успех проведенного испытания — жизнь в огромном городе на пару дней была буквально парализована — затмил серьезный провал. В районе Ждаид, на одной из узких улочек мусульманского квартала, был буквально изрешечен пулями известный мусульманский богослов Али Хасан Джималь, являвшийся весьма важным звеном в террористической цепи. Хуже того. Если бы его просто убили — можно было бы представить это как убийство видного мусульманского богослова русскими националистами-патриотами. Но полиция на удивление быстро установила, откуда выходил этот видный мусульманский богослов, и накрыла целый притон. Даже не со шлюхами, а с детьми, среди которых были и купленные и похищенные. Русские в этом случае успели первыми, начали кампанию в СМИ — а верят всегда первому слову и первому впечатлению. Да еще мадам Габери — посредством тайно сделанных снимков из ее салона удалось установить доверительные отношения с очень многими! — сейчас сидела в доме предварительного заключения, и ей за содержание притона с несовершеннолетними детьми грозило двадцать лет каторги…
Следовало во всем разобраться…
Резидент бросил на стол папку, в которой была подшита копия полицейского отчета — его купили у одного из нечистых на руку полицейских…
— Читали? — Резидент постарался вложить в голос максимум презрительности, он вообще не уважал Сноу, считал его разгильдяем…
Сноу взял папку, бегло пробежал строки полицейского протокола…
— Однако…
— Вот именно что однако! — на ровном месте вспылил резидент. — Мы просто ни с чего потеряли ценнейшего агента и запороли точку! И это все, что вы можете сказать — однако?!
— На основании полицейского рапорта большего сказать невозможно… — справедливо заметил Сноу.
Резидент с трудом подавил в себе гнев — он понимал, что его офицер прав…
— Хорошо… — примиряющим тоном сказал он, — в таком случае я хочу послушать, что вы думаете об этом. Только на основании полицейского рапорта — мне плевать, ошибетесь вы или нет. Дерзайте, Сноу!
— Это не ограбление! — сразу заявил Сноу. — Это дерзкое и профессионально выполненное убийство. Боюсь, мы столкнулись с тем, с чем до сих пор никогда не сталкивались…
— Почему?
— Почерк. Десять пуль из мощного пистолета — это ночью и с двадцати метров. Если судить по данным полиции — первая же пуля попала точно в голову и оказалась смертельной, остальные всадили уже в лежащего, на всякий случай. И никаких следов, только гильзы, и все…
— Почему вы думаете, что это был пистолет? — полюбопытствовал резидент. — Есть компактные складные винтовки под этот калибр…
— И убийца с длинной винтовкой будет пробираться через посты? А ведь в городе чрезвычайное положение, блокпосты, досмотр машин! Кроме того — разброс гильз. Такой разброс гильз бывает при стрельбе из пистолета «маузер» — три гильзы из десяти вылетели на улицу. У него неподвижный ствол, и на него легко приспособить глушитель, поэтому никто ничего не слышал. А если учесть, что такой пистолет, да еще с глушителем, будет весить за два килограмма — убийца должен быть очень опытным, чтобы удерживать пистолет при быстрой стрельбе…
— Допустим… — осторожно произнес резидент, раскладывая все сказанное в голове по полочкам, — и кто же это мог быть?
— Понятия не имею… Но это не случайный человек, он умеет пользоваться оружием, он умеет убивать и уходить незамеченным, и он скорее всего ударит снова…

Бейрут, район Борж эль-Бражнех
Ночь на 16 июня 1992 года

Расходились поздно — по местному времени было часа три. Хозяева особняка, верней хозяева уехали и за хозяйку осталась их дочь — провожала каждого из гостей в дверях. Меня она проводила особенно… страстно, за что я удостоился такого взгляда Юлии, что, если бы взглядом можно было убивать, я свалился бы замертво.
— Я смотрю, вы уже вполне освоились, князь… — тон был далек от дружеского и тем более от любящего…
— Сударыня, весь вечер я думал только о вас… — отделался я дежурной фразой.
— Я это заметила, — уже с меньшим сарказмом произнесла Юлия, — впрочем, время позднее…
Ночь дышала прохладой — прилетевший с моря свежий ветерок немного разогнал дневную удушливую жару. Улица была темна, тиха — только в том доме, откуда мы вышли, все еще не смолкала музыка. По обе стороны улицы плотными колоннами стояли ливанские кедры — казалось, своими кронами они подпирали иссиня-черное, истыканное блестящими точками звезд небо…
Я их заметил первым — машина была припаркована за поворотом дороги, — да и деревья загораживали обзор. Они стояли метрах в десяти около нашей машины — именно около нашей и никакой другой! Трое…
— Иди в дом!
Удивительно — но Юлия сразу поняла, что происходит. Она не стала задавать глупых вопросов, не стала Устраивать истерику и выяснять, что им нужно. Просто она сильнее сжала мою руку — и не сдвинулась с места…
— Уходи, я сказал! Я с ними справлюсь… — И, не дожидаясь ответа, я сбросил руку Юлии и уверенно направился к ним…
— Что вам угодно, господа? — В этом случае важно сразу захватить инициативу и давить, доминировать. — Вы решили постеречь мою машину?
— Нам угоден ваш бумажник, сударь… — ответил тот, кто стоял ближе всего ко мне. Голос его совсем не был похож на голос хулигана и грабителя…
— Держи! — Я достал из кармана бумажник и протянул его грабителю левой рукой. На этот трюк он и попался — даже если ему и не нужен был мой бумажник, все равно он протянул за ним руку. Психология…
Скользящий шаг вправо, правая рука захватывает протянутую руку противника, уже выведенного из равновесия. Рывок — противник волей-неволей разворачивается спиной, левой рукой — локтевой захват за шею. Для того чтобы не трепыхался, я со всей силы боднул его лбом по затылку — так можно даже убить, но сейчас у меня была другая задача — оглушить…
Теперь против меня оставалось двое — главарь уже не опасен, но он мне еще послужит. Я не знаю, что у остальных — если огнестрельное оружие, то он послужит мне щитом от пуль. «Вальтер» в кармане есть и у меня…
Ножи! Оставшиеся двое выхватили ножи, один двинулся вправо, другой влево, обходя меня с двух сторон. В действиях их чувствовались немалая слаженность и опыт, на дело они шли явно не в первый раз — но для меня они были не противниками…
Прежде чем они успели понять, что происходит, я со всей силы швырнул оглушенного главаря в того, что подходил слева — со стороны моей слабой руки. Мне нужно было выиграть всего пару секунд — но добился я даже лучшего. Главарь напоролся брюхом на нож, который готовился для меня, — и оба, главарь и его сообщник, полетели на асфальт…
Сдвинувшись в сторону и вперед, я повернулся к тому, что оставался справа, — его рука, вооруженная ножом, уже летела ко мне — он пытался нанести секущий, размашистый удар, целясь мне в горло — надо сказать, необычная техника. Правой рукой я поймал и остановил его руку, левой ногой, особо не церемонясь, со всей силы ударил в пах. В училище за такой прием можно было получить несколько нарядов вне очереди, там противника добивали по-другому — но здесь было не училище. Здесь был Бейрут, была женщина, которую я должен был защищать, — и поэтому я применил самый простой и самый эффективный прием. От такого удара в пах он оправится не скоро.
Третий противник уже поднимался, но не успевал — я просто и тупо пробил ногой в лицо — как в футболе при исполнении пенальти. Бандита отбросило назад, мне даже показалось, что я услышал, как его затылок хрустко раскололся об асфальт…
Готовы. Все трое…
Я обернулся. Юлия стояла у стены — она не убежала. Глаза ее блестели в темноте, будто алмазы…
— Садись в машину! — Было уже не до «куртуазности»…
Чтобы она побыстрее пришла в себя, я весьма невежливо схватил ее за руку, подтащил к машине, открыл дверцу. В любой момент могла появиться полиция — а объясняться с ней совсем не входило в мои планы…
— Садись, говорю!
Захлопнув за ней дверь я, как в остросюжетном синематографе (ну надо же произвести впечатление на даму!), перекатился по капоту, в мгновение оказался около водительской дверцы, скользнул за руль. Мотор отозвался злобным рыком на поворот ключа…
— Производит впечатление… — Юлия тяжело дышала, как будто только что долго бежала…
Это еще не впечатление… В училище одним из упражнений было такое — шесть минут на ринге против шестерых противников. Сначала с голыми руками против голых рук, затем с голыми руками против палок… 
Ничего не отвечая, я рванул машину с места — так что недовольно завизжали покрышки…

Женщины любят воинов… Еще больше они любят воинов-победителей. Во времена Римской империи знатные римлянки отдавались выжившим в бою гладиаторам — прямо под ареной, на грязном полу. Когда мы доехали до аль-Рашидин, девятнадцать, она спросила, не желаю ли я выпить кофе, чтобы прийти в себя. Я был бы полным кретином, если бы отказался…

Бейрут, мечеть
16 июня 1992 года

В отличие от мечети Омари, перестроенной в 1291 году из христианской церкви, или мечети аль-Амин, эту мечеть почти никто не знал. Маленькая, расположенная в районе Тайонех, она была рассчитана всего на пятьдесят-семьдесят правоверных, желающих вознести молитву к Аллаху. Ее минарет вытягивался в небо всего на пятнадцать метров — до уровня пятого этажа. И это тогда, когда крупнейшая мечеть на Ближнем Востоке — в Мекке была рассчитана на десять тысяч молящихся и имела минарет в сто двадцать метров высоты, а в Казани на пожертвования строилась еще большая по размерам мечеть. Но эта мечеть была хороша хотя бы тем, что любой новый правоверный был бы безусловно замечен, а проповедующий здесь имам подозревался контрразведкой в связях с Аль-Каидой.
Пятничный намаз был таким же, как и всегда — протяжный напев муэдзина, склоненные спины правоверных, неразрывно единых в своей вере. Несмотря на то что мечеть была небольшой, ходили в нее разные люди — и бедные и богатые, но всех их объединяло одно — искренняя вера в Аллаха…
Его заметили. Несмотря на то что он приходил в штатском, его выправка вполне позволяла предположить, что перед вами — офицер Империи. Таких людей в мечети не привечали, но и запретить приходить на намаз никто не имел права — это было бы грубейшим нарушением норм ислама. Ведь спасутся те, которые уверовали, и неважно, кем они были до того, как уверовали. Уверовав же, они становятся братьями…
Однако и узнать, чем живет новый брат, было просто необходимо. Поэтому после намаза за офицером, выходящим из мечети, пошли трое…
— Аллахумма инни аузу бике мин иблиса ва джюндух. — пробормотал офицер на выходе. Трое переглянулись — именно это полагалось говорить в таких случаях…
Офицера они догнали уже на улице. Почувствовав, что за ним идут, тот просто обернулся…
— Ас-салям алейкум, брат, — сказал один из них, — да пребудет с тобой благословение Аллаха…
— Ва Алайкуму-с-саламу ва рахмату-л-Лаху, — спокойно ответил офицер. Он был явно не русским — об этом говорила и его внешность, и акцент, с которым он произносил положенные фразы. Такое очень сложно подделать…
— Мы рады видеть нового брата, присоединившегося к нам, — сказал самый старший, — не присоединишься ли ты к нам на нашей пятничной трапезе в мадафе.
— Можно… — кивнул офицер.

Бейрут, улица эль-Мутанаби
16 июня 1992 года

— Вы уверены, сударь, что они не просекли подход? — Иван Иванович, надев на нос небольшие круглые очки в дешевой оправе, которые я у него никогда раньше не видел, в упор смотрел на нас с Али.
— За все время я не задал ни единого вопроса, все вопросы задавали они, — ответил Али, — какой же это подход?
Этот вариант мы продумали заранее — верней, я продумал. На чем чаще всего заваливаются полицейские осведомители? Да на том, что начинают задаваться вопросы! А кто это? А что это? А что вы собираетесь делать? Ни ума, ни фантазии — сначала клятва на верность идеалам (исламского освобождения, «патриотизма»), а потом сразу вопросы. Распознать в новичке полицейского агента в этом случае проще простого…
А вот если новичок ничем не интересуется — вообще ничем! — да и на контакт идет неохотно, вот в нем заподозрить полицейского агента намного сложнее. Али просто был «лакомой приманкой» — обер-офицер Черноморского флота, причем по национальности — турок, по вероисповеданию — мусульманин и притом выпускник элитного училища. Полный набор — так и просится на вербовку. А если он еще не пойдет на вербовку сразу, а сначала возмутится да с негодованием отвергнет подход противника — вот это будет самое то!
— Хорошо, — не стал дальше расспрашивать Иван Иванович, — как бы то ни было, пока все еще на самом начальном этапе. А пока у нас есть новый объект…
Если бы знал, что появится Юлия, — не стал бы во все в это влезать. После второго придется соблюдать меры предосторожности, после третьего и частичного раскрытия информации — скрываться. Но останавливаться было уже поздно — поезд шел под откос… 

Секретно 
Департамент полиции
Главное оперативное управление

Дело оперативной разработки № 052/89
«Сатир»

1. Источник № 1/0458 сообщает, что взрыв, произошедший 26.01.1989 года на нефтяных терминалах в районе Саадиат, оплачен владельцем этих терминалов, купцом первой гильдии Абу Бакром — присвоен псевдоним «Сатир». За полгода до этого Сатир подписал договор страхования имущества от огня с «Первым страховым обществом от огня» на всю сумму стоимости сгоревшего имущества. После чего Сатир вошел в контакт с лицами, совершающими террористические действия, и организовал взрыв на терминале с целью получения страховки. По данным источника, за взрыв Сатиром ассигновано террористам пятьдесят тысяч золотых рублей наличными.
…
3. В дополнение к сообщению 1 источник № 1/0458 дополнительно сообщает, что Сатир получил значительную прибыль, купив на значительную сумму опционы на поставку нефтепродуктов из порта Бейрут на Лондонской товарно-сырьевой бирже, по цене, значительно выше текущей, со сроком исполнения 01.02.1989 года. После взрыва на терминалах, вызвавшего перебои в поставках, цена на нефтепродукты повысилась и Сатир заработал на опционной премии около десяти миллионов британских золотых фунтов. Данная операция проводилась через подставных лиц, выгода от данной операции переведена на номерной счет в Шотландском Королевском Банке.
…
11. Принятыми мерами установлено, что Сатир, начиная с 1989 года, регулярно ассигнует значительные суммы на поддержку лиц, придерживающихся радикальных взглядов. Денежные средства перечисляются с номерных счетов в «Бэрингс Бразерс» и в Шотландском Королевском Банке. Оба банка находятся на территории Великобритании…

— Почему Сатир? — Я оторвался от чтения.
— Старый, а все никак не уймется. На Территориях же разрешено многоженство — вот он и содержит гарем. Четыре жены, как и положено в Коране. Самой старшей — двадцать пять, младшей — семнадцать. Периодически меняет — любит свежатинку, — благо у мусульман процедура развода более простая, чем у нас — сказал трижды «талак» — и все… Правда, ради справедливости надо сказать — от него они уходят не только в том, что на них надето…
— Какого же хрена он связался с террористами? Чего ему не хватает…
— Видите ли… — Иван Иванович снял свои очки, аккуратно положил на стол. — Тот, кому ведомо будущее, может неплохо зарабатывать на этом. А Сатиру ведомо будущее — и он выигрывает при любом раскладе. Если мы остаемся на Восточных территориях единственной и неограниченной властью — он зарабатывает деньги за счет страховки, игры на нефтяных ценах и всего прочего. Если же сюда приходят британцы или Восточные территории получают независимость — он становится патриотом, тайно спонсировавшим освобождение от ига неверных. Сатир — это кошелек местных исламистов, самый крупный в регионе. Если мы оставим их без денег, тем самым нанесем им больший удар, чем если бы мы провели массовые аресты…
— Когда?
— Чем быстрее — тем лучше. Время бежит быстро — чем быстрее мы будем действовать, тем меньше возможностей, что кто-то остановится и подумает над тем, что происходит…
— Где он живет?
— В основном — в Борж эль-Бражнехе, там у него квартира. Есть у него и дом в Маании… «Фонтенция» — может быть, слышали?
— Охрана?
— Есть, и очень серьезная. К нему не подобраться — по крайней мере, так считается…
Бред… Одно из того, что я точно знал, — что подобраться можно к кому угодно… 
— Мы можем идти? — спросил я и за себя, и за Али…
— Можете. И… господин Воронцов… — вдруг сказал Иван Иванович, когда я был у самой двери, — будьте осторожны…

Тогда я еще многого не знал. Только потом я понял, что выбирал в качестве первой цели муллу Джималя Иван Иванович не случайно. Это первый раз — ты уничтожаешь мразь, которая по совести жизни и не заслуживает. А потом — когда уже не первый — идет совсем другое. Но отказаться — когда не первый раз — уже невозможно… 

Бейрут, квартал Метн
Дорога на Баальбек
16 июня 1992 года

— Едут!
— Понял… — Скорчившись на заднем сиденье тесного, взятого напрокат седана, я приготовил видеокамеру.
Мы стояли на самом выезде из города — слева от нас были улицы христианского квартала Метн, справа — шоссе на Баальбек и дальше — в долину Бекаа. Только что, выжимая из машины все возможное, мы обогнали кортеж, и, пока он пробирался по извилистым улицам Центра, мы уже были здесь. Все, кто ехал в долину Бекаа, пользовались этой дорогой, ибо она была недавно отремонтирована. Современное шестиполосное шоссе поднималось по горному склону и уходило за перевал на Баальбек и дальше — на Захле. Движение по нему было весьма интенсивным…
Только глянув на кортеж Бакра, я понял — противник на сей раз серьезный. По-настоящему серьезный, без дураков! Тот, кто организовывал охрану, знал, что делает…
Только идиоты покупают для охраны бронированные внедорожники — это широко распространенное заблуждение, и за него уже немало охраняемых персон поплатилось жизнью. Делать надо по-другому.
Три автомобиля — абсолютно одинаковых с виду! В данном случае — три сверкающих черным лаком «Майбаха» — очень популярной в Бейруте марки лимузинов. Никто не знает, в какой именно автомобиль сядет хозяин, да и в дороге машины постоянно меняются местами, будто наперстки у наперсточника на базаре. Только эта нехитрая мера снижает шансы на успех покушения втрое!
Машины пронеслись мимо на скорости, максимально допустимой для этого шоссе — водителей сдерживали не правила движения, а опасность сорваться с трассы. Весь видеоролик, мной отснятый, занял секунд пятнадцать — и он пополнил коллекцию, где было уже восемь таких же. Еще немного — и можно монтировать фильм под названием «Жизнь Абу Бакра»…
— Ты базар хорошо знаешь? — спросил я Али.
— Неплохо…
— Поехали…

Бейрут, район Шия
Рынок
16 июня 1992 года

Тому, кто хочет действительно узнать, что такое восточный базар, советую ходить на него с проводником — желательно местным и обязательно умеющим торговаться. Только тогда вы узнаете, что такое истинный восточный базар, что там на самом деле можно купить (по факту — все) и за какие цены. Восточный базар, даже если он находится под суперсовременной крышей из поляризованного стекла, как в Бейруте, все равно остается восточным базаром — местом, где можно как приобрести неземное удовольствие, купить товар за полцены — так и расстаться с кошельком, а то и с жизнью. Запах восточных пряностей кружит голову, блеск небрежно вывешенных на дверях лавок золотых цепей и браслетов затуманивает разум, аромат наргила пьянит и манит. Тут и в самом деле не обойдешься без спутника, который сохраняет трезвую голову и здравый рассудок сам и не позволяет их терять тебе…
Бейрутский рынок в Шия был уникальным. Здесь издревле была торговая улица, и богатые торговцы не стали все сносить и создавать ультрасовременный торговый центр. Они взяли да накрыли всю торговую улицу сверхсовременным куполом из усиленного стекла. А под торговой улицей, вынув миллионы кубометров грунта, создали подземный торговый центр из четырех этажей, первый из которых был на глубине десять метров под землей. Получился этакий гибрид из древности и современности, а кое-кто даже называл эту улицу одним из чудес света. Ослепительно блестящая в лучах солнца конструкция стеклянной крыши была видна даже из порта…
Али, судя по его уверенной манере поведения, бывал здесь уже не первый раз. Он с каменным лицом протискивался сквозь толпу, не обращая внимания на назойливых нищих, гадалок, зазывал, и мне ничего не оставалось, как следовать в кильватере за ним.
Наконец Али свернул к одной из лавок, в которой торговали драгоценностями. Зазывала — пацаненок лет десяти — сразу оживился, схватил его за рукав, но Али только досадливо отмахнулся и что-то строго сказал…
— Что здесь? — тихо спросил я на русском, тихо, потому что светиться здесь как русским мне не улыбалось. Не потому, что здесь не любили русских — здесь, на этой улице со всем почтением встретили бы и самого шайтана, заведись у него в кармане лишние денежки. Просто мне не хотелось, чтобы кто-то запомнил, что здесь были русские…
Вышел и хозяин лавки — пожилой, осанистый, с длинной седой бородой араб, поздоровался с Али, как это принято на Востоке, пожимая руку гостя двумя своими руками. Кивнув на меня, что-то коротко спросил — Али ответил. После чего хозяин кивнул и направился в глубь лавки…
— Уважаемый Муртади предлагает следовать за ним… — тихо сказал мне Али.
— Мы здесь зачем?
— Иди и сам увидишь…

А лавочка-то оказалась совсем не простой. Как и многое на Востоке — с двойным дном. В подвале (который здесь вообще есть далеко не у каждого строения) оказалась замаскированная дверь, ведущая в другое помещение. Хозяин, прикрыв собой часть стены, проделал какие-то манипуляции — и целая полка, на которой был сложен запас товара, поползла в сторону. Зайдя в открывшееся помещение, я остановился на пороге, с удивлением присвистнул…
Того, что лежало на стеллажах — явно армейского происхождения, хватило бы, наверное, на пару батальонов. Причем большая часть оружия была армейской, запрещенной к гражданскому обороту…
Хозяин снова что-то сказал…
— Уважаемый Муртади предлагает дорогим гостям выбрать, что им по душе… — перевел Али.
— Слушай, — потрясенно сказал я по-русски, — а он не боится?
— Чего?
— Ну, полиции там…
— Полиции… Муртади платит всем исправникам в городе, это у него розничный магазин, а есть ведь еще и оптовые склады. А потом — у него негласное соглашение с жандармерией. Он не продает ничего религиозным и национальным экстремистам — а те знать не знают про Муртади. Да и те, кто покупает, об этом месте не сильно распространяются — понимают, что им придется сюда обращаться еще не раз.
— А ты как узнал…
— Да так…
На Востоке вообще для своих секретов нет…
В раздумье я прошелся мимо полок, лихорадочно вспоминая, сколько у меня в кармане денег. Выходило более чем достаточно, рептильный фонд в полиции был богатым, но вынимать и пересчитывать толстую пачку денег в любой восточной лавке глупо. Наоборот, надо прикидываться бедным, тогда получишь хорошую скидку, поэтому деньги по совету Али я еще в машине разложил на несколько частей и рассовал по разным местам, усложнив задачу еще и карманникам, которых в этих краях тоже было немало…
Оружие было всех видов, моделей и стран — даже из Японии, которая вообще производит в основном для себя и на экспорт ничего не отправляет. Большая часть оружия — и это объяснимо — была русской, явно пущенной налево с армейских складов. Дальше примерно поровну шли американские и германские образцы. Германские — в основном не из самой Германии, а из свободной провинции Богемия, где оружие было основным экспортным товаром. Британских и прочих образцов было совсем мало, что и неудивительно — боевое оружие Британской империи было дорогим по цене и при этом намного уступало русским, германским и американским образцам по своим характеристикам. В отличие от охотничьего, боевое оружие британцы делать так и не научились…
Русское оружие отпадало сразу — а жаль. На полке я уже успел углядеть штурмкарабин Драгунова самой последней модели — мощное, надежное и чрезвычайно точное оружие, которым были вооружены практически все стрелки Императорского стрелкового общества. У меня самого было нечто подобное дома в качестве гражданского оружия — причем сделанное на заказ, вручную на ижевской фабрике оружейного мастера Евдокимова. Но нельзя…
Оставалось выбирать среди германских и американских образцов. Выбор германского оружия был на славу — «Эрма», «Маузер», «Вальтер», «Хенль» — только самое распространенное. В большом количестве лежал «Маузер» — как знаменитые на весь мир снайперские винтовки, состоявшие на вооружении и в Германской, и в Российской империи, так и образцы лицензионного производства. Просто великолепное снайперское оружие — и именно поэтому оно отпадало. Стоит только найти на месте акции снайперскую винтовку «Маузера» — и сразу станет понятно, «откуда ноги растут».
Оставалось американское оружие, лежавшее на самом дальнем, плохо освещенном стеллаже, — снайперские винтовки стояли вертикально в держателях, и к каждой была прикреплена рукописная табличка с ценой. Медленно пройдя мимо стеллажа туда-сюда, я выбрал два варианта, к которым следовало бы присмотреться поподробнее…
Первый отличался каким-то… показным уродством, он больше походил даже не на оружие в общепринятом его представлении, а на инструмент. Зачерненная сталь, прямые линии, рукоятка, как у автомата «кольт», принятого на снабжение армии САСШ и славящегося своей ненадежностью — видимо, чтобы у солдата под рукой было что-то привычное и не приходилось переучивать. Для снайперской винтовки — спорное решение, но тем не менее. Остальное же внушало уважение — длинный толстый ствол, оканчивающийся внушительным многокамерным дульным тормозом, удобный затвор, армейский прицел Leupold, установленный в каркасе со стандартными планками, чтобы можно было дополнительно поставить прицел ночного видения или тепловизор.
Второй образец больше походил на винтовку — черный пластиковый приклад, как на обычной винтовке, но складывающийся и с регулируемой щекой. Такой же толстый ствол, дульный тормоз поменьше, чем на первой. Оптический прицел — переменной кратности в отличие от первого. Поверх ствола — широкая противомиражная лента. Прицел — германский Zeiss, такой же, как и в нашей армии, с переменной кратностью 4х16.
Быстро осмотрел обе винтовки. Обе под мощнейший патрон .338 Lapua, который армия САСШ без стеснения совести украла у нас, мотивировав тем, что он изготовлен на базе гильзы их патрона. Впрочем, у нас на «Стреле» был еще более мощный патрон .338, на вооружение армии не был принят и использовался частными стрелками. Первая — «армалайт-30», стандартная снайперская винтовка армии САСШ, совсем новая, даже со следами консервационной смазки и явно непристрелянная. Вторая, «Макмиллан», уже бывшая в употреблении, но если я что понимаю в оружии — из нее отстреляли максимум пятьдесят патронов, не больше. Стволы обеих — в идеальном состоянии, а это самое главное…
— Почем?
— «Армалайт» — за тысячу восемьсот отдам, «Макмиллан» — за две тысячи двести…
Однако… Ломили неслабо… Две магазинные цены.
— А почему «Макмиллан» дороже, он же в употреблении был?
— Так пристрелян же. Уважаемым господам не придется пристреливать самим.
Общаться приходилось через Али, немного сложнее…
— Полторы за «армалайт» — и договорились…
— Здесь не торгуются, уважаемый господин…
Вот это новости — на базаре, да и не торгуются…
— Али… Передай уважаемому господину Муртади, что патроны я могу и не у него купить…
Али о чем-то заспорил с хозяином лавки — горячо, эмоционально, как это и принято на Востоке.
— Тысячу семьсот, если купите сто патронов к ней…
— Тысячу семьсот и пятьдесят, — твердо объявил я, — и прицел я хочу именно «Цейсс» вместо того, что на ней установлен.
— Тогда еще триста рублей вдобавок.
— Двести.
Что мне, бой, что ли, с ней вести? А патроны тут — явно недешевые. И прицел лучше иметь знакомый, и так винтовка незнакомая, приноравливаться к ней придется. 
После минутного молчания хозяин лавки протянул руку — договорились…

Мар-Мусса
16 июня 1992 года

Винтовку надо было пристрелять — и с этим возникали проблемы. Армейское или полицейское стрельбище использовать было нельзя, в тире «Александра Колчака» пристреливать — бред полный, там дальности никакой нет, даже автомат нормально не пристрелять. А пристрелять надо было минимум на тысячу метров. Проблему решили просто — упаковали винтовку с патронами, положили ее в багажник и двинули через перевал — в долину Бекаа и дальше. По долине были разбросаны поселения казаков, там можно было договориться и пострелять за совершенно разумную плату…
Подходящее стрельбище удалось найти только у селения Мар-Мусса — с директрисой аж на тысячу двести метров. Плодородная земля здесь была на вес золота, ни один дурак не стал бы устраивать стрельбище там, где можно выращивать фрукты или виноград — тем более что орошение проводили за казенный счет, а климат позволял собирать по три-четыре урожая в год. Но здесь почему-то пока не протянули оросительную ветку — и это дало возможность построить здесь длинное стрельбище. Стрельбищем приезжали пользоваться со всех окрестных территорий…
У казаков все было по-простому. Уплатив смотрителю стрельбища — здоровенному усатому казачине, на котором по случаю жары из одежды были лишь старые засаленные штаны, полрубля серебром, мы получили номер стрелковой позиции на три часа и краткую лекцию по поводу того, чего делать на стрельбище было нельзя. Убедительности лекции добавляло то, что во время ее проведения казак лениво похлопывал по сапогу нагайкой. Весьма известное средство убеждения для разгильдяев…
Наша стрелковая позиция была на самом краю стрелкового поля и позволяла стрельбу на максимальную дальность — одна тысяча двести метров. Таких позиций было всего три, и стоили они немного дороже. Две соседние пустовали.
Отстреляться в тишине и покое нам, конечно, не удалось. Было лето, в гимназиях были каникулы — и поэтому детвора с поселения и со всех местных хуторов либо заехала на море, либо собралась здесь, на стрельбище, восторженно наблюдая за стреляющими. «Дядь, дай пострелять» никто не канючил, видимо, не раз ученные ремнем за это дело, но смотрели они на стрелков и на оружие с вполне понятным детским изумлением и азартом, обмениваясь восторженными репликами на страшной смеси русского и арабского…
Они смотрели на меня, а я потихоньку приглядывал, за ними. Их было много — несколько сбитых кучек, от пяти лет и до двенадцати. Чернявые, загорелые, перемазанные с ног до головы, босые — они мало чем отличались друг от друга, дети арабов и дети живущих здесь казаков. Четвертое, а то и пятое поколение родившихся после войны, они дружили между собой, не обращая внимания на то, кто русский, а кто араб, они вместе бегали в гимназию, на стрельбище, вместе совершали ночные налеты на виноградники и фруктовые сады и вместе получали за это ремнем. Русские пацаны свободно лопотали по-арабски, а арабчата знали русский — но между собой они переговаривались на дикой смеси того и другого, язык русского поселенца с Восточных территорий в России иногда просто не понимали.
Наконец-то оно росло. Единое поколение, для которого Российская империя — родина, а не оккупант, как твердят иностранные газеты. Поколение, которое не нужно искусственно ассимилировать, которое само добьется своего. Поколение, живущее в стране, занимающей без малого одну четвертую всей территории Земли. Поколение, выросшее на новом Ближнем Востоке — где гиблые болота и бесплодные горы уступили место садам и виноградникам, где один за другим поднимаются обновленные города и новые заводы, где межплеменной и межнациональной ненависти просто нет места.
Дед, когда я был еще маленький, рассказывал мне об операциях по усмирению, когда отделения жандармерии напоминали укрепленные взводные опорные пункты, когда морские пехотинцы и десантники совершали по три десантирования в день, гоняясь за бандами, о жутких перестрелках в городах, которые происходили в течение пяти-семи секунд и заканчивались тремя-пятью трупами. О том, как они входили в деревни, а даже самые мелкие пацаны, видя их, проводили пальцем по горлу. О том, как казаки-поселенцы ночью посменно дежурили у пулеметов, а в каждом тракторе было крепление для личного оружия. Все это было. Тогда. А сейчас сын казака и сын араба сидели вместе и рассуждали, когда пойдет спать сторож Хаким, чтобы залезть в виноградник…
Но кого-то это не устраивало. Кто-то не хотел с этим смириться, кто-то снова хотел, чтобы на этой земле, дающей сейчас по три урожая в год, снова лилась рекой кровь. И самое страшное — что так хотели не все и даже не большинство — но многие…
Семьдесят лет без большой войны. Неужели человек такое существо, которому скучно без убийства себе подобных? Неужели ненависть — тот наркотик, от которого мы никак не можем отвыкнуть?
— Что задумался? — Али толкнул меня в плечо, он немного запыхался. Оно и понятно — жарко, а ему идти пришлось больше километра, чтобы мишени устанавливать. Одна мишень была на шестистах метрах дистанции, вторая — на дистанции вдвое большей…
— Да так, ничего… — Я будто очнулся от сна. — Ветер померь пока, а я установлю…
Винтовка шла с сошками в штатной комплектации, но мне они и не были нужны. Свернув стрелковый мат, я подложил его под цевье. Ветошью удалил остатки консервационной смазки, зарядил магазин — патроны были длинные, тяжелые, серебристого цвета, они светились матовым светом в лучах солнца и больше походили на украшения из серебра, чем на патроны. Передернув затвор с усилием, большим, чем обычно — винтовка новая, механизм не приработался, — я дослал патрон в патронник и залег прямо на каменистую землю, положив винтовку перед собой. Али улегся рядом с шестидесятикратной трубой, которую он одолжил у смотрителя…
— Ветер?
— Почти штиль. Чуть влево…
Жарко было так, что воздух буквально дрожал над землей прозрачным маревом, в котором, почти невидимо, танцевали феи и духи этой земли…
Спусковой крючок не регулировался вообще — но настроен был удивительно хорошо, спуск, как будто ломается тонкая стеклянная палочка, сухой и легкий. Приклад с резиновым затыльником чувствительно ударил в плечо, звуковая волна ударила по ушам. Было видно, как по обе стороны дульного тормоза шевельнулись былинки…
— Ушло выше и много левее, — прокомментировал Али, — даже в мишень не попал…
Подкрутил маховички прицела. По идее, с таким отклонением попадать не должно, даже с первого раза. Неужели кольца плохие?
Новый выстрел…
— Намного лучше. Еще правее бери, по горизонтали нормально…
— Получается, я поправки почти до конца выкручу. Давай-ка прицел переустановим, что-то мне не нравится…
Пока нашли инструмент, пока переустановили, на нас уже обратили внимание и остальные — слишком необычным было оружие. В основном на стрельбище приезжали тренироваться казаки, а они обычно закупали устаревшее оружие со складов длительного хранения по бросовым ценам — а то и вовсе получали его от государства бесплатно, если складывалась угрожающая ситуация — как раз как сейчас; заметил, что у многих — новое оружие с пластиковыми цевьем и прикладом вместо деревянного. Приезжали и горожане, но они обычно покупали российское оружие, потому что к нему проще было достать боеприпасы и проще отремонтировать при необходимости. Тридцатый «армалайт» был для этих мест экзотикой. Впрочем, того, что меня запомнят, я не боялся — наверное, даже хорошо, что запомнят. На это и расчет…
Переустановили — как я и ожидал, в лавке Муртади прицел установили наскоро и кое-как. Исправили, вновь отнесли винтовку на стрельбище…
— Горизонтально нормально, правее…
Ага, значит, прошлый раз я излишне выкрутил. Так и есть — из-за плохой установки прицела тогда мазал. Поправил, снарядил запасной магазин, выстрелил снова…
— Есть! Восьмерка, чуть левее.
Остаток магазина я выпустил, больше не трогая барабанчиков прицела. Все они пришлись не дальше восьмерки. Передал винтовку Али, тот тоже выпустил магазин с примерно похожим результатом…
— Давай теперь на тысячу двести. Ветер не изменился?
— Нет.
Выстрел на дистанцию свыше километра отличается от стрельбы на более близкие дистанции кардинально. Это ближе к артиллерии, чем к стрельбе обычного пехотинца. Нужно взять поправку на десятки самых разных факторов — ветер, температура воздуха, угол места цели, высота над уровнем моря, деривация, наличие посторонних предметов на линии визирования цели, эффект Магнуса даже. Если метров до шестисот стрелять мог научиться каждый, до тысячи метров — примерно каждый второй, то свыше тысячи — каждый десятый. Нужно было не только учесть в голове все эти факторы — но и определить влияние на траекторию полета пули каждого из них, просуммировать их силы и направление их приложения и вывести общий вектор. Это была сложная физико-математическая задача с десятком неизвестных — и ее мало кто мог правильно решить. Настоящий снайпер просто чувствовал,  куда надо прицелиться на такой дистанции, чтобы попасть. И далеко не каждая винтовка была способна «взять» такую дистанцию. Если пуля переходит со сверхзвукового полета на дозвуковой, с ней происходит то же, что и с самолетом, — ее начинает трясти, и она сильно отклоняется от траектории.
Но это была именно та винтовка, что нужно, и я был именно тем человеком, что нужно…
Еще когда пуля летела к своей цели, разрывая своим острым носиком воздух, я уже знал, что попаду. Вот так — просто знал, был уверен. Прицелившись на шесть человеческих ростов выше мишени и немного правее, я спустил курок и сразу понял — попал…
— Восьмерка, почти девятка. Неслабо, неслабо…
— Талант не пропьешь… Попробуй?
— Пас. Я свою дальность знаю — и дальше ее не суюсь. Только патроны пережигать да надеждами себя тешить…
— Ну, тогда…
Я выпустил еще один за другим четыре патрона — каждый раз делая минутный перерыв чтобы дать стволу остыть — хотя понятие «остыть» на этой жаре было смешным и неуместным. Пацаны смотрели из-за колючей изгороди, окружающей стрельбище, не решаясь приблизиться…
— Что с тобой?
— Знаешь… — Али сел по-турецки прямо на земле, поджав под себя ноги. — Я вот думаю, а то, что мы делаем, — правильно?
— А ты думаешь — нет?
— Я думаю… А вот этим пацанам, что сейчас на нас смотрят, им надо то, что мы делаем? Или нет?
— Знаешь… Был у нас в Питере в учебке такой Тищенко, капитан второго ранга. Преподаватель специальной тактики, уж не знаю с чего. Обычно по этой дисциплине бывшие морские пехотинцы преподают. Так вот — он один раз нам сказал, несмышленышам, когда такой же примерно вопрос задали: на войне нет правых и виноватых — на войне есть свои и чужие. Этим пацанам то, что мы делаем, не нужно. Но кто-то все равно должен это делать — просто чтобы все оставалось на своих местах. Вот эти пацаны — они выросли здесь и не знают другой жизни, кроме этой. А кое-кому хочется, чтобы жизнь была совсем другой, чтобы они не играли вместе — а убивали бы друг друга. Добро никогда не могло и не сможет победить зло — его может победить только другое зло. Вот и мы — зло, которое борется с другим злом. И должно его победить — иначе не сможет существовать добро. Понял? И не думай больше об этом. Господь рассудит. Давай собираться…

Маания Вилла
Фонтенция
17 июня 1992 года

На позицию пришлось выбираться ночью, и даже это было опасным. Очень опасным…
Дом Сатира в Маании представлял собой гибрид итальянской виллы и крепости, которых в этих местах было немало еще со времен крестоносцев. Это не значит, что дом походил и на виллу, и на крепость — там стояло два дома — вилла прямо на берегу моря, так что мраморные ступеньки спускались прямо в волны, а чуть дальше, ближе к горе, прилепилась крепость. Возможно, даже старая, древней постройки, не новодел, которая всегда тут была — мрачное здание с толстенными стенами, которые наверняка не пробила бы и танковая пушка. У виллы было два абсолютно одинаковых по оформлению входа с двух сторон здания — к одной вела извилистая бетонная дорога, а вторая вела прямо в соленые морские воды. Первая заканчивалась рядом с домом площадкой, на которой стояло несколько лимузинов и роскошных спортивных машин в яркой попугайной раскраске. Была тут и «Бугатти» — приземистая, в роскошном светло-синем фирменном цвете, и «Изотта-франскини» — роскошный двухместный кабриолет, и два шикарных спортивных «Хорьх Купе» с двенадцатицилиндровыми моторами. Был тут даже «Руссо-Балт», которого тут никак не должно было быть — это была правительственная модель и частным лицам она не продавалась вообще. Но она тут была — впрочем, на Востоке всегда ценили возможность иметь именно то, чего иметь было нельзя. Кстати, про «иметь»…
— Тебе шестнадцать лет есть? — прошипел мне в ухо Али.
— А тебе твоя вера позволяет на такое смотреть? — не остался в долгу я…
Ночью мы, соблюдая все меры предосторожности, даже накрывшись армейскими накидками, чтобы не дать себя обнаружить ночью через тепловизоры, пробрались на скалу, которая отстояла от ближнего к нам угла дома на километр сто шестьдесят один метр. Днем на раскаленных солнцем скалах можно было лежать и без накидки, а вот ночью, когда скалы стынут, силуэт стрелка будет на экране светиться самым ярким светом. Впрочем, несмотря на жару, от которой мы оба едва не умирали и спасались старым методом — соленым чаем, ни один из нас — ни я, ни Али — накидку с себя не убрали. Потому что охранялся дом Сатира очень и очень серьезно…
Не знаю, кого или чего боялся Сатир, но его охрана превосходила даже охрану, которой пользовался губернатор, и не уступала охране наместника на Территориях…
Все жилое пространство было огорожено забором, причем двойным. Один забор высотой три метра из сетки-рабицы зеленого цвета и с колючей проволокой поверху был искусно замаскирован зеленой изгородью. Мало того — изоляторы на столбах, поддерживающих забор, говорили о том, что там есть и оголенные провода с током, об этом говорили и трупики птичек, запутавшиеся в листве и лежащие рядом с забором…
Второй рубеж обороны был намного опаснее. По торчащим из зеленой лужайки газона датчикам я понял, что есть еще один забор, невидимый. Лазерные лучи постоянно сканировали пространство, и если пущенный лазерный луч находил на своем пути какое-либо препятствие, моментально звучал сигнал тревоги. А судя по тому, что к этому месту не подходили собаки — два добермана постоянно шатались по участку, а ночью их было в несколько раз больше, — сканирование велось не только лазерными лучами, но и звуковыми волнами в диапазоне, недоступном человеческому уху…
В общем — о проникновении на участок можно было забыть.
На крыше стояла система, обнаруживающая снайперов, — ее постоянно вращающийся объектив я узнал сразу. У меня на винтовке был специальный армейский прицел — на линзы было нанесено покрытие, не позволяющее лучам отражаться от линзы в том диапазоне, который система воспримет как оптический прибор, нацеленный на дом. Но обычный прицел эта система засекла бы мгновенно. По крайней мере, если бы она засекла нас, мы бы не видели то, что видели…
Все окна дома на ночь закрывались жалюзи — не обычными, а стальными, отражающими пистолетную пулю. На крыше был парный пост наблюдения — один охранник с армейским пулеметом и второй — со снайперской винтовкой. Посмотрев через трубу Али на винтовку, я рассмеялся — нашли, с чем охранять. Снайперская винтовка Мосина, многократно модернизированная, — но на такой дистанции ей делать было просто нечего. Еще две пары охранников болтались по территории виллы — то, что они работали парами и оставались почти не замеченными для обитателей сего гнездышка, говорило о том, что это настоящие профессионалы и забить на службу они не успели…
А вот что происходило в этот самый утренний момент на ведущих к морю мраморных ступенях, даже описывать стыдно, не то что смотреть… Впрочем — что естественно, то не безобразно. Молодец дядя, как только справляется в его-то возрасте с четырьмя женами. И ведь все по Корану — не можешь удовлетворять четырех жен, значит, тебе и не положено столько; а тут вполне даже может. И трахал бы их себе дальше, чем с террористами связываться и в политику лезть. Ну да тут не синематограф, пленку назад не отмотаешь и приговор не отменишь…
Сначала вышли две жены — обе блондинки и явно русские. Из тех самых, что предпочитают ездить на Восток… на заработки, но свежие по виду совсем. Прикрыться даже полотенцем они не сочли нужным. Оно и правильно — зачем красоту скрывать…
Затем в окружении еще двух — пока первые успели ополоснуться в море — появился и сам Сатир. Первые вылезли из моря — и началось…
— Слушай… Я тут больше не могу — изжарюсь…
— Он же может. Терпи, ему сейчас сложнее приходится, чем тебе…
Мельком взглянул на часы — действо на мраморных ступенях продолжалось уже полчаса. Интересно, что за лекарство он принимает, говорят — из Африки немцы какое-то возят. Для восстановления мужской силы. Отвлекаюсь…
Можно было бы, конечно, выстрелить и сейчас, но я не стрелял. Дамы, которые сейчас развлекали Сатира, в отличие от него самого не были ни в чем виноваты. Они не связывались с террористами, не передавали деньги, не финансировали антигосударственные акции. А значит, и стрелять в них было решительно не за что.
Сатир выдохся через пятьдесят пять минут, когда Али стал аж красным — он почему-то плохо переносил жару, несмотря на то что был турком и родился на Востоке, — а я начал психовать, что для точной стрельбы и вовсе противопоказано. На какой-то момент я подумал, что это не более чем ловушка и охранники свободной смены подбираются к нам. Но этого быть не могло — Али перекрыл все подходы к нашей лежке тонкими, едва ли не в несколько молекул толщины нитями. Порвешь хоть одну из них — тревога. Прибор был у Али на руке — и противнику он попасть был никак не должен. Он явно указал бы на армию — больше этой мобильной системы охраны периметра нигде не было…
Наконец Сатир начал подниматься…
— Дистанция.
— Тысяча сто восемьдесят один.
— Ветер.
— Слабый. Три влево…
Стрелять надо сверху вниз — да еще и учесть, что часть своего пути пуля полетит над водой, а влажность там другая, да и испаряется она под таким-то жарким солнцем, что тоже требует небольшой поправки…
Сатир встал в полный рост, потянулся, глядя на солнце — и мой палец сам нажал на курок…
Пуля на таком расстоянии летит долго, очень долго… Изображение в оптическом прицеле, выведенном на максимальную дальность, смазалось от отдачи — но через мгновение все снова стало четко видно. И я увидел, как Сатир лежит животом вниз прямо на мраморных ступенях — а к зеленоватой соленой воде течет, стремится слиться с ней багровый ручеек…
Дело сделано… 
В следующую секунду и я и Али отпрянули — снайперская пуля щелкнула о камень, выбив каменную крошку в опасной близости от нас. Мы переглянулись — говорить ничего и не было нужно. Мы учились вместе, одному и тому же и в таких случаях понимали друг друга без слов…
Опасность. Так быстро они не могли понять, где находится снайпер. Если не знали заранее… 
Хватанув винтовку, я сиганул вниз, следом за Али — успев уйти от пулеметной очереди, свинцовой метлой прочесавшей то место, где мы лежали. Совсем рядом с нами новая снайперская пуля срезала толстую ветку…
— Валим! Меняем отход!
Кто-то сдал — иначе этого просто не могло быть! 
Машина ждала нас в километре — но в этой ситуации идти до нее было нельзя, там нас вполне могла ждать засада…
— К дороге! — выдохнул я, таща тяжеленную винтовку и стараясь не упасть. Зелень, кусты, камни, треск ветвей, тяжелое дыхание — все это слилось в нечто единое под названием «погоня». Она уже дышала нам в спину — и я это знал…
План был единственный — захватить первую попавшуюся на дороге машину, желательно без лишней крови, проехать на ней километров несколько, чтобы оторваться, — и уходить пешком. На пересеченной местности выследить двух разведчиков-диверсантов военно-морского флота, если они не хотят быть выслеженными, дело непосильное.
Задыхаясь, мы выскочили на узкое дорожное полотно, вьющееся между холмами…
— Машина… — выкрикнул Али.
Я мельком глянул на выезжающий из-за резкого поворота черный британский «Рейндж Ровер» — и адреналин, которого и так уже было немало, буквально хлестнул в кровь сплошным потоком…
— Контакт!
Вскинув винтовку, я выстрелил — с рук, навскидку, целясь по месту водителя. Громыхнуло, отдача обожгла болью руки — внедорожник завилял, экстренно тормозя. Даже отсюда было видно, как тонированное лобовое стекло со стороны водителя изнутри забрызгало красным…
Али уже стрелял — севастопольская подготовка не прошла даром. Мгновенно кувыркнувшись на раскаленном асфальте дороги, он пришел на колено и уже поливал огнем салон «Рейнджа» из автомата «Скорпион». Это оружие производилось в Богемии и отличалось особой точностью — непрерывной очередью все тридцать пуль ложились в мишень, равную по размерам автомобильной дверце — вот за что его так любили политические террористы всего мира…
Искалеченный, с разорванным пулями салоном, «Рейндж» катился по инерции прямо на меня, но я стоял словно во сне — не двигаясь с места. Сбоку что-то кричали, что — я не понимал…
— Ты что, совсем охренел?!!
Пробегая мимо меня, Али со всей силы толкнул меня в плечо — и тут все встало на свои места, появился звук, и мир закрутился с прежней скоростью. Оцепенение после выстрела, странное и необъяснимое, прошло…
Машина остановилась всего в пяти метрах от меня, немного не доехав. Закинув винтовку за плечо, я подбежал к ней, распахнув переднюю дверь справа — и изрешеченное пулями тело буквально вывалилось на меня…
В салоне разило кровью — запах был такой густой, плотный, даже едкий, каким он бывает лишь на бойне. Первым погиб водитель — моя пуля, пущенная навскидку, пробила лобовое стекло, его тело, спинку сиденья и застряла в теле того охранника, что сидел за ним и уже готовился высунуться из окна, чтобы стрелять по нам. Все лобовое стекло было забрызгано красным, испещрено дырами — хорошо, что небронированная машина. Впрочем, от триста тридцать восьмого калибра не спасет и броня…
— Интересные дела! Откуда только берут, ублюдки… — Али уже запихнул «Скорпион» в подмышечную кобуру, вытащил с заднего сиденья труп, подхватил его оружие: последняя модель «АК» в полной комплектации — с подствольным гранатометом, лазерным и оптическим прицелами. Такое оружие в частные руки не могло попасть никак…
— Ты едешь, нет? — Али уже разобрался с трупами со своей стороны и раздраженно смотрел на меня, протирая какой-то тряпкой залитое кровью лобовое стекло — скорее даже не протирая, а размазывая кровь по нему.
— Сейчас…
— И труп с твоей стороны убери из машины — и так запах будь здоров…

Дорога на Саадият
17 июня 1992 года

Раскаленная жарким солнцем узкая асфальтовая лента бросалась под колеса внедорожника, ровно рычал мотор. Али вел машину как профессионал, почти не пользуясь тормозом даже на поворотах, только сбрасывая газ. Я же, пока у меня были свободны руки, занимался оружием…
Винтовку я выпихнул в окно прямо на ходу, когда мы неслись по самому краю десятиметрового обрыва — жаль, но ничего не поделаешь. Свое дело она уже сделала, возможно, ее никогда и не найдут. А скорее всего — найдут случайно через пару месяцев, когда уже будет поздно и расследование зайдет в тупик. Отпечатков на ней не было никаких — и я и Али покрыли ладони специальным лаком, очень похожим на лак для волос, которым цирюльники пользуют своих клиенток. Раздражает кожу, но можно и потерпеть, в конце концов, — зато отпечатков не остается нигде и никаких…
«АК» был в полном порядке — два магазина к нему, сцепленных специальным держателем, и граната в подствольном гранатомете — более чем достаточно, тем более что нам не бой в окружении вести. «Скорпион» я перезарядил, положил своему другу на колени — тот кивнул, не отрывая напряженного взгляда от дороги. Пошарившись в карманах дверей, я нашел два пистолета «браунинг» с запасными обоймами — судя по всему, машина принадлежала охране и была буквально напичкана оружием…
— Как думаешь?
— На побережье возьмем катер или мотоцикл, — бросил Али.
Вот и договорились. Действительно, лучший путь отхода — по воде, на ней следов не остается…
— Казаки! Пост впереди! — Пост на дороге я увидел первым, казаки частенько устраивали такие посты на контрабандистов — контрабанда, несмотря на все усилия, ширилась и процветала…
Али крутанул руль — и внедорожник с треском проломил ограждение дороги, ломанулся вниз по горному склону. Настало время помянуть господа — ибо наша машина летела вниз под углом градусов сорок-пятьдесят, что было впереди, мы не знали. Возможно, что и обрыв. Любая попытка порулить или затормозить неминуемо привела бы к тому, что машина перевернулась и остаток пути к берегу мы проделали бы, кувыркаясь в смятой машине. Да и сейчас было не намного лучше — казалось, внедорожник выделывал жуткие скачки, будто необъезженный жеребец, и при каждом таком скачке я больно ударялся головой о крышу. Али было не лучше…
— Держись! — Машина соскочила с какого-то обрыва, пролетела вниз метра три и со страшным грохотом приземлилась на землю, хорошо, что на колеса. От страшного удара вздыбился капот, окончательно закрыв нам обзор…
Внезапно, когда мы уже думали, что эта дикая скачка по камням будет вечной, машина вдруг вылетела на пляж, с размаху врезалась в воду, прокатилась еще пару метров и застыла…
Ф-ф-ф-у-у-у-у…
Нос внедорожника медленно погружался под воду…
— Валим. Сейчас здесь будут казаки…
Машина ушла в воду примерно по окна; с трудом открыв дверцу, я вывалился из машины, удержав равновесие и только чудом не выронив автомат. Нас готовили ко всему — но это… Диким взглядом оглядев дикий пляж — тонкую полоску желтого песка у скал, я не поверил своим глазам — метрах в двадцати от нас стоял водный мотоцикл! Наконец-то и нам повезло сегодня…
— Казаки!
Глянув на горный склон, я поразился — как мы сумели его проехать. То тут, то там были разбросаны — словно игрушки какого то великана — огромные валуны, и попади мы хоть на один из них — нас бы размазало по этим валунам так, что потом и не опознали бы. Но самое главное — на склоне были видны фигурки бегом спускающихся к пляжу казаков…
Прямо по пояс в воде я рванул к мотоциклу, потом сообразил, что по песку я доберусь до него быстрее…
— Эй, это… — Парень лет двадцати на вид, крепкий, с длинными светлыми волосами, вскочил нам навстречу, но застыл как вкопанный, увидев в моих руках автомат. Его подружка, молоденькая и очень привлекательная арабка, судорожно пыталась прикрыть свою наготу одеялом…
Любовь национальностей не признает… 
— Извини, парень, но мне твой мотоцикл нужен. Обещаю, что не разобью и в порту его брошу…
— Ты русский? — изумленно выдохнул тот.
— Русский, русский. Не болтай про меня…
За спиной надсадно взревел мотор мотоцикла — Али добрался до него первым…

Бейрут, район Борж эль-Бражнех
17 июня 1992 года

— Спасибо, Сания. — Юлия придирчиво осмотрела свеженанесенный маникюр и не нашла ни малейшего изъяна. — У тебя одной так получается. Я как ни возьмусь, так…
— Для своего нового кавалера красоту наводите… — лукаво подмигнула Сания.
— Никому об этом, — нахмурилась Юлия, хотя сама и выболтала все в подробностях десять минут назад. — Я пойду… Спешу…
— Лак еще не высох…
— В машине просохнет. — Юлия нащупала сумочку, бросила на стол десятирублевую купюру. — Сдачи не надо. Спасибо, Сания…
— Приходите еще… — улыбнулась хозяйка самого модного дамского салона в Бейруте Сания Монтари…
После кондиционированной прохлады салона душный, раскаленный запах улицы буквально ударил в лицо. Был один из тех летних дней с африканской жарой и полным отсутствием ветра, который буквально удушал. Нащупав в сумочке ключи, Юлия пошла к машине, привычно ощущая восхищенные взгляды и думая о своем новом кавалере…

Средиземное море, траверз Бейрута
Ударный авианосец «Цесаревич Николай»
Вечер 17 июня 1992 года

— Чем дальше, тем больше я поражаюсь сам себе, — сказал, как припечатал, Иван Иванович, глядя мне в глаза, причем так, что я не выдержал и глаза опустил…
— Чему же? — спросил Али и тут же умолк, потому что Иван Иванович перевел взгляд на него.
— А тому, что я дал втравить себя в авантюру с вами, судари вы мои.
Говорить было нечего…
— Работа выполнена? — спросил я.
— Да выполнена-то выполнена… Вот только шума вы опять наделали. Неужели нельзя было тише уйти?
— Нас кто-то сдал, — твердо сказал я.
— В смысле? — недоверчиво прищурился Иван Иванович.
— В прямом, господин действительный статский советник! — Теперь я поднял на него глаза. — Нас ждали! А о том, что произойдет, знали только три человека — вы, я и Али. Мы с Али были там — под пулями…
Вывод напрашивался невеселый…
— Вы хотите сказать, господа, что вас сдал я? — Глаза Ивана Ивановича превратились в узкие щелки на загорелом лице, в каюте стояла такая тишина, что было слышно, как у стекла недовольно жужжит неизвестно как здесь оказавшаяся пчела…
— Я хочу сказать, что мы должны проверить прохождение информации. Где-то утечка, причем эта утечка очень серьезна. Пока мы не выявим источник утечки, дальше действовать нельзя!
И снова наступила тишина. Мы молча смотрели друг на друга, и тут Иван Иванович… улыбнулся!
— Я в вас не ошибся, господин Воронцов… Вы осмелились сказать такое мне — и были совершенно правы. Потому что в таком деле ни чинов, ни званий нет, а предать может любой. Но что-то здесь не так. Если бы конкретно знали, что придете вы, где вы будете и зачем, — вы не ушли бы живыми. Так?
— Так, — недовольно проговорил я. — Это действительно так. Живыми бы мы не ушли — в доме было полно охраны. Но они среагировали только после того, как я выстрелил, хотя и среагировали подозрительно быстро.
— Вот и давайте подумаем, господа… — Тут Иван Иванович оборвал себя на полуслове. — Черт…
— Что? — в один голос спросили я и Али.
— Они знали, что что-то будет, но не знали, что конкретно. Значит, им попала информация в самом общем контексте! Они не знали про вас! Значит, информация ушла…
— С полицейского банка данных, — закончил за Ивана Ивановича я, — там, где вы брали досье. Верно?
Иван Иванович ничего не ответил, он осмысливал ситуацию…
— Много еще досье взято? — спросил я.
— Семь. И ни по одному теперь работать нельзя.
Один — это случайность, два — уже закономерность.
Обязательно найдутся люди — в исламском подполье или их кураторы в британской разведке, которые сложат два и два, приплюсуют к этому информацию о том, что чиновник по особым поручениям из Санкт-Петербурга забрал девять досье, и двое фигурантов уже убиты…
— В общем и целом, — подвел итог Иван Иванович, — по вашей линии, князь, работать пока нельзя. Работаем только по линии внедрения Халеми, она явно не засвечена. А вам, господин Воронцов, придется несколько дней отдохнуть и побездельничать, пока мы не найдем способ продолжить…
В принципе, у меня было чем заняться в эти несколько дней. Но Ивану Ивановичу, да и всему остальному миру тоже, об этом знать было совсем не обязательно…

Бейрут, район Борж эль-Бражнех
17 июня 1992 года

Александр не звонил — и Юлия с удивлением обнаружила, что думает об этом. Думает — и сердится. До настоящего времени ей было совершенно наплевать на окружавших ее самцов — она пользовалась ими, но душа ее всегда оставалась закрытой. А сейчас она думала о нем. О человеке с повадками волка и с «браунингом» за поясом, о человеке, который в считанные секунды разделался с тремя грабителями голыми руками. О человеке с княжеским титулом, отпрыске старинного дворянского рода, офицере флота, жестком и загадочном. Мысли о нем никак не желали уходить, они возвращались снова и снова, отчего Юлия злилась. Злилась, потому что не могла себя контролировать, а такого с ней не было уже очень давно…
— Черт, да что же это такое, — ставя машину на подземную стоянку, она со злостью хлопнула дверью машины, так что чуть не вылетело стекло, хотя машина-то как раз ни в чем не была виновата.
В холле никого не было — квартир в доме было немного, а вернулась она поздно. Поднявшись на лифте на последний этаж, она прошла к своей двери, повернула ключ и вошла в темную прихожую. В квартире было темно, тихо, уютно — это было убежище, в котором можно было скрыться от всего мира, и мужчин в свою обитель она пускала не всех и не всегда. А такого, как у нее приключилось вчера, она и вовсе не могла припомнить…
Бросив сумочку в прихожей, она прошла в гостиную, машинально щелкнула выключателем и… застыла…
— Что-то ты долго не звонишь, Мадлен, — недовольно проговорил журналист по фамилии Сноу, вальяжно развалившийся на шикарном кожаном диване, стоящем в углу рядом со стереосистемой, — или что-то произошло?
Юлия, взяв себя в руки, прошла к бару, плеснула себе коньяка — почти полную рюмку. Каждый раз, когда это происходило, ей просто хотелось забыться, проснуться — и ощутить себя чистой и свободной, принадлежащей только себе и никому другому. Но реальность цепко держала ее, превращая происходящее в кошмар, не имеющий конца…
История ее была страшна — и в то же время в чем-то банальна. Молодежь, учащаяся в элитных вузах, отпрыски богатых, часто дворянских семей — им просто было скучно в этой жизни, где все было для них. Каждый решал проблему как мог — вечеринками, сексом, алкоголем, так решали ее большинство. Но были и другие… «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы…» — вот только души прекрасные порывы посвящались отнюдь не родине. Молодежь «шла в террор» — и только потом понимала, что привлекательные лозунги «борьбы с кровавой тиранией царизма», сладкие слова «ловцов человеческих душ», часто работающих на британскую или североамериканскую разведку и вовремя не обезвреженных контрразведкой, на самом деле превращаются в путь предательства, лжи и ужаса, в дорогу, ведущую на виселицу. К террористам и заговорщикам государство относилось жестоко, карало неотвратимо и беспощадно — смертная казнь была единственной формой наказания за террористический акт. 
С террористами Юлия связалась, когда только поступила в Санкт-Петербургский политех — ей было всего семнадцать лет, и она наперекор отцу выбрала именно этот университет, не Смольный. В Смольном учили молодых дам быть хорошими женами и домохозяйками, готовили спутниц жизни для будущей знати Империи — но она никогда не хотела стать «женой такого-то», она хотела стать самой собой. И на первом же курсе ей не повезло встретить некоего Ивана Дроздова, вольного слушателя и активного участника группы заговорщиков, умышлявших на террористический акт и убийство Государя Императора. Сами того не подозревая, они работали на британскую разведку… 
Злодейский умысел, естественно, раскрыли — нескольким студентам было не под силу тягаться с великолепно налаженной и действующей как часы машиной контрразведки Империи. Взяли их за день до того, как один из студентов должен был бросить гранату в Государя. Поскольку умысел не был доведен до конца — никого не казнили, но всем дали по двадцать-тридцать лет каторги. 
Но Юлию не взяли — за день до ареста остальных к ней пришел человек. И объяснил ей, что информации для того, чтобы отправить ее друга на виселицу, а ее саму на каторгу, у них достаточно, хотя бы аудиозаписи всех встреч, где они засиживались до часу ночи, планируя в мельчайших деталях покушение, а потом занимались любовью. Все это было так… остро, круто, жестко. Пока не пришло время платить… 
Как и обещал господин в строгом костюме-тройке, великолепно говорящий по-русски, ни одного смертного приговора суд не вынес. А она сама стала Мадлен — такой была ее кличка в британской разведслужбе — и уже несколько лет исправно поставляла информацию, сначала из Санкт-Петербурга, а потом и из Бейрута. В Бейруте ее куратором оказался Джон Сноу… 
— Присядь рядом. — Голос Сноу был обманчиво мягок. Словно загипнотизированная его глазами, Юлия села на диван рядом с ним.
— Рассказывай. Кто у тебя появился?
— Никого… — начала Юлия, и тут ее голова дернулась от хлесткой пощечины, коньяк плеснулся на диван…
Сноу считал себя экспертом по женщинам и с каждой вел себя по-разному. С кем-то он был нежен и ласков, с кем-то, как в данном случае, — груб и жесток. Каждой нужно было свое — и Сноу давал им это…
— Врешь, сука! Ты думаешь, я не знаю? Мы следим за тобой круглые сутки! Как зовут этого офицера?
На самом деле Сноу лгал. Следить за каждым осведомителем, что он делает, у британской резидентуры не было ни сил, ни возможностей. Более того — город был наводнен агентурой полиции, жандармерии, контрразведчиками, за сеттльментом постоянно следили, и попытка за кем-то понаблюдать вполне могла закончиться тем, что за группой наблюдения установят контрнаблюдение и начнут выяснять — за кем и за чем следит британская разведка. А могут и провокацию устроить. Но Юлия не была профессионалом и знать этого не могла. 
— Александр. Князь Александр Воронцов, — тихо сказала она, потирая горевшую щеку.
— Александр. Надо же… Да еще и князь. Делаешь успехи. Кто он, что делает в Бейруте?
— Не знаю. Говорит, что служит на «Александре Колчаке», но часто бывает в городе.
Сноу задумался. Постоянное присутствие на траверзе Бейрута специального десантного корабля, на котором, по данным британской разведки, базировались русские боевые пловцы и отряды морской пехоты, нервировало. Это было еще более непонятно перед акцией, которую задумали британцы, — и вполне могло означать, что русским известен замысел и они готовятся к упреждающему удару. Заполучить в такой момент агента на «Александре Колчаке» дорогого стоило…
— Он точно служит на «Колчаке»?
— Не знаю… Но у него на парадном мундире значки парашютиста и аквалангиста…
Сноу, несмотря на всю его выдержку, вздрогнул. Разведподразделение флота, диверсанты-подводники…
— Еще что? Где ты с ним познакомилась? Только врать не вздумай!
— В тот самый день… Когда дирижабль взорвали. Он скрывался от полиции, бежал — я его спасла от полиции. У него был пистолет…
Сноу вскочил на ноги, нервно прошел к бару, плеснул в стакан водки — этот напиток он любил больше виски и джина. Ситуация оказалась намного более серьезной, чем он думал. С набережной катастрофу дирижабля должен был заснять мальчишка, входивший в исламское подполье, но что-то произошло, и пленки они не получили. Они так и не поняли, что произошло — мальчишка погиб, пленка пропала, по данным полиции, была перестрелка, но мальчишка погиб под колесами грузовика. Никого из стрелявших задержать не удалось. Они склонялись к мысли, что все, что произошло, было какой-то случайностью, что кто-то позарился на дорогую видеокамеру. Но теперь оказалось, что в деле участвовали русские спецназовцы, а это все меняло.
Сегодня у Сноу был трудный день, просто ужасный. Если убийство Джималя еще можно было — при наличии изрядного воображения — отнести к заурядной уголовщине, то убийство Бакра подняло на ноги всю резидентуру. Убийство снайперским выстрелом с расстояния более километра — на такой выстрел были способны очень немногие. Не помогла многочисленная и хорошо продуманная система охраны, часть охранников не смогла ничего сделать, часть полегла на дороге. Резидент требовал уже к завтрашнему дню представить соображения насчет того, что делать дальше. А их не было. До последнего момента…
— Где это было?
— У консульства САСШ.
Точно!!! 
— Он что-нибудь говорил про это?
— Нет, только шутил. И все. Он вообще не любит говорить о серьезных вещах…
— Еще что?
— Вчера ночью мы шли по улице. На нас напали трое грабителей — он расправился со всеми троими за несколько секунд. И он постоянно носит оружие…
— Еще бы… — Сноу в возбуждении замахнул стакан залпом. — Думаю, он справился бы и с десятерыми. И оружие… это тоже многое объясняет. Короче, так. Не смей терять его — а я должен подумать. Потеряешь — будет плохо. На виселицу ты уже заработала, милая моя… А теперь пошли. У меня мало времени…
Оставив пустой стакан в баре, Сноу направился в сторону спальни — он бывал там не раз и мог найти туда дорогу с закрытыми глазами. Работа резидента и куратора такой очаровательной дамы имеет и свои положительные стороны…

Из дома на Аль-Рашидин, девятнадцать, Сноу вышел через три часа. Привычно проверившись, он нырнул в узкий темный переулок и направился к машине, которую оставил за два квартала отсюда. А в неприметном фургоне, стоящем на другой стороне улицы, некий человек, сидевший в кузове, проверил качество аудиозаписи и передал по связи, что объект «Олень» направляется к своей машине. Сноу думал, что все его визиты к дамам внимания русской контрразведки не привлекут, но он ошибался. Смертельно ошибался…

Бейрут, район Тайонех
Мадафа
18 июня 1992 года

Ислам как религия довольно сильно отличается от православия и от христианства вообще. Если христианство предполагает общение с Богом посредством слуг божьих — церковных служителей, то в исламе каждый общается с Аллахом сам по себе. Оно и понятно — согласно нормам шариата намаз нужно делать пять раз в день, а пять раз в день в мечеть не сходишь. В исламе нет и такого понятия, как исповедь.
Также у ислама и христианства принципиально разное отношение к государству. Если христианство не отрицает государство, не призывает к борьбе с ним в случае, если государство и его руководители соблюдают основные христианские заповеди, то ислам не признает государство как таковое. В исламе единственной легитимной формой объединения верующих является умма — мусульманская община. Во главе мусульманской общины стоят духовные лидеры — муллы, шейхи, аятоллы, а правоверные должны сверять свою жизнь по нормам Корана и шариата — толкования Корана и сборника высказываний Пророка Мохаммеда, не вошедших в сам Коран.
Поэтому в мечети во время намаза на первый взгляд правоверные не обращали друг на друга особого внимания. Мулла привычно и распевно читал Коран, правоверные в едином порыве склонялись ниц, касаясь лбом ковра; у самых богобоязненных на лбу была забиба — мозоль, возникающая от постоянного касания лбом ковра. Но это было только на первый взгляд…
Как только Али вошел в мечеть, он сразу почувствовал, как несколько внимательных взглядов скрестились на нем. Никто не задал ему ни единого вопроса, это было бы бестактно и неправильно — отвлекать правоверного от намаза, но он увидел, как его знакомцы по мадафе, увидев, где он расположился на намаз, расположились слева, справа и позади него, взяв в своего рода «клещи». Но вида того, что он все понял, Али не показал — он просто встал на колени и начал творить намаз…
Как только намаз закончился, Али в числе первых пошел на выход, но во дворике мечети его уже ждали…
— Приветствую тебя, брат… — белозубо улыбнулся Салик, которого Али определил как старшего в той тройке, которая «работала» его. — Да пребудет с тобой благословение Аллаха!
— И тебе да поможет Аллах в твоих делах и всем твоим близким и друзьям тоже… — отозвался Али.
— Что с тобой, брат? — Салик, казалось, только что увидел ссадину на лбу Али. — С тобой что-то случилось?
— Ничего серьезного, — отрезал Али, всем своим видом давая понять, что не намерен дальше говорить на эту тему.
Салик не стал настаивать…
— Ты присоединишься к нам сегодня в мадафе?
Офицер взглянул на часы:
— Присоединюсь, но не надолго…

Мадафа при этой мечети была, как и сама мечеть, небольшой, там могло поместиться всего человек двадцать, но довольно богато обставленной. На полу и на стенах висели дорогие иранские ковры, в воздухе витал аромат благовоний. Вместо музыки здесь крутили запись с соревнования чтецов Корана, проводимого ежегодно в Мекке…
— Спасибо, мне только чай. — Али наотрез отказался от всего остального.
— Не сомневайся, брат, здесь вся пища халяльная и самого лучшего качества…
— Нет аппетита…
Подали чай — здесь он был таким насыщенным и ароматным, что казалось, можно поставить ложку и она будет стоять. Подавали его в крохотных медных чашках, буквально на один глоток — но пара глотков такого чая заряжала бодростью на весь день. Так заваривать чай умели только здесь…
Али молча отхлебнул крошечный глоток чая, довольно поцокал языком. Чай был действительно вкусным, притворяться не приходилось. Братья переглянулись, и Салик начал осторожно подбираться к цели…
— Послушай, брат, — тихо сказал он, — ты чем-то расстроен? Не хочешь говорить — не говори, но знай, что все мы братья и любой из нас с радостью поможет тебе…
Али допил чай до конца, прежде чем ответить. Пока раскрывать карты было рано…
— Я рад слышать это… Но мне не поможет никто.
— Почему же… Поделись тем, что тебя мучает, возможно, мы и сможем тебе помочь…
— Меня мучает совесть, — коротко ответил Али, — и в этом мне никто и ничем не сможет помочь…
После чего он молча встал и вышел из прохладной тени мадафы под палящее летнее солнце…

Бейрут, район Санайех
18 июня 1992 года

Департамент контрразведки в Министерстве внутренних дел был одним из самых закрытых — туда не принимали тех, кто работал в других подразделениях полиции, туда нельзя было устроиться ни по какой протекции. Наиболее способных абитуриентов отбирали на первом курсе полицейских училищ и учили по шестилетней специальной программе в отдельных закрытых учебных заведениях.
Но был отдел, намного более секретный. Официально он был частью департамента контрразведки, но на деле это была совершенно самостоятельная структура. Назывался он «отдел специальных программ», и занимался он борьбой с наиболее опасными государственными преступлениями — изменой, шпионажем, террористической и подрывной деятельностью, умышлениями на убийство высших должностных лиц Империи.
По структуре этот отдел не был похож ни на какое другое подразделение в системе МВД, ни вообще на государственную структуру. В нем не было иерархии — вообще никакой. Существовал куратор — им был создатель этого отдела, товарищ министра внутренних дел Каха Цакая. Существовал координатор — в чью задачу входило распределение поступающих заданий, принятие отчетов об их выполнении и передача их куратору — сам координатор, как и все сотрудники отдела, был профессионалом высочайшего уровня. И существовали чиновники по особым поручениям — специалисты высшего уровня, способные действовать самостоятельно, без указки и контроля сверху. Одним из чиновников по особым поручениям и был «Иван Иванович Кузнецов», официально служивший в Министерстве иностранных дел и на самом деле имевший огромные права и полномочия…
Сейчас Кузнецов сидел в неряшливом, обставленном дешевой старой мебелью кабинете начальника департамента контрразведки в Бейруте и внимательно смотрел на «Бухгалтера». Бухгалтер — именно такую кличку носил Еремей Лавринович, начальник этого департамента. Маленький, круглый, неряшливо одетый, суетливый, он не производил впечатление компетентного, да и вообще сколь-нибудь серьезного работника, но стоило вам встать у него на пути… Лавриновича боялись все — и свои и чужие. Кроме того, у него был дурной характер, но когда было нужно, он умело это скрывал и был самой любезностью…
Сейчас же быть любезным он не считал нужным — сначала он продержал чиновника из Санкт-Петербурга в своей приемной двадцать минут, а теперь увлеченно говорил по телефону, не обращая внимания на гостя. Иван Иванович спокойно ждал…
Наконец Лавринович разговор закончил, с размаху бросил черную эбонитовую трубку на рычаг старого телефонного аппарата и с любопытством уставился на гостя своими круглыми, похожими на совиные, глазами — из-за толстых линз очков они казались еще больше…
— Вы меня вызвали на девять часов и сказали, что у вас есть интересная информация по моим объектам разработки, — спокойно напомнил суть проблемы Кузнецов.
Поскольку у самого Ивана Ивановича оперативных возможностей в Бейруте не было, он загрузил местный департамент контрразведки — попросил отследить контакты Али Халеми и Александра Воронцова. Наполовину это делалось для их защиты, наполовину — для контроля. И, судя по всему, результат уже был…
— Ах, да… Точно! Есть информация, и крайне интересная… — Бухгалтер перебросил через стол папку, в которую обычно подшивались сводки по наружному наблюдению. Иван Иванович подвинул папку к себе, но открывать пока не стал.
— По Халеми?
— По Воронцову, милостивый государь, по Воронцову. Он общается с крайне интересными дамами…
— Вкратце, если можно…
— Отчего же нельзя… Проживает у нас в городе некая Юлия Земцова — премилая, надо сказать, дама. Дочь промышленника из Санкт-Петербурга, недавно переехавшего в САСШ, здесь у нее квартира своя. Мои люди засекли ее с Воронцовым. А по оперативным данным — эта дама находится на связи с британской разведкой, конкретно — с неким Джоном Сноу, который работает под прикрытием корреспондентской аккредитации. Надо бы его этой аккредитации лишить и вышибить пинком отсюда, да принято решение пока этого не делать. В конце концов, мы этого субчика почти год пасли, прежде чем все его связи вскрыли, а выслать Сноу — пришлют кого-нибудь другого и снова придется все ноги сбивать. Этот Сноу, кстати, хитер как лис — пришлось его стационарным методом работать, полгорода по квадратам перекрывать. Таким образом, эта дама втемную разрабатывает Воронцова, а он и в ус не дует. Потерял молодой человек всякую бдительность. Впрочем, по данным аудиоконтроля квартиры Земцовой, познакомилась она с ним случайно, а Сноу узнал об этом и дал задание на его разработку. И со Сноу, и с Воронцовым у нашей милой дамы отнюдь не дружеские отношения…
— Результаты аудиоконтроля можно прослушать? — спокойно спросил Иван Иванович.
— Отчего же нет? Извольте, сударь… — Лавринович открыл пакет с кассетами, безошибочно выбрал нужную, вставил в скрывающийся в ящике стола магнитофон, протянул Кузнецову массивные наушники. Тот надел наушники, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза…
Когда кассета закончилась, Кузнецов снял наушники, с задумчивым видом повертел их в руках…
— На эту Земцову что еще есть?
— Подозрительная, еще с Санкт-Петербурга, там с подозрительными якшалась. Здесь она в оперативной разработке, выполняет поручения Сноу. Думаю, к виселице ее не приговорят, не тот вариант, но лет двадцать каторги она себе заработала. Прикажете провести реализацию по этому материалу?
— Не угадали… — Иван Иванович впервые улыбнулся, и Бухгалтера передернуло от вида его улыбки в сочетании со стылыми глазами. — Все материалы по Земцовой сюда, на стол. Всё, включая дело по ней, все материалы контроля — всё без исключений. Материалы по Воронцову и Халеми я тоже забираю. Это дело государственной важности, работать по нему вы не имеете права. До особого распоряжения министра этих людей для вас не существует, всех троих. По Сноу наблюдение оставить, контакты фиксировать, но ничего более не предпринимать.
— Мне нужен письменный приказ за подписью министра, иначе отдать материалы я не имею права, — твердо сказал Бухгалтер, — да и полномочий ваших, сударь, я не знаю…
— Полномочий… — Иван Иванович вынул из внутреннего кармана пиджака трубку спецсвязи, похожую на мобильный телефон, но с толстой антенной длиной сантиметров пятнадцать быстро набрал петербургский номер. — Если вы хотите убедиться в моих полномочиях… Господин Цакая… Это Кузнецов. Бейрутский департамент контрразведки не выдает некоторые материалы, сомневается в моих полномочиях. Начальник департамента сидит передо мной… Хорошо…
С той же самой улыбкой Кузнецов протянул трубку спецсвязи Лавриновичу, лицо которого за время этого недолгого разговора стало белым как мел…

Любые неосмотрительно сказанные слова, любая болтовня имеет последствия, часто — очень серьезные. Как показывает практика, для того, чтобы узнать самую секретную информацию, вовсе не обязательно вербовать кого-то высокопоставленного. Уборщик в офисном здании, человек, в чью задачу входит уничтожение секретных документов. Случайный попутчик, подсевший к вам в поезде дальнего следования и умело разговоривший вас; если за вами длительное время следят, то попутчик может быть и совсем не случайный. Наконец, хозяйка модного маникюрного салона-парикмахерской, в которую заглядывает весь бейрутский свет и где дамы выбалтывают свои секреты, секреты своих мужей и любовников, даже не задумываясь о том, чем потом это может обернуться… 
Сания Монтари, неизвестно откуда взявшая деньги на аренду первого этажа целиком в одном из новых зданий на набережной Корниш, на закупку самой современной техники и наем самых искусных мастеров стрижки и маникюра, была, как и многие в этом мире, вовсе не тем, кем казалась. С шестнадцати лет она принадлежала к исламскому террористическому подполью, умело скрывая лютую ненависть к русским, публично повесившим ее двоюродного брата за покушение на губернатора. Сания была влюблена в него, он был первой ее любовью в жизни — и она не колебалась, когда ей предложили жестоко отомстить русским. 
Хуже того, она была такфиром. Первоначально так называлось обвинение в неверии — тягчайший грех для мусульманина. Затем так стали называть сами себя мусульмане самого ортодоксального толка, дошедшие до того, что обвиняли всех мусульман, не согласных  с их воззрениями, в вероотступничестве и считавшие их врагами, подлежащими уничтожению. Но потом появилось и третье значение слова «такфир», самое страшное. 
Так стали называть себя самые непримиримые и опасные террористы. В отличие от салафистов, они сознательно нарушали все мусульманские заповеди — не совершали намаз, употребляли спиртное, женщины не носили чадру и носили мини-юбки. В своей фанатичной вере в Аллаха они дошли до того, что отринули все основные признаки веры — но в то же время были готовы в любой момент умереть за нее. Умереть — и унести с собой на тот свет как можно больше русских, да и правоверных, которые, по их мнению, являлись вероотступниками. Они не останавливались ни перед чем… 
Вот и Сания Монтари — завсегдатай модных клубов и дискотек, менявшая любовников как перчатки, на самом деле была такфиром — таким же, как и женщина, взорвавшаяся в дирижабле. Она была готова участвовать в любом кровопролитии, в самом страшном, но ей сказали, что ее время еще не пришло. Вместо того чтобы направить ее с поясом шахида в людное место, ей дали денег, приказали открыть модный салон для богатых, обучили, как вытягивать информацию, как вести разговор, как запоминать самое нужное и важное. Полученную информацию она должна была передавать кяфиру — он тоже боролся против русских и работал корреспондентом «Лондон таймс». 

Бейрут, британское консульство
19 июня 1992 года

С самого утра у консульства было… суетно. Не так, как обычно. В шесть часов утра, когда город только просыпался, в здании включили мощные генераторы помех. На постоянной основе они не работали — потому что счета за электроэнергию разорили бы британскую казну, а жители близлежащих домов устроили бы перед консульством акцию протеста. Генераторы помех подавляли все на удалении пятисот метров — не работали ни телевизоры, ни радиоприемники, ни мобильные телефоны, ни компьютеры — все забивалось шквалом помех. Последний раз генераторы включали больше года назад — и тогда в консульство за час поступило сто сорок три звонка от разъяренных соседей. С обеих сторон особняка консульства были выстроены офисные центры, а полиция просто ссылалась на дипломатические привилегии и перенаправляла звонки на коммутатор консульства. Но сегодня эти генераторы были просто необходимы — таков был уровень совещания…
Участники совещания собрались в «пузыре» — так называлась специальная комната в подвале консульства, на оснащение которой было потрачено больше десяти тысяч фунтов стерлингов. «Пузырь», или «стеклянный пузырь», — так эту комнату называли, потому что помимо обычных стен существовала и вторая оболочка, стеклянная, сделанная из стекла повышенной прочности, не пропускающего никакие радиоволны…
Стен в комнате было четыре. Первой была стена из бетона, дальше была проложена экранирующая оболочка из свинца, дальше — снова бетон. Последней, четвертой, стеной было стекло. В помещение вели три двери — две стальные, подобные тем, какие устраивают на кораблях, со штурвалом и четырехточечным запорным механизмом, и третья — сделанная из того же стекла…
Вся мебель в комнате — стол и стулья — были тоже сделаны из прочного стекла, для того чтобы любое подслушивающее устройство можно было бы легко обнаружить визуально. Вентиляции в помещении не было, чистый воздух нагнетался искусственно.
Перед тем как зайти в помещение, все участники — а их было восемь человек — разбрелись по кабинетам консульства. Там они разделись догола и надели одинаковые, только что выданные им костюмы, похожие на спортивные. Русская спецслужба отличалась большой изобретательностью, не так давно был случай, когда один джентльмен из британского министерства обороны пошил себе новый костюм, причем пошил его в Лондоне в известном ателье на Сэвилл-роуд — а через полгода в костюме обнаружили встроенное подслушивающее устройство. Все пуговицы костюма представляли собой микрофоны, а гибкая плата памяти и устройство передачи были вшиты в воротничок. Теперь перед любым совещанием такого уровня секретности его участники обязательно переодевались…
Переодевшись, участники совещания, ведомые резидентом, гуськом прошли в подвал, зашли в помещение и закрыли за собой все двери.
— Подведем итоги… — Резидент СИС на Восточных территориях, невысокий худощавый человек с птичьим лицом, сэр Тимоти Карвер, пошел с места в карьер. — Происходят вещи, которые бы я назвал опасными и совершенно неожиданными для нас. Если убийство Джималя еще можно было бы объяснить случайностью, бандитским нападением либо действиями русских экстремистов, то убийство Бакра, нашего основного спонсора, не может быть ничем иным, кроме как действиями враждебных нам сил. До начала операции «Шторм» остается не так много времени, а кто-то одного за другим выбивает ее ключевых фигурантов. И возникает вопрос, джентльмены, а является ли суть операции «Шторм» для русских тайной или заграничный отдел уже в курсе наших планов? Может быть, завтра русские арестуют всех? Или — убьют?
— Я пока не вижу оснований для столь… серьезных выводов, сэр… — начал Арнольд Бисби, аналитик из Тэвистокского института, прикомандированный к резидентуре на время проведения операции. — Да, с доски убрали две ключевые фигуры. Это серьезно — но это не смертельно. Я бы, например, убрал другие фигуры, если бы хотел сорвать проведение операции. Мулла, в конце концов, был одним из тех, кто отвечал за кадровую работу — но есть и другие. Бакр — да, он вложил немало денег, но найдутся и другие инвесторы. Основная силовая структура операции не повреждена, нет никаких свидетельств того, что русские взяли ее под наблюдение. Да и вообще — если бы я получил информацию про «Шторм» — на месте русских я бы действовал куда активнее…
— Но факт остается фактом, — ворчливо проговорил резидент. — Происходит нечто такое, что может поставить под угрозу проведение операции стратегического значения, от которой, без преувеличения, зависит будущее Британской империи как великой страны. И в то же время ни один из сидящих передо мной джентльменов, которые вроде как отвечают за агентурную работу, ничего не знает о том, что происходит. Ничего! Чем вы занимаетесь, джентльмены? Ухлестываете за дамами на Корниш?
— Разрешите… — поднял палец Сноу, сидевший дальше всех от резидента.
— Слушаю…
— У меня есть информация, но сообщить я ее могу только наедине…
— Джентльмены, десять минут перерыв, — моментально отреагировал резидент. Ничего в этом обидного не было, все были профессионалами и понимали, что информация, которую знают двое, и информация, которую знают восемь человек, — это две очень большие разницы…
— Итак, мистер Сноу, — испытующе воззрился на «репортера» Карвер, когда снова закрылась дверь и они остались в этом суперзащищенном помещении одни, — чем вы меня порадуете?
— Есть информация. Пока она только косвенно относится к рассматриваемому нами делу, но информация крайне интересная. Есть некий князь Александр Воронцов, офицер флота, старший лейтенант. Полное досье на него я не успел собрать, есть только краткая справка. Двадцать семь лет, родился в Севастополе, сирота, воспитывался дедом. Дед весьма известная личность, был командиром авианосца, потом командующим Черноморским флотом. Сейчас — адмирал, начальник Главного оперативного управления штаба ВМФ, фактически второе лицо на флоте. Сам Воронцов учился сначала в Севастополе, потом перевелся в Санкт-Петербург. Сейчас проходит службу на «Колчаке».
— И что?
— Помните казус на набережной в день взрыва экскурсионного дирижабля? Мы ведь так и не получили пленку с записью горящего дирижабля — она бесследно пропала, а тот, кто должен был ее снять, погиб под колесами грузовика. Но не только это — была какая-то стрельба, причем местная полиция почему-то не имеет интереса к этому делу. Так вот — вчера мне стало достоверно известно, что Воронцов был в тот момент на набережной, именно он засек оператора и попытался его задержать. И он же стрелял.
Сэр Тимоти закрыл на несколько секунд ладонями лицо, с силой нажал пальцами на глаза — так он всегда делал, когда хотел подумать…
— Откуда информация?
— От одного из агентов. Мадлен, переданная нам на оперативную связь из Санкт-Петербурга. Помните? Настоящее имя…
— Не надо называть настоящих имен, — оборвал Карвер, — я все прекрасно помню. Как к ней попала эта информация?
— Случайно. Она была в тот момент рядом — и помогла Воронцову скрыться от полиции. Сейчас у них любовная связь, и это нам очень на руку. Никто, даже самый опытный контрразведчик, не заподозрит в таком случае медовую ловушку — ведь знакомство было совершенно случайным. И самое главное — и когда произошло убийство Джималя, и когда произошло убийство Бакра, Воронцова невозможно было найти. Во втором случае Мадлен пыталась дозвониться до Воронцова, но телефон был выключен.
— Вы выяснили, чем на самом деле занимается Воронцов?
— Это сложно сделать. Но есть два крайне подозрительных обстоятельства. Первое — Воронцов большую часть времени проводит не на корабле, а в городе. Второе — у него на парадном мундире значки парашютиста и подводника. Это отличительный признак флотского спецназа.
— Интересно… Вы хотите сказать…
— Не исключено, — кратко подвел итог Сноу.
Карвер задумался. В то, что в Российской империи творятся массовые бессудные расправы над неугодными, он не верил ни на грамм, потому что прекрасно знал, кто и как раскручивал этот миф, стараясь выставить Россию империей зла. Знал — и всецело поддерживал их усилия…
Как и все британские аристократы, Карвер люто, до зубовного скрежета, ненавидел Россию и все, что с ней было связано. Ненависть словно булькающий кипяток жгла душу, норовя выплеснуться мутным варевом. Русские, необразованные дикари и варвары, осмелились воевать против Британской империи в Крымскую кампанию, потом жестоко отомстили за поражение в Крыму во время мировой войны. Хотя Британия в основном воевала на море, а не на суше, любой британский аристократ прекрасно помнил страшное унижение начала двадцать первого года, когда бесчисленные полчища русских ринулись в наступление. Франция, и так едва удерживающая фронт, несмотря на все экспедиционные контингента, за три недели была раздавлена, русские казаки вновь, как и сотню лет назад, ворвались в Париж. Эвакуировать удалось только часть британского экспедиционного корпуса — остальные пали на французской земле в неравных схватках, когда на одного британца приходилось по двое-трое русских и немцев. Потом произошла Константинопольская десантная операция, когда русские впервые в мире захватили двухмиллионный город десантом морской пехоты при поддержке огнем корабельной артиллерии. Все думали, что на этом война закончится — ведь Россия официально не говорила ни о каких территориальных призах, кроме Константинополя. Но почти сразу начался ужасный «Восточный поход» русской армии и «Африканский поход» германской, британская армия потерпела новые поражения. Теперь дети учили это в школах — багдадское окружение, каирское побоище…
Поначалу сквитаться удавалось на море — британский Гранд-Флит нанес ряд поражений русским и уже готовился к «походу мести» на Санкт-Петербург. Но тут русские, собрав в кулак все оставшиеся силы Балтийского флота, обманув разведку, вдруг появились в самом сердце Британской империи — и нанесли удар по Лондону и по основной базе Гранд-Флита в Скапа-Флоу. это было немыслимо, никто не мог предвидеть такое — падающие на Лондон снаряды, пылающий центр города, рушащийся от прямого попадания символ Англии — старый добрый Биг-Бен, но это было. Было! Русские погибли все, у них не было ни единого шанса выжить, но сам дух Британии оказался надломленным, и именно поэтому она пошла на заключение унизительного для великой державы Берлинского мирного договора.
Для любого британского аристократа с того времени стало делом чести отомстить. Отомстить за унижение, отбросить Россию туда, где ей было самое место — на задворки цивилизации. С каждым годом Российская империя становилась все сильнее — теперь уже не русские с затаенным страхом взирали с берега на серо-стальные силуэты броненосцев Гранд-Флита, теперь гордые подданные Ее Величества со страхом смотрели на русские авианосцы, на напичканные оружием линкоры, на исполинские, самые большие в мире атомные подводные лодки. О прямом противостоянии теперь не могло быть и речи — оставалась только хитрость. Хитрость и коварство истинных сынов Альбиона.
Но сэр Карвер не питал иллюзий, он был прекрасным разведчиком и трезво смотрел на вещи, никогда не обманывая себя. Он хорошо знал, что у любой нации должен быть скелет из числа дворян и аристократов — без него нация просто не выживет. Был он у Британии — но такой же скелет был и у России. Молодой князь Воронцов, потомственный дворянин и военный моряк, был из числа тех, с кем сэру Майклу не хотелось бы вступать в схватку…
— Сэр Тимоти, — донеслось до него, и тут он пришел в себя, отрешился от раздумий, — может, установить слежку?
— За кем? — изумленно спросил Карвер.
— За Воронцовым…
— Боюсь, пройдет еще много лет, Сноу, прежде чем вы научитесь осторожности, столь нужной разведчику, — вздохнул Карвер. — Если это ложный след, мы бессмысленно потратим время и силы, а если не ложный, то Воронцов уйдет от наблюдения и поймет, что мы вышли на его след. Пусть по нему работает Мадлен, попытается понять, что ему о нас известно. А больше пока ничего предпринимать не надо. В конце концов, до «дня Д» осталось не так много времени и вряд ли русские успеют нам как-то помешать. Доклад жду послезавтра. Зовите остальных…

Российская империя
Окрестности Казани
19 июня 1992 года

Гроза оказалась недолгой. Короткий ливень, подгоняемый раскатистыми ударами грома, освежил воздух, и над шестым по величине городом Империи разноцветной дутой встала радуга. Тучи не хотели уходить, мостились черными горами над огромным городом, но лучи летнего яростного солнца разрезали их все увереннее, а легкий ветерок намекал на то, что через полчаса от туч на небе не останется и следа. Но пока тучи все еще занимали господствующие высоты и острые шпили минаретов мечети Кул-Шариф словно поддерживали свинцово-черные громадины на своих острых шпилях…
Большой трехосный грузовик, натужно ворча мотором, преодолевал последние метры до недостроенного коттеджного поселка. В просторной кабине, отличавшейся необычными для грузовой машины слегка тонированными стеклами, сидели двое. Один, тот, что был за рулем — молодой, темноволосый, бородатый, с черными агатовыми глазами — был похож то ли на татарина, то ли на араба. Скорее на араба. Второй — намного старше, среднего роста, сухопарый, жилистый, словно скрученный из стальных канатов, с внимательными серыми глазами. Трудно было представить двух более непохожих друг на друга людей, но вот одеты они были почти одинаково. Джинсы, свитера, легкие куртки, тяжелые армейские ботинки. Только цвет курток был разным — черный у молодого и светло-серый у пожилого…
— Эти русские совсем придурки! — раздраженно выругался молодой после того, как тяжело груженная машина попала в очередную колдобину и руль больно ударил по рукам. — Дома построили, а дорогу не подвели…
— Помолчи! — властно бросил пожилой. Он сидел на переднем сиденье и всю дорогу то осматривал окрестности, то смотрел в зеркало заднего вида — не сел ли кто на хвост. За все время поездки он изрядно перенервничал — если дорожные полицейские остановят машину, не поверят документам на груз, начнут проверять…
В России за терроризм было только одно наказание — смерть.
Наконец разбитая дорога к почти построенному коттеджному поселку сменилась гладкой бетонкой, и автомобиль, набрав скорость, моментально преодолел расстояние от въездных ворот до седьмой улицы. Рисуясь, молодой филигранно заправил тяжелую машину в поворот…
— Осторожно! Еще не хватало, чтобы нас запомнили! Гонщик…
Ворота были открыты заранее, группа занимала сразу три коттеджа в самом конце улицы. Официально она занималась их достройкой и отделкой, богатые люди не скупились на всяческие причуды типа фонтана или маленького зоосада. А сегодня доставили материалы — только не строительные…
Их было девять человек, две стандартные боевые группы, четверки, и координатор. Все они прошли специальную подготовку для действий в глубоком тылу противника и должны были заниматься борьбой с терроризмом. Хотя сейчас они занимались ровно противоположным — готовили террористический акт. Называли они это по-другому — диверсия в глубоком тылу врага. Может, оно и в самом деле было так…
Когда тяжело груженная машина свернула в открытые ворота, на участке, прилегающем к дому, на первый взгляд никого не было. Впрочем, это только говорило о том, что сасовцы в совершенстве владеют искусством маскировки. Сейчас два бойца держали под прицелом бесшумных автоматов машину, еще двое наблюдали за окрестностями с крыши дома и оставшиеся двое были в доме в резерве. Водитель уменьшил скорость до пяти километров в час и не делал никаких лишних движений, отлично понимая, что нервы у стрелков не железные…
Машина медленно въехала в гараж — вообще-то он был рассчитан на три легковые машины, но высота его была такова, что в него свободно помещался и грузовик. Только когда за спиной опустились до земли жалюзи, водитель выключил мотор и облегченно вздохнул…
Впереди, из ведущей в дом двери, появился один из бойцов спецгруппы. Свое оружие он держал вроде расслабленно, но в то же время локтем прижимал приклад так, что можно было вскинуть автомат и полоснуть очередью менее чем за секунду. Навстречу ему с подножки соскочил пожилой, он вскинул левую руку со сжатым кулаком — и боец с автоматом ответил ему тем же. Проверка прошла — если бы сейчас один из них находился под контролем русских, жест его был бы немного иным…
— Привезли?
— Привезли… Нормально все…
Все члены группы прекрасно говорили по-русски, это было обязательным условием для отбора в спецгруппу. Входила в группу и пара индусов — внешне они смахивали на татар и даже знали несколько слов по-татарски.
— А проверили?
— Нет, вот я должен был прямо на станции вскрыть опломбированный контейнер и начать проверять! — окрысился пожилой, проходя мимо. — Пожрать есть чего? На станции даже поесть времени не было…

Наскоро утолив голод, шестеро собрались в комнате на первом этаже — пора было подводить первые итоги. Перед ними стоял ноутбук, в который была загружена интерактивная карта Казани и ролики с видеосъемками в разных частях города, в основном в центре. Еще двое были на дежурстве — один в саду, еще один — на крыше. Все они прекрасно помнили, что находятся в глубоком тылу, где нельзя терять бдительности ни на секунду…
Говорить начал старший, координатор, — он единственный на данный момент не служил в частях специального авиадесанта, хотя и ему, когда тот был моложе, довелось побегать по холмам Брекон-хиллс с бревном на плече.  Сейчас же он работал на разведслужбу Великобритании. Сикрет Интеллидженс Бюро — самая старейшая разведслужба мира, чья штаб-квартира находилась в самом Центре Лондона, и самая опытная. Подрывными акциями против России британская разведка занималась не первый раз — стоит только вспомнить неудачные революции в пятом и шестнадцатом годах, потопленные в крови…
— Господа, как вы уже поняли — взрывчатка нами получена в полном объеме, все двенадцать тонн. Теперь мы должны сделать самое главное — изготовить устройства и доставить их к целям. Любой провал на этом этапе обернется гибелью группы, вы это знаете не хуже меня. Устройства начинаем готовить завтра, Мик, Джерри, на вас — машины. Новые не покупайте — немного подержанные самое то, причем покупать надо автомобили разных расцветок и разных марок. Лучше всего — подержанные авто, у которых закончилась заводская гарантия и которые продают разные службы доставки, таких немало в любом мегаполисе. Наличные получите завтра же. Теперь — по результатам доразведки целей. Томас — слово тебе.
Томас, самый молодой из группы, развернул экран монитора так, чтобы видно было всем.
— Итак, джентльмены. По результатам доразведки целей мечеть «Кул-Шариф» пришлось исключить — она находится на территории с ограниченным доступом автотранспорта. Но есть много других мечетей. Я выделил восемь целей для удара. Мечети здесь, здесь, здесь, вот здесь, здесь, здесь и вот эта. Том указывал электронным стилусом на монитор — и на карте, словно следы от пуль, вспыхивали кроваво-красные точки, отмечающие цели. — Но это цели второстепенные. Главная цель, как и предполагалось ранее, — исламский конгресс-центр, там проходит всемирное состязание чтецов Корана. Зал на двенадцать тысяч мест, а совсем рядом, вот здесь, — стоянка. Там можно припарковать грузовик — потребуется не развозной фургон, а именно грузовик грузоподъемностью тонны четыре — тогда здание буквально сметет ударной волной. Оставшиеся шесть тонн можно распределить на семь оставшихся целей — там пойдут и развозные фургоны. Самое главное — уничтожить конгресс-центр, даже если сработает только это взрывное устройство — операцию можно будет считать успешной…
— Вопросы, джентльмены? — старший из всех обвел взглядом остальных.
Вопросов не было…
Для любого нормального человека могло показаться невероятным, даже немыслимым, что несколько мужчин, военнослужащих, пусть и чужого государства, спокойно обсуждают, как им лучше всего убить пару десятков тысяч человек — в то время, когда нет никакой войны. Людей, которые ни в чем не провинились перед государством, которое послало их на задание, людей, вообще не имеющих никакого отношения к политике. Но для этих солдат, для британцев, русские, даже не военные, а гражданские, были ВРАГАМИ, и любое их уничтожение было оправданным… 
Для русских британцы врагами пока не были… 

Долина Бекаа
Храм Бахуса
20 июня 1992 года

С тех пор как я прибыл в Ливан, я еще ни разу не отдыхал. Да, у меня были периоды вынужденного безделья — но и в это время я либо думал о том, что мне предстоит, либо кропотливо, скрупулезно перебирал собственные действия, ища в них мельчайшие ошибки. В том, чем я занимался сейчас, даже самая маленькая, в других обстоятельствах незаметная ошибка могла привести к такой смерти, которую не представишь и в самом страшном кошмаре.
Было страшно. Как-то с самого детства получилось так, что я… не боялся. У всех людей должен быть страх, страх — это нормально, это своего рода предохранитель, позволяющий вовремя распознавать опасность и реагировать на нее. А у меня страха не было, вообще не было. Понял я это в семь лет, когда бросился с кулаками на парня, которому было тринадцать! И не просто на парня — рядом с ним были и его друзья. Отмолотили меня тогда крепко, но это породило во мне лишь досаду и холодную ярость, желание заниматься спортом, рукопашным боем, постигать все новые его тайны. И к пятнадцати годам со мной мало кто решался выяснить отношения, даже те, кто намного старше. Не боялся я — совсем…
Дед, когда я пришел в разодранной одежде и с разбитым в кровь лицом, ничего мне не сказал…
Теперь было страшно. Нет, не за себя, и я не боялся кого-то конкретно. Просто как-то получилось, что я вдруг понял, какую ответственность я на себя взвалил, в буквальном смысле слова — ответственность за будущее, за то, что дальше произойдет. Это может показаться глупым, может, и неискренним — но я больше всего боялся ошибиться и покрыть позором себя, нашу фамилию. Этот страх не давал мне покоя, я гнал его как мог, старался не думать о нем, но он возвращался…
Утром появилась Юлия, где я живу, она уже знала. Если честно, я не хотел в этот день никуда идти, я просто хотел лежать в комнате и смотреть, как медленно ползет по паркету луч солнца, пробивающийся через неплотно задернутые шторы, отмечая убегающее, как песок сквозь пальцы, время. Но Юлия взяла с собой корзину и заявила, что если я откажусь ее сопровождать в ее поездке в долину, на знаменитые виноградники Шато Мусар, — то она больше не желает меня видеть. Ну а желание дамы, как говорится…
Доехали быстро, дорога была узкой, извилистой, коварной — ее специально оставляли такой, не прокладывали здесь спрямленных бетонных скоростных автострад, чтобы сохранить первозданное очарование этого края: потрескавшийся асфальт, изумрудные заросли виноградной лозы по одну сторону дороги и пугающий обрыв по другую, резкий поворот-шпилька, которые так любят местные «гонщики-раллисты». Юлия была за рулем, свою машину она мне не доверила, и пару раз меня реально прошиб холодный пот. Жаль, что положил видеокамеру в багажник, — такая поездка была достойна того, чтобы запечатлеть ее в анналах истории…
Виноградник был очарователен. Эти каменистые склоны тоже оставили в первозданном виде, ибо на бедной каменистой почве родится самый сладкий, самый терпкий виноградный плод — тот самый, что принес всероссийскую известность тщательно культивируемому местному винограду и вину «Шато Мусар», которое делалось из него и ничем не уступало французскому. Единственным, что напоминало здесь о том, что на дворе конец двадцатого века, была сверхсовременная система орошения. Светло-синие шланги змеями проползали между выстроившимися в ряд виноградными дозами — и строго по часам склон вдруг окутывался водяным туманом, переливающимся под лучами солнца всеми цветами радуги. Совсем рядом с виноградниками был древний храм, возведенный еще древними греками в чествование бога виноделия Бахуса. Сейчас Юлия договаривалась с одним из местных виноделов насчет нескольких бутылочек вина, ее заливистый смех доносился из одной из древних каменных построек, приспособленных местными под винный магазин. Ну а я снимал на видеокамеру лежащие на земле мраморные колонны — заодно и иностранных туристов, пасущихся возле них…
— Александр… — Юлии почему-то нравилось звать меня именно так, полным именем.
Я резко обернулся — подкралась ведь, зараза, и почти бесшумно. И я уши развесил…
— Что?
— А тебя не накажут по службе за то, что ты сейчас со мной, а не на корабле?
— Не накажут…
— Почему?
— У меня дедушка адмирал.
— Правда?
— Правда-правда. Не только адмирал, но и начальник Главного оперативного управления штаба ВМФ. Все корабли подчиняются непосредственно ему, если начнутся боевые действия — координировать действия флотов будет именно он…
— Понятно… Так ты, выходит…
— Ничего не выходит. Просто мне могут дать небольшое послабление — но и только. И у меня есть хорошие друзья, которые не оставят меня в беде. Я поменялся — сегодня они отстоят вахту за меня, а завтра придется мне стоять за них…
— Пошли к храму…
Лично мне все эти лежащие на земле мраморные обломки никакого благоговения не внушали: ну старинный храм, полуразрушенный — и что? Однако Юлия смело забралась на них, несмотря на шпильки, и, оказавшись на метр выше, победно посмотрела сверху вниз на меня…
— А что будет, если будет война?
Вопрос был настолько неожиданным, что я оторвался от видеокамеры…
— Какая еще война?
— Ну, не знаю… С немцами. С британцами. С североамериканцами…
— С немцами? А зачем им с нами воевать, мы же друзья. С британцами — мы один раз, им уже показали, почем фунт лиха. Надо — покажем еще. Тогда мы уступали им по флоту втрое и шли на верную смерть, сейчас мы их превосходим. Есть план прорыва усиленной авианосной эскадры Балтфлота к берегам Британии. Немцы нас поддержат. А североамериканцы… Пока сильнее нас — но у них два длинных и совершенно открытых берега, которые им надо защищать. А у нас либо Северный Ледовитый океан, в который не так-то просто зайти, либо Средиземное, Черное, Балтийское моря, Персидский залив. Все это — ловушки для вражеского флота, здесь нет возможности для маневра, а мы обладаем подавляющим превосходством. Так что не будет никакой войны. Никто просто не посмеет сунуться…
— Держи меня! — Юлия внезапно прыгнула с развалин, и я едва успел ее подхватить…
— Сумасшедшая…
— Ну, рядом со мной, я так полагаю, морской офицер, который не даст даме упасть…
— Для того чтобы так поймать человека, нужна реакция, какая есть не у каждого…
— Но у тебя же она есть…
— У меня есть….
— Дай камеру…
Я снял камеру, протянул ее Юлии. Та, заливисто смеясь, начала снимать сначала развалины древнего храма, а потом перевела объектив на меня — причем так неожиданно, что я не успел уклониться…
— Малыш… Меня не надо снимать…
— Почему?
— Служба…
— Это что за служба такая? — шутливо нахмурившись, спросила она.
Черт… А, ладно… 
— Ты умеешь хранить тайны?
— Не уверена….
— И тем не менее эту постарайся сохранить. Я прохожу службу в спецназе.
— Где?
— Отряд специального назначения. Правильно это называется «Подводные диверсионные силы и средства». ПДСС. Диверсанты-разведчики…
— Вот как… — Она даже опустила камеру. — А почему ты мне раньше не сказал?
— А это что-то меняет? Информация о личном составе ПДСС является государственной тайной. У нас даже место прохождения службы и должности не указываются. Верней, указываются, но всякая ерунда типа «старший каптенармус».
— Вот как. — Она прикусила губу. — Я даже не знала… И что твоя служба — опасная?
Я улыбнулся:
— Кто-то считает, что да. Но я с самого детства на флоте, для меня боевой корабль — что родной дом, и никакая служба не опасная…
— А тебе уже приходилось убивать?
Заметила?! 
— Извини… — Юлия смотрела на меня, смотрела прямо в глаза, — я глупость сморозила. Ну, прости, ладно?
— Нет. Воевать мне еще не приходилось. — Каждое слово словно процарапывалось через враз пересохшее горло. — А убивать и подавно. На войне не убивают, на войне воюют, малыш…
— Слушай, ну прости…
— Ничего страшного… Просто давай забудем. И поговорим о чем-нибудь другом…

Бейрут, улица эль-Мутанаби
22 июня 1992 года

Сегодня мы впервые принимали такие меры предосторожности, приходя к Ивану Ивановичу. Почти у самой двери Али вдруг подал сигнал опасности — слежка! Ничего внешне подозрительного, просто «ритуальное омовение» перед намазом, когда обеими ладонями проводишь по лицу сверху вниз, обычный жест для мусульман, но для нас он означал опасность. Пришлось расходиться и почти час крутиться по улицам, петлять проходными дворами, пытаясь сбросить «хвост». Я поступил довольно просто: вошел в армянскую лавку, где торговали пряностями, внезапно перескочил через прилавок и проломился к задней двери, сшибая на пол товар, сопровождаемый громкими негодующими криками хозяев. Потом пробежал два квартала, петляя, ныряя в малоизвестные улочки и проходные дворы — и залег на крыше одной из малоэтажных пристроек к старому дому, проверяя, нет ли за мной кого. За пятнадцать минут — никого, кто бы меня интересовал.
— Опаздываете, господа…
— Были причины, — коротко бросил я, усаживаясь.
— Как отдохнули? — Иван Иванович смотрел на нас в упор, и я вперся в него взглядом, пытаясь понять, есть ли в его вопросе двойной смысл, подтекст или нет. Иван Иванович это заметил и рассмеялся:
— Полноте, князь… Дела амурные меня мало интересуют. Меня интересует, пришли ли вам в голову какие-либо светлые мысли за время отдыха в столь благословенном Богом месте…
— Да я и не сомневался в природе вашего интереса, господин действительный статский советник, — в тон ему ответил я.
Берген вдруг понял одну вещь, очень важную для себя. В каждой профессии бывают люди, которые делают ее хорошо. Виртуозы, мастера, асы, спецы. Они делятся на две категории: одним это словно дано Богом с рождения, другие добиваются такого мастерства упорными тренировками. Есть и третья категория — у которых талант не только от Бога, но и развит тренировками, это гении — профессионалы от Бога, их практически невозможно переиграть. Так вот, князю Воронцову талант разведчика подарил Бог — и упускать его из вида после завершения операции просто преступно. Если, конечно, он, да и все они останутся в живых…
— Итак, господа… Для затравки разглашу немного совсекретной информации из Санкт-Петербурга. Вчера состоялось закрытое межведомственное совещание. Есть очень нехорошие сигналы — причем они взаимно дополняют и подтверждают друг друга…
— Какие именно?
— Через десять дней на территории Британской Индии состоятся крупномасштабные военные учения, в них может быть задействовано до полумиллиона человек. Учения залегендированы как сухопутные — однако в индийских портах, прилегающих к району учений, спутниковая разведка обнаружила значительное, можно даже сказать, беспрецедентное сосредоточение десантных средств. Четыре из пяти крупных британских военных десантных транспортов находятся там. Кроме того, там же околачиваются шесть крупных гражданских круизных лайнеров, ни один из которых там в это время быть не должен. Официально они поставлены на ремонт, но доков не хватает, и они вынуждены дожидаться очереди. Это при том, что та же спутниковая разведка указала по меньшей мере два пустых дока в самой Великобритании, куда можно было бы встать на ремонт без очереди. А ведь каждый день простоя таких судов — это огромные убытки, судоходные компании никогда не пойдут на это добровольно. Это при том, что лайнер «Куинн Виктория» снят с трансатлантических рейсов в САСШ, а в тех же САСШ он мог бы встать на ремонт в их свободные доки и это обошлось бы дешевле, по крайней мере на десять процентов. Но нет — в общем и целом десять крупных транспортов сконцентрированы именно там…
— Десантная операция? — предположил я. — Но куда? К нам сюда? Средиземное море простреливается ракетами насквозь. Если они рассчитывают на то, что «Цесаревич» ушел на учения, так они совсем рядом, ему буквально несколько дней хода до нас. Кроме того — как насчет тяжелых самолетов с противокорабельными ракетами? Береговых мобильных комплексов противокорабельных ракет? Персия? Хотят оторвать ее от нас, воспользоваться ее специальным статусом? Это еще больший бред, из Персидского залива живыми они не уйдут, с обоих берегов он, считай, наш. Дальний Восток? Там они напорются сразу на две авианосные группы. Нет, бред полный…
Иван Иванович тяжело вздохнул.
— Очень точные слова, князь, — бред полный. Именно такую резолюцию изволили наложить на аналитический доклад его высокопревосходительство, военно-морской министр Кокорин. Слово в слово — бред полный.
— А Государь?
— А кто же осмелится войти к Государю с докладом, на котором рукой министра начертано «Бред полный». А между тем почему-то в британском флоте уже месяц как отменены все отпуска…
— Но не осмелятся же они напасть на нас? Они слабее нас, даже если они нанесут удар по флоту — сухопутные силы сметут их с любого плацдарма, им не удержаться на нашей земле!
— Варианты могут быть разные… Но тем не менее — прошу учитывать, господа, что ситуация может резко обостриться в любой момент и на место скальпелю придет топор. Мне бы этого не хотелось. Десять дней — все время, что у нас есть…
— Десять дней… — Я на мгновение задумался. — Тогда нужно обострять. Нужно сделать нечто такое, после чего у Али сдадут нервы и ему ничего не останется, как идти к братьям-мусульманам. Ты готов?
Али вместо ответа коротко кивнул, он вообще в отличие от обычных турок был не особо разговорчивым…
_ У нас есть информация о том, в каких именно мечетях ночью проводятся сходки и что-то прячется?
— Есть.
— Вот это и станет тем самым прутиком, что сломает спину верблюду…
— Что вы имеете в виду, князь?
— Ночью шныряет народ, таскает что-то, когда всем благопорядочным людям Аллах велел спать. Это ли не свидетельство злых умыслов? Если около одной из мечетей окажется снайпер?
— А если это простые верующие? — спросил Али.
— А что простые верующие будут делать в мечети ночью? Если только спать — но спать так спать, а не шнырять туда-сюда. Что-то я не слышал ничего про ночные намазы. Кроме того, я же не собираюсь идти к первой попавшейся мечети — мне нужна именно та, по которой есть оперативная информация. Не согласен?
Али ничего не ответил, опустил голову. Нехороший признак, но отступать было уже поздно…
— Али! Ты не согласен? Если не согласен — скажи сейчас, и давай все пошлем к…
— Нормально все… — пересилив себя, сказал Али.
— А раз нормально — возьми себя в руки! Мы на боевой операции! И должно произойти нечто такое, отчего бы ты психологически сломался. Реально произойти! Итак, мечеть?
— Мечеть имама Али, район Шия. Там неспокойно, и это знает каждый полицейский. Но открыто ничего противозаконного там не происходит…
— Значит, Шия…
— Когда?
— Ориентировочно, послезавтра…
На самом деле наведаться туда я собирался сегодня, а сказал про «послезавтра» — на всякий случай. По планам это была последняя открытая боевая операция, дальше пойдет преследование — мое преследование.
А точного ответа на то, что же произошло в Маании и почему, так у меня и не было. Береженого Бог бережет, как говорится…
— Это долго, — покачал головой Иван Иванович, — недопустимо долго!
— Раньше нельзя, нужно подготовиться. И еще…
— Да?
— За нами следили…
Проговорив это, я впился взглядом в Ивана Ивановича, пытаясь заметить его реакцию на сообщение. Однако он профессионально прикрыл свои эмоции, ничем их не выдав…
— Кто следил?
— Я заметил даму… — начал Али, — и видел ее дважды. Последний раз — перед тем, как мы должны были войти сюда. «Хвост» мы сбросили…
— Точно сбросили?
— Да. Не меньше часа крутились. Поэтому и опоздали.
— Как выглядела дама?
— Среднего роста, темные волосы. На вид — европейка. Одета неброско, в основном в темное. Скорее по-деловому одета, здесь же все отдыхают — вот и бросилось в глаза…
— Понятно. Я должен кое-что проверить. Знаете консульство САСШ на бульваре? Там и встречаемся. Через три дня, в это же время. Я сам вас найду, просто подойдите туда…

Бейрут, район Шия
Рынок
22 июня 1992 года

Рынок ничуть не изменился — как он мало изменился за последнюю пару сотен лет, если не считать сверкающий стеклянный купол над ним. Все тот же шум, гам, толчея, запах пряностей и блеск золота…
Но теперь мы уже были не подозрительными людьми, возможно, полицейскими — а уважаемыми и денежными покупателями, уже совершившими хорошую покупку один раз и пришедшими во второй. Поэтому и встречали нас совсем по-другому — с широко распахнутыми объятьями, чаем и разве что не поцелуями…
Интересно, знает он или нет, для чего было использовано то оружие, которое я у него тогда купил? Знает, а как не знает — все газеты криком кричат о зверском убийстве видного представителя купечества… И все равно здесь я — клиент и не более, на этом и держится бизнес уважаемого купца Муртади. Здесь никто и никогда не задает вопросов… 
— Уважаемым господам понравился товар, который они приобрели здесь прошлый раз?
— Еще бы. Но сейчас нам нужен другой товар. Совершенно другой…
— Все что угодно… Даже если сейчас этого нету — скажите, что вам нужно, и через три дня, если это есть на земле, это будет здесь, в лавке Муртади…
— Нужен штурмкарабин. Не русский, не армейский. С оптикой. Магазин патронов на двадцать.
— Примерно такой, какой покупают для самообороны?
— Точно!
— Значит, не русский, не армейский, с оптикой и магазином патронов на двадцать… — Муртади в размышлении огладил длинную белую бороду. — Думаю, такой найдется. Либо британский «BSA», либо германский «эрма», но он устаревший.
— В смысле устаревший?
— Сделан на базе снятой с вооружения армейской полуавтоматической винтовки. Она снята с вооружения, и поэтому я осмелился предложить уважаемым господам…
Я прошелся мимо стеллажей — оружие там стояло так плотно друг к другу, что нужные образцы сначала надо было внимательно искать. Нашел сначала британский, потом немецкий образец, выложил оба на стол, включил мощную лампу…
Британский… Ну не люблю я британское оружие, что тут поделать. Британцы мастера делать охотничьи ружья, а вот с винтовками у них беда. С одной стороны, шикарная отделка, удобные в руке, с идеальной развесовкой — но сложные, капризные, тяжелые… Не для боя в общем. И лежащий передо мной образец «BSA», выпущенный, если верить клеймам, в 1976 году, не понравился сразу…
Ну, какой придурок ставит вместо пистолетной рукоятки приклад, как на двустволке. Совсем, что ли, не соображают? Это абсолютно разные типы оружия, для разного применения, и для боевого применения пистолетная рукоятка не в пример удобнее. А ствол? Ну к чему здесь оребрение, если даже нет режима автоматического огня, скажите на милость? И механизм — попадет грязь, и привет — чистить…
В общем, образец славной фирмы BSA я быстро отложил в сторону, даже не стал ствол проверять, и взял в руки немецкую «эрму»…
Вот это другое дело. Знают немцы толк в оружии. Равно как и мы. Что немцы, что русские — нации солдат. Если британцы в основном охотятся, то мы воюем, воюем упорно и жестоко. Поэтому у британцев даже боевое оружие похоже на охотничье, а у нас даже охотничье — на боевое. Про североамериканцев и не говорю — их «М16» — это не оружие, это насмешка над здравым смыслом. Сидят там себе, с обеих сторон границы океанами прикрыты, по семь авианосцев на каждом флоте — и в ус себе не дуют. На земле воевать они и вовсе не приучены. В мексиканской войне, например, всего погибло людей меньше, чем у нас за один день войны с Наполеоном. Даже на Американском континенте у них противников серьезных нет, так, пакостники мелкие. Это мы на Востоке двадцать лет из партизанской войны не вылезали, это немцы до сих пор Африку до конца не замирили. Ладно, отвлекаюсь…
Так вот, «эрма». Первоначально это была автоматическая винтовка, под мощный германский патрон 7,92х57, с магазином на десять патронов, наполнявшимся из обойм. Когда ее сняли с вооружения, то передали в германские гражданские стрелковые общества, продали, можно сказать, за бесценок. Быстро развилась идея доведения этих винтовок — ведь сам механизм был крепким, грамотно и качественно сделанным — до уровня более-менее современных штурмкарабинов. В Африке такой штурмкарабин — самое то, лучше даже штатного армейского «штурмгевера». И воевать и охотиться, не на «африканскую пятерку» охотиться, конечно, — но… Вот и этот карабин изрядно переделали.
Прежде всего его перестволили, ствол поставили новый, причем, судя по нарезам, недавно — ни малейших признаков износа. Ствол обычный, а не утяжеленный матчевый. Ложе тоже поменяли на пластиковое, из прочного черного пластика, с пистолетной рукояткой, прямым прикладом, как на «М16», и планками для крепления прицелов. Полностью переделали систему питания — теперь там стоял отъемный магазин на двадцать патронов германского стандарта. Впереди на цевье прикрепили «скаутский» прицел небольшого увеличения…
Быстро разобрал, посмотрел — затворная группа почти как новенькая. Снова собрал, передернул затвор — как по маслу…
— Там спусковой механизм матчевый стоит, — подал голос Муртади, — попробуйте… Лучше один раз откушать халвы, чем сто раз про нее услышать…
Что я, отказываться, что ли, буду… Попробовал, спустил пару раз курок вхолостую — и впрямь на совесть сделано. Спуск почти как на снайперской винтовке, немного тяжелый, но четкий, почти без предупреждения — словно стеклянную палочку ломаешь…
— Это один господин сдал, он для себя делал. Для себя всегда лучше…
Оно так. Все понятно, кстати — у Муртади без оформления давали больше, чем с официальным оформлением, вот некоторые и злоупотребляли — покупали официально, а через некоторое время сдавали сюда. Потом писали в полиции — оружие утеряно…
Надо бы, по идее, недостатки какие-нибудь поискать. Хоть какие, чтобы потом торговаться. Но недостатков не было — это было именно то, что надо…
— Сколько?
— Тысяча триста золотых…
— Побойтесь Аллаха, уважаемый Муртади, — словно в молитве всплеснул руками Али. — Это даже не две, это больще, чем три цены. Это же самая настоящая риба! Ведь разве не сказано в Коране: те, которые пожирают рост, восстанут только такими же, как восстанет тот, кого повергает сатана своим прикосновением. Это — за то, что они говорили: «Ведь торговля — то же, что рост».
Али распинался напрасно — торговцы на этом рынке ничуть не уступали евреям, и даже страх мучительного наказания не останавливал их от рибы…
— Но и оружие — такого не найти нигде, заказное. Оно стоит той цены, какую я назвал. К тому же прицел я отдаю с ним…
Прицел-то мне как раз не был нужен — прицел я собирался поставить ночной, благо у нас и у немцев — унифицированные кронштейны под прицелы.
— Восемьсот. Прицел можете оставить себе…
— Аллах свидетель, вы нигде такого не найдете! Тысяча двести.
— Тысяча. Один прицел стоит не меньше трехсот. Его вы сможете продать отдельно, это не запрещено законом — торговать прицелами без документов…
Сговорились на тысяче ста рублях — дорого, но приемлемо. Теперь нам надо было попасть на «Колчака» — дооборудовать оружие и хоть как-то его пристрелять.

Средиземное море, траверз Бейрута
Специальная десантная платформа «Александр Колчак»
22 июня 1992 года

И вновь, как и месяц назад, было все то же — транспортный «Сикорский», затычки в ушах, которые не спасают от рева двигателей, темно-синяя гладь, над которой наш вертолет несется подобно гончей. Вот только с того момента прошел уже месяц, и тогда я был обычным моряком, а теперь…
— Заходим на посадку!
Перед самым авианосцем вертолет вдруг резко взял вверх, мелькнула серая сталь полетной палубы, машина резко затормозила, припадая на хвостовой винт, будто конь, которому дали удила. Зависнув на мгновение в воздухе, вертолет начал опускаться на палубу…
— Давай в тир сразу… Не хочу тут особо светиться…
Вопросов могло быть — море, ведь мир военных моряков тесный, все друг про друга знают, и если кто выпадает из поля зрения… А врать не хотелось. Честно, не хотелось. Тем более что это был корабль, на котором я проходил практику, на котором меня учили азам морского дела.
Для того чтобы дойти до тира, нужно было пройти через «остров», дальше спуститься вниз, на второй уровень, — тир был там. И как всегда это бывает — не по злому умыслу, а по чистому совпадению — у самого «острова» мы нос к носу столкнулись со штабс-капитаном Извариным…
Отдали честь — а что было еще делать. Мы теперь сами не знаю кто, то ли военные, то ли нет, у меня под мышкой — сверток с упакованным штурмкарабином, купленным нелегально…
— Господин Воронцов, а я ведь так и не проставился… — начал Изварин, испытующе глядя на нас, — дюжина шампанского, забыли?
— Никак нет, господин штабс-капитан!
— В общем — буду рад в любое время…
Штабс-капитан Изварин четко козырнул и отправился по своим делам. А мы — по своим, хотя и у меня и у Али было чувство… скверное чувство…

Бейрут, район Шия
Мечеть Али
23 июня 1992 года

Мечеть имама Али была одной из крупнейших в Бейруте. Небесно-голубой купол, четыре минарета по бокам, колонны. Площадь перед ней, на которой могло собраться несколько десятков тысяч человек. И отель — всего в четырехстах метрах, с верхних этажей которого открывается такой прекрасный вид на мечеть…
Номер снял Али, на одну ночь и на вымышленное имя. Вообще-то департамент полиции требовал записывать номера паспортов тех, кто снимает номера, — но это правило не исполнялось слишком строго. На Востоке вообще ничего не выполнялось слишком строго…
На позицию я вышел в одиннадцать часов — когда солнце окончательно скрылось в морских водах и город накрыла жаркая и душная ночь. Молодежь развлекалась на дискотеках, где-то среди них была и Юлия — ее любимой дискотекой был «Королевский погреб», самая роскошная и дорогая дискотека, где только вход стоил двадцать золотых. Ну а я, стараясь не высовываться, залег на балконе и держал мечеть Али под прицелом…
Прицел был наш, русский — с насадкой, обеспечивающей четырехкратное увеличение. Его, равно как и глушитель, мы поставили в мастерской «Колчака» — там можно было сделать почти любую запасную часть к самолетному двигателю, не то что глушитель. Эти дополнительные приспособления, запрещенные к гражданскому применению, превратили немецкую винтовку в мощное, точное, надежное и бесшумное орудие смерти…
Город затихал… Движение днем такое, что и улицу не перейдешь. А сейчас вся ночная жизнь города концентрировалась в «шикарных» районах — типа Борж эль-Бражнех, карниз Маазра или бульвар Корниш, около заведений типа «Еловой резиденции», где столики стояли прямо под настоящими, густо пахнущими хвоей елями. Там гремела музыка, там кавалеры ухаживали за дамами, там на стоянках у самых шикарных заведений стояло транспорта на миллион золотых…

Целей я ждал не со стороны площади — а со стороны узкой улицы за мечетью, со стороны киблы. Вообще, ничего не мешало подойти и со стороны площади, но… если у человека тайные намерения, он всегда зайдет сзади, это своего рода инстинкт. К тому же, с этой стороны было пристроено медресе, ночью оно, естественно, было закрыто, но… Удобное здание, несколько входов, подвал…
Самое главное — не заснуть. Этому нас учили еще «старики» в учебке — назначали на ночные вахты, и если кто-то засыпал, то самое малое, что с ним могло произойти — это ведро с ледяной водой в самый неподходящий момент. Могли устроить наказание и похлеще, но никто, в том числе командование училища, на это внимания не обращал, потому что заснувший на вахте матрос мог стать причиной гибели всего экипажа. Вот так и учились бодрствовать — кто-то клал в ботинок острый камешек, кто-то сжимал резиновый эспандер. Я же, чтобы не заснуть, вспоминал имена всех императоров династии Романовых с начала и до последнего, а также годы их царствования. Когда стало монотонным и это, дал себе задание посложнее — римские императоры от основания Рима и до его падения. А вот попробуйте, вспомните…
Началось, когда на часах светящаяся часовая стрелка бесшумно сделала один шажок по циферблату, отмечая начало нового дня, — в первом часу ночи.
Вначале подъехала машина. Почему-то именно эта машина, небольшой трехтонный грузовичок, появившийся со стороны площади, привлек мое внимание сразу. Может быть, потому, что он заехал на площадь, туда, куда всем машинам заезжать было запрещено. В пешеходную зону. Возможно, потому, что машина на мгновение притормозила, но потом снова набрала скорость, заворачивая с улицы Князя Константина в проулок, ведущий к медресе. Не знаю. Но когда этот грузовик, деловито урча мотором, срезал путь через пешеходную зону и развернулся, чтобы подъехать к медресе, пятясь задом, я все понял…
Началось… 
В медресе машину уже ждали, грузовик еще пятился — водитель опасался задеть стену, а на темной стене медресе вдруг вспыхнул желтым прямоугольник и из него вышли три человека. В помещениях медресе ночью горел свет, все окна были закрыты ставнями — и эти люди ждали грузовик…
Машина затормозила, водитель выскочил из кабины, громко хлопнул дверью. Обнялся с встречающими — не поздоровался, а именно обнялся, как это принято в братствах. После чего двое начали отстегивать от борта тент, закрывающий груз сзади, а еще двое страховали спереди, настороженно осматриваясь. В зеленом свечении прицела казалось, будто они выполняют какой-то сложный безмолвный танец — танец, которому скоро предстояло стать танцем смерти…
Интересно, что же они привезли… 
Медлить было нельзя — если подстрелить кого-то с грузом, то коробка, или что там они привезли, упадет на землю и шумом предупредит остальных, что что-то неладно.
Начинать надо было сейчас… 
Если у тебя несколько целей — начинай с того, кто стоит дальше всего, или с того, на кого никто не смотрит. Если у тебя бесшумное оружие — то это подарит тебе несколько лишних секунд, в течение которых противник не будет понимать, что происходит. Иногда такие вот секунды просто бесценны и отделяют успех от провала…
Водитель, что стоял у капота машины, что-то крикнул, второй у капота и еще один, что уже поднял тент и откинул задний борт, отвлеклись на мгновение — и я спустил курок. Винтовка глухо кашлянула, отдача привычно толкнула в плечо, звук выстрела был немногим громче, чем лязг четко сработавшего затворного механизма. Террорист, который уже лез в кузов, враз выпустил ослабевшими руками борт и грохнулся вниз, на брусчатку…
Второй — я перевел прицел буквально на градус, поймал в перекрестье его голову — темное пятно на фоне серого борта, он смотрел на упавшего друга, еще не понимая, что происходит. Еще один выстрел — беззвучно падает и второй. Те, кто стоял у капота, начали поворачивать головы, пытаясь определить источник неясного шума…
И тут мне не повезло — перенося прицел, я всего на мгновение направил его на источник яркого света — на освещенный проем двери — и засветил его. Прицел, увеличивающий в несколько тысяч раз излучение самого слабого отраженного света, не сумел быстро отстроиться и просто покрылся слепящей мутной пеленой, сразу заслезились глаза. На то, чтобы автоматически перенастроиться, ему понадобилось секунд пять — и когда изображение снова проявилось на фоне слепящей дымки — один из тех, кто только что был у капота машины, уже стоял над трупом, держа в руках пистолет, второй и вовсе судорожно рвал на себя ручку двери грузовика.
Один! — и боевик с пистолетом начал медленно оседать рядом со своим товарищем. Целился я в грудь, чтобы наверняка, а убит он или ранен — это уже неважно.
Два! — лобовое стекло машины вдруг покрылось сетью трещин с аккуратной дырочкой как раз в том месте, где должен был сидеть водитель. Мотор грузовика продолжал работать — но с места он уже не тронулся…
Уходить? Нет, еще можно выждать, можно. Тревоги пока нет…
Три! — кто-то высунулся из двери, оценил обстановку — и это все, что он успел сделать. Прицел снова залило «молоком» — но до этого я успел выстрелить. Падая, террорист нажал на спусковой крючок автомата — длинное стаккато автоматной очереди распороло тишину…
А вот теперь пора и в самом деле делать ноги… 

— Что это? — Шейх проснулся моментально, как будто кто-то больно уколол булавкой в спину, в позвоночник. Было тихо — но звук выстрелов он отчетливо уловил даже во сне — от него и проснулся. Шейх уже долгое время находился в розыске, и это развило в нем волчью осторожность…
По коридору, громко топая и что-то крича, кто-то пробежал, за ним протопал еще один человек…
Тревога… 
Шейх поднялся — он всегда спал в одежде, обувь стояла рядом, потому что в любой момент на его убежище могла выйти полиция или, что еще хуже, жандармерия. Британцы гарантировали, что у них в полиции есть источники и про любую облаву они предупредят заранее, да и у братства источников было не меньше — но таким гарантиям Шейх давно не верил, поэтому и оставался до сих пор в живых. На то, чтобы надеть обувь, потребовалась пара секунд, столько же — на то, чтобы достать из-под подушки пистолет. Одевшись, Шейх направился к двери — тут она с шумом распахнулась…
— Что?
Мехмет, его телохранитель уже несколько лет, несмотря на ночное время, был одет и держал в руках автомат с подствольным гранатометом. На нем была форма жандармерии, были у него и документы, причем подлинные, выданные одним из братьев , работающих в жандармерии…
— Полиция?
— Нет. Наверху что-то происходит!
— Что? Что?!!!
— Снайпер. Муса убит, Абдуррашид и Мустафа тоже. И еще двое, из местных. Снайпер работает по зданию!
— Это полиция! Сейчас начнется штурм!
— Никакой полиции нет. Иначе бы они уже начали штурм.
— Надо уходить, эфенди. Сейчас же!

Бейрут, как и любой восточный город, — это город тысячи тайн и загадок, город-оборотень. Часть тайн скрыта под землей — испокон веков древние восточные правители, опасаясь за свою жизнь, рыли подземные ходы из своих дворцов, часто по нескольку штук и идущие под землей на многие километры. Но не только они опасались за свою жизнь — мусульманам-шиитам тоже приходилось несладко. Вот почему от мечети имама Али за многие годы было проделано сразу два подземных хода — оба они были предназначены для того, чтобы при необходимости и из мечети, и из медресе можно было бы скрыться…

Винтовку бросить — никакого следа сыскной полиции она не даст. Даже заряжал я ее в перчатках, поэтому отпечатков пальцев нет ни на чем. Просто винтовка, появившаяся неизвестно откуда. Интересно, кстати, что там, в грузовике, и успеют ли они спрятать это от полиции.
Когда я уже выскакивал из номера, вдалеке, на пределе слышимости, заработал мотор грузовика. Сваливают. Ну и пусть сваливают — с дыркой в лобовом стекле.
В гостинице на восьмом этаже было тепло, тихо, вполнакала горел свет, роскошный ковер мягко пружинил под ногами. Стрельбу, конечно, услышали — но подумали, что где-то протарахтел мотоцикл с прогоревшим глушителем, паники стрельба не вызвала. Не доставая пистолет, я направился к пожарной лестнице. Как и в любом уважающем себя отеле, пожарная лестница представляла собой не конструкцию из арматуры, приделанную к зданию сбоку, а обычную лестницу, хорошо освещенную и совершенно без отделки. Дверь, ведущая на нее, никогда не запиралась, там даже не было замка. На мгновение замер, прислушался — ничего, ни дыхания, ни шороха ног осторожно поднимающихся наверх людей. Тревогу еще не подняли. Положив руку на рукоять пистолета, я начал спускаться по лестнице вниз…
Перед тем как выглянуть в холл, я приоткрыл дверь, огляделся. В час ночи народа в холле не было совсем. За стойкой ресепшена подремывал толстый важный портье. Короткая перебежка — и я уже скрылся за стеклянной дверью. Ночная прохлада обдала лицо, матово светили фонари, ночь дышала опасностью. Где-то далеко заунывно играла музыка — местная, арабская. Длинный безмолвный ряд припаркованных у тротуара машин. Али ждал меня на соседней улице, мы решили, что светиться не стоит…
Надо идти… 
Перебежал улицу — и тут услышал за спиной шелест мотора машины — именно шелест, так работают многоцилиндровые двигатели дорогих представительского класса машин. Повернулся — по улице, светя ближним светом фар, словно черная тень, крался роскошный представительский «Даймлер». Откуда он взялся — я не знал, но отчего-то не то шестым, не то седьмым чувством понял, кто  находится в этой машине. Я понял — и они, те кто сидел в этой машине, тоже поняли, кто я и что я здесь делаю…
Плавно поползло вниз боковое стекло на двери водителя, открывая черное чрево салона. Падая за стоящую у тротуара машину, я потащил заткнутый за ремень пистолет — и тут словно крупный град забарабанил по машине. Одно за другим треснули, осыпаясь, стекла, стеклянная крошка посыпалась на меня. Все это происходило в полной тишине — на оружии водителя «Даймлера» тоже был глушитель. Я плотно прижался к машине, держа наготове пистолет, и буквально почувствовал, как пули одна за одной бьют по корпусу.
Истошно взвыла сигнализация, затем еще одна…
Если они решат разобраться со мной здесь и сейчас, не откладывая, то будет хреново. Одному против нескольких, и свободы маневра никакой… 
Но вместо этого взвизгнули шины, и «Даймлер», набирая скорость, понесся вверх по улице, к повороту на набережные. Я вскочил, целясь вслед — пистолет задергался, выплевывая пулю за пулей, из-за толстого глушителя на стволе точно прицелиться по уходящей на скорости машине было почти невозможно. После то ли шестого, то ли седьмого выстрела в «Даймлере», уже перед самым поворотом осыпалось заднее стекло. Пистолет сухо щелкнул, вставая на затворную задержку, — и в этот момент лимузин вышел из зоны огня, скрылся за поворотом…
Где-то далеко взвыли полицейские сирены — и слева, и сзади, и справа, — полицейские перекрывали квартал. На фоне воющей сигнализации они едва были слышны, но это пока — через пять минут они уже будут здесь. Один за другим начали вспыхивать желтым прямоугольники на черных стенах домов…
Ноги! 
Засунув пистолет обратно за пояс, я бросился бежать со всех ног. Машина Али стояла метрах в трехстах отсюда, и мне надо было преодолеть их как можно быстрее. Поэтому я несся как дьявол, ничего не замечая перед собой.
Я решил их догнать. Мысль идиотская — город сейчас будет перекрыт полицейскими кордонами, полицию специально тренировали для противодействия терроризму, и задача перекрытия тех или иных городских районов для блокирования там бандитов была отработана до автоматизма. По нам могли открыть огонь без предупреждения. Но у меня в голове пульсировала, жила только одна яростная мысль — догнать этот «Даймлер», остановить его, не дать уйти…
Рядом противно завизжали тормоза, я оглянулся на бегу — Али! На это дело он арендовал в прокатном агентстве старенькую, но мощную и хорошо управляемую «Альфу-Ромео». Выбор профессионалов, гонщиков — в умелых руках эта машина творила буквально чудеса…
Секунда потребовалась мне, чтобы выскочить на дорогу, еще секунда — чтобы перекатиться через капот. Пассажирская дверь уже была открыта, в салоне было темно, пахло какими-то восточными благовониями — Али до них был большой любитель.
Взвизгнули шины — и меня вжало в кресло от резкого старта…
— Что за хреновина?
— Видел машину? «Даймлер», черный!
— Мельком.
— Давай за ним! Он туда свернул!
— Ты с ума сошел?! Сейчас перекроют город, у нас минут десять, чтобы вырваться, не больше.
— Все равно! Они там!
— Кто они?
— Бен Ладен!
Меня резко бросило вправо — Али ювелирно заправил машину в поворот, меня прижало к двери, темные силуэты припаркованных у обочины машин неслись в считаных сантиметрах от меня…
— Ты его видел?
— Он там! Я чувствую!
Впереди алым рубином вспыхнули стоп-сигналы «Даймлера» с разбитым задним стеклом — он выворачивал на улицу, идущую к бульвару Кайзера Вильгельма…
— Видишь его?!
— Вижу! Сейчас улицу перекроют!
— Плевать!
Марина! Яхтенная стоянка! Бульвар Кайзера Вильгельма ведет напрямую к яхтенной стоянке! Неужели они так собираются выходить из города? Рядом ведь стоянка боевых кораблей, бейрутская база ВМФ, прорваться с боем они не смогут, а если и смогут — далеко не уйдут, дежурные сторожевики сразу пойдут на перехват. А если у них нормальные документы? Если они просто предъявят документы и пройдут… 
От размышлений меня оторвал визг тормозов и истошный вой сирены. Откуда-то выскочил полицейский «Рено», синие всполохи мигалки осветили салон…
— Откуда он взялся?!
Али ничего не ответил, он старался выжать еще немного из двигателя, при том что стрелка тахометра уже прочно прописалась в красной зоне, а с такой скоростью по этим улицам, с какой ехали мы, мог ехать только самоубийца…
«Альфа» в глубоком заносе, стукнувшись обо что-то, но сохранив управляемость, вылетела на улицу, ведущую вниз, к бульвару Вильгельма.
— Где он?
«Даймлера» не было. 
Зато две полицейские машины перекрывали выезд на бульвар, фары-искатели словно световые мечи уперлись в нашу машину, слепя и заставляя остановиться…
— Пристегнись!
Я судорожно нащупал ремень, рванул на себя, он застрял. Выругавшись — времени не было совсем, потянул его плавно, сыто клацнул замок у левой руки, и в этот момент по нам открыли огонь. Впереди застучал автомат, полицейский стрелок целился не по колесам или радиатору, а по салону, и это было его ошибкой. Осыпалось лобовое стекло, я наклонился вправо, как только мог, стараясь найти укрытие хотя бы за передней стойкой кузова, и в этот момент машину сотряс удар. Али, даже ничего не видя из-за бьющего в глаза света, направил машину между двумя полицейскими машинами, точно в стык. И хотя «Альфа» была немного легче полицейских «Рено» — инерция была такова, что обе полицейские машины буквально отбросило в стороны, сметая и не успевших отскочить полицейских. Мотор жутко взревел, ремень безопасности врезался в грудь так, что в глазах потемнело…
Спасение было впереди, в воде, до него оставалось метров пятьдесят. Машина неслась вперед словно раненый бизон, в салоне ощутимо попахивало паленым. Я успел обернуться на Али, толкнул его в плечо — тот бросил безумный взгляд на меня. Цел, и ладно. Прорвемся…
Удар! — машина перескочила бордюр, передок подбросило вверх. Я сгруппировался — еще один удар. Силы инерции уже не хватало, машина из последних сил проломила ограждение набережной, на какой-то момент зависла, будто думая — падать в воду или все-таки оставаться так висеть. Но тяжелый мотор все же перевесил, нос стал клониться все ниже и ниже, затем сорвались колеса — и искалеченная машина с громким всплеском погрузилась в воду…

Высший уровень
Санкт-Петербург
25 июня 1992 года

На сей раз собраться решили в неприметном особняке в самом центре города. Раньше этим особняком владели князья Шереметьевы, потом его выкупило Министерство иностранных дел для размещения тех гостей столицы России, которые не хотели создавать ажиотаж своим визитом и которых необходимо было разместить всенепременно в городе. От этого особняка до здания на Певческом мосту, где и размещалось Министерство иностранных дел, было чуть более километра. Этот особняк был удобен во всех отношениях. Ходили также упорные слухи, что министр иностранных дел Империи князь Юсупов использует этот особняк для близкого общения с молодыми воспитанницами Смольного, которые потом по его протекции находят себе работу в министерстве. Но сегодня особняк был свободен и как нельзя лучше подходил для того, чтобы провести очередное заседание Чрезвычайного антитеррористического комитета.
С самого начала дело с единым органом, координирующим работу всех спецслужб, занимающихся борьбой терроризмом, не заладилось. Причиной этому была старая как мир, но со временем не утрачивающая остроты вражда. Вражда между разведчиками и контрразведчиками, между теми, кто работает за рубежом, и теми, кто работает внутри страны. Даже старожилы министерств не могли вспомнить — отчего и когда вспыхнула эта вражда, но всем казалось, что она была, есть и будет всегда и никуда от нее не деться.
Корни вражды крылись в самой структуре силовых министерств Империи. С давних времен существовал монстр под названием Министерство внутренних дел РИ. Оно подмяло под себя всю внутреннюю безопасность Империи. В его составе существовал и департамент по борьбе с терроризмом, занимающийся террористами, и департамент контрразведки, занимающийся борьбой со шпионажем и наблюдением за сотрудниками иностранных посольств и консульств, и, по сути, собственная армия — департамент жандармерии. Более того — Министерство внутренних дел занималось и внешней разведкой — существовал заграничный департамент полиции. В его задачу входило налаживание и поддержание контактов с полицейскими органами других государств, розыск лиц, совершивших преступления на территории Империи и скрывающихся за границей, борьба с трансграничной преступностью. По сути, Министерство внутренних дел было силовым суперминистерством, своей основной задачей оно само считало обеспечение безопасности Империи во всех ее аспектах и к конкурирующим службам относилось с плохо скрываемым раздражением…
Но если внутренняя безопасность была сосредоточена в одних руках, то у внешней было «семь нянек». Существовало сразу несколько профильных подразделений при разных правительственных структурах, занимающихся внешней разведкой. При Генеральном штабе Военного министерства существовало Главное разведывательное управление, при Главном штабе Военно-морского министерства существовало управление разведки ВМФ. Их основными задачами было добывание секретов в военной и военно-морской сфере соответственно — вербовка агентуры в иностранных армиях и флотах, добывание образцов военной техники и результатов военных НИОКР, наблюдение за военными объектами и портами противника. За Главным разведывательным управлением, помимо прочего, была закреплена спутниковая разведка — данными которой оно обязано было делиться с любым силовым ведомством Империи. Спутники были «общим ресурсом», хотя и курировало их ГРУ.
Существовал отдел специальной документации при Министерстве иностранных дел — те специализировались на добыче бумаг иностранных дипломатов, на их вербовке и на работе за границей под прикрытием дипломатического статуса. Хотя отдел специальной документации частенько выходил за пределы своих полномочий и занимался всем спектром разведывательной работы.
И, наконец, существовало два подразделения в Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Заграничный отдел был «добывающим» — то есть добывал развединформацию во всех ее аспектах, практически без ограничения по пределам компетенции. Отдел прогнозирования и политического анализа был «анализирующим» — то есть он пытался сложить фрагменты мозаики, добываемые заграничным отделом, в нечто, напоминающее связную картину, и определить, каких же кусочков мозаики недостает. Помимо этого, отдел прогнозирования и политического анализа занимался закрытыми работами внутри самой Империи — это была своего рода социологическая служба при Государе. Они выявляли тенденции развития общества и государства и пытались спрогнозировать возможные последствия тех или иных управленческих решений.
Товарищ министра внутренних дел Цакая появился на совещании, как всегда, последним — буквально в последнюю минуту назначенного срока. Сегодня он надел свои самый старый и неряшливый, неотглаженный и обсыпанный перхотью черный костюм, черную же рубашку и даже не надел галстук. В таком виде он был похож скорее на гробовщика-еврея, причем бедного. Этим тоже хотел продемонстрировать презрение к собравшимся и раздражение от того, что его отрывают от важных дел для бессмысленной говорильни. Ни с кем не здороваясь, тяжело дыша, будто перед тем, как появиться в этой комнате, он пробежал несколько километров, тайный советник Цакая прошел к самому дальнему углу стола и тяжело плюхнулся на стул…
В углу шумел водопад — местом для сбора выбрали «комнату шепотов» — так ее называли потому, что она специально создавалась для тет-а-тетов. В углу из мрамора и камней, привезенных из горных рек, был сооружен самый, настоящий водопад трехметровой высоты, чей шум делал совершенно невозможным подслушивание под дверью. Кроме того, водопад освежал воздух и успокаивал нервы — стоило только посмотреть на кристальные струи воды, падающие вниз с мерным шумом. Правда, сейчас все смотрели не на водопад и не друг на друга — а перед собой на стол, что также говорило об отсутствии между собравшимися нормального сотрудничества…
Полковник Путилов, назначенный Его Императорским Величеством на должность руководителя сего координирующего органа, усилием воли подавил в себе раздражение…
— Итак, приступим… — спокойно сказал он. — Прежде всего, давайте доложимся по кругу. Кто начнет? Вы, Константин Гаврилович?
Генерал-майор Константин Гаврилович Штанников, начальник ГРУ ГШ, открыл свою обитую сафьяном папку, поправил неловко висевшие на носу очки…
— Согласно поступившим за последнее время данным наблюдается странная и труднообъяснимая активность в британской армии. Прежде всего, эта активность сосредоточена в Британской Индии. Официально ее причиной называются предстоящие через несколько дней крупномасштабные учения. Но есть небольшие несоответствия. Прежде всего, учения предполагаются чисто сухопутные — отражение агрессии соседнего государства. Однако место проведения учений выбрано весьма странно — все войска сосредоточены недалеко от крупнейших портов севера Индии, прежде всего Карачи. Так ведь, Владимир Моисеевич?
Вице-адмирал Владимир Моисеевич Горемыка, руководитель разведки ВМФ, представлявший собой крайне комичную пару со Штанниковым, — если Штанников был дородным, даже толстым и почти лысым, то вице-адмирал Горемыка был болезненно худ, а волосы его весьма неопрятно торчали во все стороны, — солидно кивнул, неожиданно тонким голосом добавил:
— И более того. На траверзе Карачи наблюдается неожиданное и ничем не объяснимое скопление флотских десантных средств и крупнотоннажных гражданских судов, числом десять. Там же болтаются два британских авианосца — «Инвисибл» и «Кинг Эдуард». Еще одна авианосная группа находится в Индийском океане и две подозрительно близко подошли к Гибралтару…
— Таким образом, — продолжил мысль Штанников, — можно предположить, что планируемые учения — всего лишь прикрытие. На самом деле планируется крупная десантная операция.
— Меры противодействия? — поинтересовался Путилов.
— У Африканского Рога проходят совместные учения, в них участвует авианосец «Цесаревич Николай», германский авианосец «Маркграф Гессенский», корабли обеспечения. По плану учений через три дня они должны начать переход до порта Кейптаун. Секретным приказом это отменено, группе приказано оставаться на месте. В Севастополе готовится к выходу в район Средиземного моря авианосная группа с авианосным флагманом — авианосцем «Император Николай Второй» и линкором «Великая княжна Мария». Третий авианосец Черноморского флота — авианосец «Николай Первый» — на текущем ремонте в Константинополе. Приказано проведение ремонтных работ ускорить. У меня все, Владимир Владимирович…
— Владимир Моисеевич, есть что добавить?
Горемыка молча покачал головой.
— Хорошо. Евсей Аронович?
Евсей Аронович Герштейн, руководитель отдела специальной документации МИДа, встал, покачал головой, сказал коротко «Ничего нет» и снова опустился на свое место.
— Тогда позвольте мне, — открыл свою папку Путилов. — Перехвачено сообщение из британского посольства в Бейруте. В ночь на двадцать третье июня был ранен — источник не уточняет, насколько тяжело, — находящийся в розыске террорист, руководитель бейрутской ячейки Аль-Каиды, некий Мохаммед Атта. Обстоятельства ранения тоже не уточняются, но я позволил себе провести небольшое расследование. Той же ночью произошло крайне досадное происшествие. Неизвестный снайпер ночью открыл огонь по мечети имама Али — пятеро погибших. Обстоятельства этого инцидента не уточняются. Имеете что-то сказать по этому поводу, господин Цакая?
— Ничего, Владимир Владимирович, — с приторной, приводящей в бешенство, ехидной улыбкой проговорил Цакая. — Полицейский департамент ведет расследование сего прискорбного инцидента. Пока это все, что я могу сказать…
Полковник Путилов пошевелил бумагами в раскрытой папке. Сегодня он решил идти до конца…
— Это не все. До этого произошло еще два в крайней степени подозрительных убийства. Али Хасан Джималь, мусульманский богослов, — кто-то весьма удачно подкараулил его с пистолетом на выходе из злачного притона и выпустил в него десять пуль. И совсем недавно — одного из крупнейших купцов Бейрута, некоего Бакра, застрелил снайпер с расстояния более тысячи метров. А потом, при отходе, этот самый снайпер убил нескольких охранников и бесследно скрылся. Знаете, что объединяет эти три случая?
В кабинете повисло тяжелое молчание — словно над головой сидящих клубились грозовые тучи. Даже воздух, казалось, стал гуще…
— Так поведайте нам, господин Путилов, чем же эти случаи схожи? — словно ножом тишину разрезал насмешливый голос Цакая.
— Тем, что ни по одному из названных происшествий полиция не ведет расследования!
— Интересно… — мгновенно отреагировал Цакая. — А откуда вы знаете, господин Путилов, что полиция не ведет расследования?
— Это неважно. Важно то…
— Важно то, — грубо перебил Цакая, — что вместо того, чтобы заниматься своим делом, внешней разведкой — вы, похоже, занялись моими! Я не собираюсь отчитываться здесь перед вами, как и какими методами полиция ведет расследование вышепоименованных преступлений! Если вам нужна какая-либо информация по ним — порядок вы знаете, господин Путилов! Не первый день работаете! Напишите межведомственный запрос, как положено, на имя министра внутренних дел — и мы на него ответим в установленные сроки. Вот что надо делать — а не пытаться вместо того, чтобы шпионить за врагами, шпионить за моими людьми!
Полковник Путилов, уже готовый ответить не менее грубо, вдруг остановился, словно одернутая удилами идущая на полном скаку лошадь…
— Господин тайный советник Цакая, — начал Путилов спокойным тоном, — можем ли мы говорить о том, что полиция ведет расследование вышепоименованных преступлений и злодеи будут найдены и наказаны?
— Расследование ведется, — столь же спокойным тоном ответил Цакая, — и результаты, безусловно, будут.
— Но на данный момент лица, совершившие эти преступления, неизвестны.
— Именно так.
— В иностранных газетах поднялась настоящая буря — нас обвиняют в том, что убийство Бакра и стрельба около мечети — дело рук полицейских агентов, занимающихся расправами над неугодными гражданами.
— Вы не первый день работаете, господин Путилов, и не мне вам объяснять, как создаются такие вот газетные кампании. Пошумят и успокоятся. Они не говорят всей правды — в нескольких сотнях метров от мечети полиции удалось перехватить грузовик. В нем обнаружили более двух тонн оружия и взрывчатых веществ.
— Источник приобретения? — резко спросил Путилов.
— Неизвестно. Водителя взять живым не удалось, нам повезло, что там взрывчатка была в транспортной упаковке. Иначе был бы теракт. Так или иначе, Владимир Владимирович, — полиция работает. И если вы окажете нам помощь — разошлете циркуляром ставшую вам известной информацию по ранению Атты, — мы вам будем только благодарны…

Секретно 
Управление МВД по Восточным территориям 
Департамент по борьбе с терроризмом

Управление МВД по Восточным территориям 
Департамент жандармерии

Управление МВД по Восточным территориям 
Департамент контрразведки

Для сведения: 
Военное министерство, 
Генеральный штаб
Главное разведывательное управление

Военно-морское министерство 
Главный штаб 
Управление разведки ВМФ

Собственная Его Императорского Величества канцелярия
Отдел прогнозирования и политического анализа

Министерство иностранных дел 
Отдел специальной документации

Принятыми мерами удалось установить, что в ночь на 23 июня сего года в г. Бейрут при невыясненных обстоятельствах был ранен, возможно тяжело, руководитель бейрутской ячейки «Аль-Каида Аль-Сульбах», находящийся в розыске за совершение тяжких и особо тяжких преступлений, некий Мохаммед Атта, кличка «Шейх». Прошу территориальные органы МВД принять безотлагательные меры к установлению местонахождения и задержанию Атты. Особое внимание прошу уделять лицам с огнестрельными ранениями, проходящим лечение, в том числе у частнопрактикующих докторов.
Уточненные ориентировки на М. Атту будут высланы дополнительно, спецсообщением.
Чрезвычайный антитеррористический комитет
В.В. Путилов

Здание Министерства внутренних дел
Тот же день…

Автомобиль тайного советника Кахи Цакая, товарища министра внутренних дел — не «Руссо-Балт», а неприметный старенький, но бронированный «Даймлер-Бенц», которому было уже лет пятнадцать от роду, никогда не останавливался у парадного подъезда министерства. Автомобиль товарища министра всегда сворачивал во двор, проезжал пару проходных питерских дворов и останавливался у забора заднего двора министерства. Только очень наблюдательный человек мог разглядеть, что в этом месте в заборе есть замаскированные ворота. Открывались они автоматически, по сигналу из излучателя, установленного на машине. Попадая во двор, автомобиль проезжал несколько метров — и перед ним открывалась еще одна дверь, ведущая на небольшую подземную стоянку министерства. Стоянка эта была рассчитана всего на десять машин — только профессиональный строитель мог понять, насколько тяжело было выкопать подземную стоянку в болотистой петербургской почве. Но это было сделано — и там останавливались машины только руководителей оперативных департаментов и машина товарища министра. Даже министр внутренних дел, человек, назначенный на свою должность высочайшим указом, подъезжал к парадному входу — в принципе он был только ширмой, декорацией — а реально делами в министерстве уже второй десяток лет управлял несменяемый товарищ министра…
Шесть лет назад на Цакая было совершено покушение. Анархисты, а может, и не анархисты, сейчас уже не разберешь — в общем, несколько человек открыли шквальный огонь по товарищу министра и его охране, поднимавшимся по лестнице к парадному входу в министерство. Лестница была невысокой, всего двенадцать ступеней, охрана открыла ответный огонь, через несколько секунд на покушавшихся обрушился автоматный огонь из окон первого этажа — в дело вступили жандармы, охранявшие здание. А Цакая, пока мимо летели пули, беззвучно на фоне грохота десятка стволов осыпались одно за другим окна — он, невысокий, полноватый, в дурацких очках, спокойно стоял и смотрел на автомобили нападавших, с каждой секундой покрывающиеся все новыми пулевыми пробоинами. Рядом с ним, заливая кровью ступени лестницы, упал убитый охранник — а он стоял и смотрел. Потом сначала один, а потом и второй автомобили нападавших взорвались — а он стоял и смотрел, не обращая внимания на расплывающееся бурое пятно на его старомодной белой сорочке. Потом приехала «Скорая помощь», товарища министра отвели в машину и начали оказывать первую помощь. У Цакая были два ранения, оба сквозные и неопасные для жизни. Он молча позволил себя перевязать, там же, в машине, под местным наркозом ему наложили несколько швов — он наотрез отказался ехать в больницу. Когда же врач наложил последний бинт, Цакая просто встал и пошел на свое рабочее место. И только тогда, когда ему доложили результаты боя — все нападавшие погибли, в охране погибли двое, а все остальные были ранены, — только тогда он…
Улыбнулся.
Но с тех пор ни сам Цакая, ни руководители оперативных департаментов не пользовались парадным входом в министерство — он считался небезопасным…
Выйдя из машины, Цакая поднялся на лифте на третий этаж, на этаж, где располагались все кабинеты руководителей министерства. Он прошел к двери своего кабинета, обитого черной кожей, кивая в ответ на приветствия — и ни один человек в мире, наверное, не смог бы правильно угадать, какие мысли сейчас бродят в его голове. Адъютант товарища министра, статский советник Кахабер Гозишвили, который знал товарища министра уже несколько десятков лет, увидев входящего, вопросительно посмотрел на него…
— Общий сбор. Только мои… — проронил товарищ министра, скрываясь за двойной, с тамбуром, дверью своего кабинета.
Все было понятно, товарищ министра и его адъютант вообще столько времени проработали вместе, что уже понимали друг друга с полуслова. «Только мои» — это значило, что приглашаются те люди, которых Цакая лично пестовал, учил и расставлял на ключевые места в департаментах. Где-то они были руководителями департаментов, где-то заместителями, а кое-кто — и просто ведущими специалистами. Но все они без исключения были профессионалами высочайшего класса — иных товарищ министра просто не терпел…
Собрались быстро — все приглашенные сидели в этом здании. Даже коллежский асессор Михаил Круглов, которому не было еще и тридцати лет и который был одним из лучших специалистов по информационным технологиям в стране, сидел здесь, в этом здании, хотя информационный центр МВД находился на окраине города, недалеко от Царского Села, и маскировался под воинскую часть. Сам же Круглов постоянно находился в здании министерства и помимо своей работы выполнял еще и задания несменяемого товарища министра. Благодаря этому он в двадцать восемь лет имел чин восьмого класса и свободу, которой в министерстве не мог похвастаться почти никто….
Первым пришел руководитель департамента по борьбе с терроризмом, статский советник Ковалев, он сидел буквально через кабинет от дверей Цакая, и на то, чтобы преодолеть это расстояние, ему потребовалось меньше минуты. Никаких материалов он собирать не стал — потому что хорошо знал своего шефа и знал, что никакого «отчета по итогам проделанной работы» никто давать не будет. Для этого существовали утренние плановые оперативки — дневная, недельная, месячная. На этот пост Ковалева удалось продвинуть меньше полугода назад, до этого он без малого семь лет сидел в заместителях, ожидая, пока осторожного и мудрого старика Гербера отправят на заслуженный отдых. Своего начальника он недолюбливал, полагая, что именно его чисто немецкая осторожность, педантичность и скрупулезность, тщательное следование «букве закона» в департаменте по борьбе с терроризмом ни к чему хорошему не приведут. Для террористов законов не существует, и того, кто в борьбе с терроризмом будет тратить время на чтение законов, террористы всегда будут опережать на несколько шагов. Он ждал — долго, терпеливо, не ввязываясь ни в какие безнадежные предприятия, стараясь до времени ни в чем не замазаться, точно следуя в этом совету Цакая — и вот дождался. Когда Гербер не прошел-таки очередную медицинскую комиссию и всем стало понятно, что ветерану пора на заслуженный отдых, — лучшей кандидатуры, чем Павел Порфирьевич Ковалев, на освободившееся место и придумать было сложно.
Вторым появился Карадзе — единственный грузин в окружении Цакая, если не считать его верной тени Гозишвили. В отличие от Ковалева, Карадзе еще не удалось продвинуть наверх так высоко, как этого хотел Цакая, и пока он занимал должность товарища начальника департамента контрразведки. Глинчук был еще относительно молод, сидел на своем месте крепко и неплохо дружил с нынешним министром внутренних дел — совместно охотились, совместно ловили рыбу, совместно устраивали посиделки за «рюмкой чая». Насчет «рюмки чая» у Глинчука была некая слабость, но дружба с министром делала реализацию материалов по этой слабости невозможной. Да и Глинчука тоже устраивало, что большую часть дел он просто спихнул на своего заместителя. Поэтому Гиви Несторович Карадзе пока что до своей вершины власти не добрался…
Третьим пришел — скорее не пришел, а прибежал сам Круглов — возмутительно молодой, жизнерадостный, одетый не в костюм и не в мундир, а в рубашку и джинсы, да еще производства САСШ. Цакая раз и навсегда запретил разговоры о внешности и поведении Круглова — потому что голова у него была светлая, а вот манеру общения и внешность было не переделать. Поэтому все те, кто уже успел собраться в кабинете, просто сделали вид, что в упор не видят Круглова…
Последним явился Гирман. Моисей Аронович Гирман, он был самым старым из присутствующих, на год старше самого Цакая. Уже двадцать с лишним лет он занимал должность начальника следственного департамента МВД, и замены старому и мудрому еврею просто не находилось. Да что там не находилось — никто даже представить себе не мог следствие без Гирмана, это было немыслимо — следствие и без бессменного Гирмана. Сам же Гирман с самого начала стал человеком Цакая — не из-за угроз, лести или подкупа. Просто он искренне считал, что министры сменяют один другого, а несменяемый товарищ министра пусть и не первое лицо в министерстве, пусть второе — но власти у него больше. Тайной власти. И то, что делает Цакая, — неважно, насколько это соответствовало закону — тайный советник Цакая делает для России и во благо России. У Гирмана, кстати, у единственного среди всех присутствующих был чин третьего класса, такой же, как у Цакая…
Когда вошедшие расселись около стола, Цакая снял очки, положил их на стол, без предисловий начал:
— Британцы готовят вторжение на Восточные территории. Доказательства только косвенные — но я точно знаю, что будет именно так. Все то, что было до этого, все террористические акты — это всего лишь прелюдия. Основное действие случится в самое ближайшее время. Слушаю ваши предложения…
Если тайный советник Цакая говорил, что так оно и будет, — никто не смел с ним спорить. Будет — значит, будет. Тем более и ошибался он в своих прогнозах редко…
— Как они смогут нейтрализовать армию? — задумчиво проговорил Карадзе. — Ведь если это будет обычная война, армия на армию, флот на флот — они обречены. При отсутствии фактора внезапности преимущество целиком в руках обороняющейся стороны, это классика. Не было ни одного случая, когда было по-другому. Если они не самоубийцы — то как они собираются исключить из уравнения армию и флот?
— Это-то я как раз знаю, — невесело улыбнулся Цакая. — На этот вопрос ответ найти не так-то сложно. Все вы знаете, какую активность в последнее время развили различные некоммерческие организации. Ненасильственное сопротивление — вот тот ключ, который они полагают подходящим для нашего замка.
— Казаки их разгонят, — убежденно проговорил Ковалев. — Все это ненасильственное сопротивление не стоит хорошего удара нагайкой…
— Вы правы, — Цакая к своим обращался подчеркнуто вежливо, только на «вы», — но тут, думаю, будет комбинированная атака. Возможно, будут хорошо вооруженные боевые группы, скорее всего засланные из-за рубежа, — и будет местная массовка, в задачу которой будет входить создание максимальных препятствий в наведении порядка. Потом, думаю, вооружится и массовка, когда станет понятно, что мы утрачиваем контроль над ситуацией. Как только это произойдет — они пойдут ва-банк, высадят крупные экспедиционные силы на охваченную мятежом территорию, флот попытается прикрыть их с моря. Не мне вам напоминать одно из основных правил Берлинского договора — любая территория считается принадлежащей договаривающейся стороне только до тех пор, пока она способна управлять ею и вести ее к процветанию. Если мы не способны управлять Востоком — а это и должен будет продемонстрировать мятеж, — британцы его просто аннексируют. Или будет война — страшная война. Михаил, мы чего-то пропустили?
Михаил почесал жиденькую козлиную бородку, уставился на плоский экран лэптопа, который принес с собой…
— Наблюдается какая-то странная активность… Пока я не могу сказать, относится ли она к рассматриваемой теме, но она наблюдается, и это факт…
Коллежский асессор Круглов, несмотря на свой несерьезный вид, делал много полезного. Вместе с аналитиками он составлял компьютерные программы, позволяющие по мелким, самим по себе ничего не говорящим деталям делать очень серьезные выводы…
— К чему относится эта активность? — поинтересовался Цакая.
— К британцам. Например — в прошлом году персонал британского посольства подал девяносто одну заявку в наш МИД на то, чтобы отправить семью на летний отдых в курортные зоны, расположенные на территории Российской империи. Из них отозвали впоследствии три, остальные поехали. Вы знаете, что в МИДе заведен порядок, согласно которому дипломаты и члены их семей, желающие отправиться в путешествие по России, должны сообщить об этом МИДу для обеспечения безопасности поездки. Кроме того, МИД выделил британскому посольству квоту, сорок семейных путевок в собственные дома отдыха в Константинополе, Крыму, Одессе — и все сорок выкупили и использовали. В этом году подано шестьдесят заявок, из них на сегодняшний день есть отказ на пятьдесят шесть. Причины самые разные — но отказываются все. Или — нами анализируется интенсивность снабжения дипломатических представительств грузами и их номенклатура. Многие посольства, в том числе британское, снабжаются из-за рубежа, опасаясь, что мы подсунем им подслушивающее устройство, которое они не смогут отследить. Так вот. По британскому посольству в последнее время выросло потребление бритвенных станков и пены для бритья — и в то же время резко упало потребление женской косметики и… простите, предметов женской гигиены. Можно сделать вывод, что в британском посольстве стало слишком много мужчин и слишком мало женщин. Данные МИДа это подтверждают — в последнее время прошла целая волна смены сотрудников, причем только младшего и среднего звена, технического персонала. Есть и другие признаки неестественной активности, распечатку я могу представить через час.
Цакая кивнул…
— А североамериканцы?
— То же самое — но в значительно меньших объемах, чем у британцев, раза в три меньших.
— Интересно… — задумчиво проговорил Карадзе. — Получается, британцы готовятся к войне…
— Не к войне, — поправил Ковалев, — иначе бы они начали срочную эвакуацию, под любым предлогом. Это было бы заметно. Но семьи они отправляют.
— Остается один вопрос, — старческим скрипучим голосом проговорил Гирман, и все повернулись к нему: — Как они выведут людей на улицы? Почему люди должны поверить их лозунгам и пойти за ними? Если у них есть столько верных им людей, готовых поддержать мятеж, почему мы не знаем об этом? Даже про десять процентов активистов мы бы знали — среди этих десяти процентов обязательно был бы наш агент и не один. В любой среде, включая и мусульманскую. В конце концов, и мы не лаптем щи хлебаем, простите…
Моисей Аронович гулко закашлялся, отхлебнул воды из стакана. Все молчали, ожидая, пока патриарх сыска продолжит…
— Вот и делаю я вывод, други мои, что на данный момент никакого заговора в широких массах не существует. Да, внедрены на свои места организаторы — но не более. Те, кто будет выходить на площади, бить городовых, участвовать в массовых бесчинствах, до сих пор не знают, что они будут делать именно это. Не знают и не хотят этого делать — сейчас. Должно произойти нечто такое, что подвигнет этих людей выйти на баррикады. Нечто настолько страшное — что дома не сможет остаться ни один правоверный мусульманин. Вот так вот…
Некоторое время все молчали, пытаясь осознать услышанное. И каждый — каждый! — независимо друг от друга пришел к выводу, что старый и мудрый еврей, начальник следственного департамента МВД, тайный советник Моисей Аронович Гирман, прав в своих размышлениях…
— Господа! — подвел итог Цакая. — Высказанную господином Гирманом гипотезу принимаем за рабочую версию и начинаем ее отрабатывать. Господин Круглов, с вас — распечатка наиболее важных событий, которые должны произойти в следующие три недели. Особое внимание — на все, что связано с исламом. Это будет провокация — террористический акт, какого еще не было. Вполне возможно — с применением оружия массового поражения. Господин Ковалев поможет вам профессиональным советом, выделит лучших специалистов…
Ковалев молча кивнул.
— Срок?
— Краткий список без анализа — сегодня, двадцать ноль-ноль, с анализом — завтра, двенадцать ноль-ноль…
Когда речь шла о работе — от разболтанности коллежского асессора Круглова не оставалось и следа…
— Подходит. Далее. После составления списка с вас, господин Ковалев, — меры противодействия террористической угрозе. Придется прикрыть одновременно десяток или даже два объектов, но мы должны это сделать, причем так, чтобы и мышь не проскочила.
— Сделаем, — солидно кивнул Ковалев, хотя, как это сделать, он пока не представлял. Ну и что — за ним целый полицейский департамент…
— Далее. С тебя, Гиви, — грузинам позволялось обращаться друг к другу по имени, в этом не было ничего такого, — усиление контрразведывательного прикрытия британского посольства и посольства САСШ. И всех консульств тоже. Только не переборщи! Не дай им понять, что мы что-то знаем. И придумай легенду. Возьми какого-нибудь второстепенного осведомителя и начни его разрабатывать со скандалом, с шумом. Прессингуй их, генацвале, прессингуй! Только не дай понять, за что именно. Слушай, давай так сделаем. Завтра я тебе строгий выговор объявлю приказом за провалы в контрразведывательном прикрытии посольств. Вот ты и начнешь — огнем дышать. А, каково!!
Впервые за все время Цакая позволил себе проявить хоть какие-то эмоции.
— Спасибо, Каха Несторович… — подчеркнуто сухо ответил Карадзе.
— А, брось. Не обижайся, дорогой… Мы тебе в приказе по министерству за Новый год благодарность объявим. Тебе и всему твоему управлению. И премию дадим — по окладу. Не обижайся! На этом — все, господа, сбор — завтра, в это же время…
Гости начали покидать кабинет. Все, кроме одного. Моисей Аронович, старый и мудрый еврей, остался — так было заведено еще много лет назад. Из всех людей в министерстве Каха Несторович Цакая считал себя вторым по уму, хитрости и коварству. Первое место он оставлял за Гирманом…
— Что думаешь, Моисей Аронович? — дружески прищурился Цакая, снова надевая на нос очки.
— Думаю, что и ты и я будем последними поцами, если не используем выпадающий нам шанс. Великолепный, надо сказать, шанс…
— Какой шанс? Ты о чем?
— Вот смотри. Сейчас мы чем занимаемся? Ловим — то одного, то другого, то третьего. Ловим, потом в кутузку, потом к судье. А сейчас нам британцы такой шанс дают, какого у нас не было и не будет. Если сейчас мы передавим и дадим британцам понять, что нам все известно, они просто отложат намеченную ими операцию. Операцию-то они отложат — но вся разведсеть останется. Все те, кто работает на них, все, кто спит и видит британское владычество на Востоке, — все они останутся живыми у нас в тылу. А вот если они начнут — но мы будем знать об этом и будем готовы встретить их вовсеоружии. Тогда все гады вылезут из своих нор — и мы накроем одним ударом всех! Понимаешь — всех, до последнего. И что с ними произойдет — решать только нам, во время мятежа есть единственный суд — военно-полевой…
Цакая задумался — логика в словах Гирмана была…
— И что ты предлагаешь?
— Не перегнуть. Дать им зайти в ловушку. И только потом ударить.
— Но мы все равно должны что-то предпринять…
— Должны. Мы должны скрытно выдвинуть в район возможных боев самые свои лучшие силы. Скрытно — это значит скрытно, в полном, смысле слова скрытно. Если мы воспользуемся военным транспортом — неважно, наземным, морским или водным — британцы это быстро отследят. Но я кое-что придумал…
— Что же?
— В Балашихе расположена подчиненная нам ДОН-4, проходящая по жандармскому корпусу. Один полк оставляем на месте, для создания видимости. Еще два ночью скрытно выводим на терминал стратегической железной дороги, грузим на поезда и отправляем. Как раз они в Казани перегрузятся и к предполагаемой дате начала операции будут на месте.
— Хитер, старый черт… — довольно улыбнулся Цакая…
— Ну, не поц…
Когда за Гирманом закрылась дверь, Цакая долго смотрел ему вслед, словно стараясь что-то разглядеть в узорах телячьей кожи, которой была обита дверь. Снял очки, повертел их в руках. Снова надел. Потом решился — поднял телефонную трубку, набрал короткий, из четырех цифр, внутренний номер…
— Зайди…
Через минуту в кабинете появился действительный статский советник Гиви Несторович Карадзе. Недоуменно остановился у двери, глядя на шефа…
— Дверь закрой, — бросил Цакая, — и ближе подойди. Сядь.
Карадзе осторожно присел на самый дальний от товарища министра стул, на самый краешек. Что происходило, зачем он понадобился, он не понимал и от этого нервничал…
— Вот что, — начал Цакая, — возьми три бригады наружного наблюдения, лучших людей. Лучших! Если задействованы на другом объекте — сними их оттуда, какой бы важности задание они ни выполняли. Мне нужно проследить за одним человеком. И следить за ним надо двадцать четыре часа в сутки, и даже в туалете — но очень осторожно. Любой промах он расколет в момент. Проинструктируй своих людей как следует — хитростью и мозгами он превосходит любых твоих людей на порядок. Если им покажется — просто покажется! — что он срубил «хвост» — значит, так оно и есть…
— Кто это? Я знаю этого человека?
— Знаешь. Моисей Аронович Гирман.

Бейрут, холм Ахрафи
24 июня 1992 года

Одной из мелочей, которые отличают разведчика-виртуоза от просто разведчика, является чутье. То самое шестое чувство, которое люди называют по-разному — предвидение, интуиция, глаза на затылке. Интуиция — это всего лишь продолжение опыта. Человеческий глаз принимает много больше информации, чем может отфиксировать и обработать человеческий мозг, поэтому он фильтрует сигналы по степени их важности и значимости. Неважные и незначимые сигналы регистрирует именно подсознание — то есть мозг их регистрирует, но не обдумывает и не принимает по ним решения. И в то же время опытный человек умеет прислушиваться и к своему подсознанию — умеет выделять те самые почти незаметные знаки, которые сознание сочло не заслуживающими внимания…
Что-то шло не так. Сноу чувствовал это — он чувствовал дыхание контрразведчиков у себя за спиной, чувствовал холодные стальные кольца наручников у себя на руках. Чувствовал — и не мог понять почему…
Сегодня он выпил. Нет, не напился, как делают эти дикари русские, просто позволил себе немного больше, чем обычно. Коричневая, пахнущая дымком струя льется в низкий, широкий, с толстым дном бокал, разбивается о хрустальные горы льда — он любил именно наколотый ножом лед — тает, медленно согревается в руке. Обычно он пил всего один бокал перед сном. Сегодня, чувствуя, что не заснет, выпил три…
Стук раздался, когда на часах было два часа нового дня. Сначала Сноу подумал, что опять начали стучать соседи — сверху уже без малого месяц шел какой-то ремонт, буквально выводя разведчика из себя. В конце-то концов это престижный квартал, он платит солидную арендную плату и имеет право на чуточку покоя. Чтобы не грохотал молоток, не визжала истошно пила. Но ремонт шел, и спасением от него были только ватные беруши, коих он купил на днях уже вторую пачку.
Сноу выругался, повернулся на другой бок, чтобы попытаться вновь заснуть — и только тогда вдруг понял, что какими бы придурками ни были строители наверху, ремонт в два часа ночи они делать ну никак не будут…
Стучали в дверь… 
Сноу поднялся, накинул на голое тело халат — его любимый, китайский, с шитьем золотой нитью. Пистолет — законно зарегистрированный, лежал в тумбочке рядом с широкой кроватью — но Сноу его брать с собой не стал. Что бы ни писали британские газеты — он жил здесь и видел, что русская полиция вполне справляется с грабителями и хулиганами и ночью можно открывать дверь вполне безопасно…
Сноу заглянул в глазок — и отшатнулся. Сначала ему почудилось, что он спит и все, что происходит, это всего лишь сон, который бесследно пройдет к рассвету. Он даже шлепнул себя со всей силы по бедру, чтобы проснуться, но легкая, похожая на ожог вспышка боли убедила его, что он не спит и то, что происходит, происходит в реальности…
Какого хрена он приперся сюда… 
За дверью стоял Мехмет — тупое и сильное животное, прошедшее полный курс обучения в одном из лагерей, которые британцы содержали под Пешаваром. Там он показал такие успехи в умении убивать, что сам Шейх сделал его своим личным телохранителем. Собачья верность и боевые навыки, отточенные британскими инструкторами, вот и все, что было у Мехмета, вот и все, чем он жил. Если он отошел от Шейха больше чем на три метра — значит, Шейх послал его с заданием и, значит, случилось что-то экстраординарное…
Таких лагерей на территории Британской Индии было много, британцы учили мусульман — как своих собственных, так и пришлых, с русского Востока. Учили ненавидеть русских и немцев, учили взрывать, убивать, захватывать заложников. Учили держать в страхе целые города, уходить от полицейских облав, менять внешность и документы. Учили для того, чтобы в нужный момент забросить их к соседям, словно пригоршню чумных вшей. Чтобы лилась рекой русская, германская, арабская, еврейская — любая, но только не британская кровь. Британцы всегда, если представлялась такая возможность, убивали чужими руками — свои руки они берегли…
Все слова про «единство белых» для них были пустым звуком. Если немцев они считали отступниками, связавшимися с русскими, предавшими идеи белого, европейского братства и за это заслуживающими наказания, Русских они даже не считали людьми. Тупыми, грязными, жестокими скотами, попирающими все человеческие законы, захватившими земли, принадлежащие Британской империи по праву.
Операция «Шторм», до начала которой оставалось всего несколько дней, должна была все изменить…
Решившись, Сноу щелкнул замком…
— Какого хрена ты… — и журналист газеты «Лондон тайме» отлетел в прихожую спиной вперед, ударился об стену всем телом. Рухнуло на пол, хрустнуло, раскалываясь, эксклюзивное, дизайнерской работы зеркало, перед глазами поплыли оранжевые круги…
Сильная рука Мехмета схватила журналиста за грудки и рванула вверх…
— Какого черта… — прошипел Сноу, пытаясь вдохнуть хоть немного мгновенно ставшего густым и вязким воздуха…
— Грязный маниук… — прошипел Мехмет.
Звонкая пощечина обожгла щеку журналиста, его голова дернулась — но именно это привело его в чувство. Главное ведь не то, кто сильнее, а то — кто умнее…
— Что произошло? Пусти меня, охренел?
— Нас чуть не убили! Русские шли за нами!
Несмотря на то что сейчас Сноу было плохо — так плохо, как ему не было уже несколько лет, от слов Мехмета ему показалось, что сердце пропустило несколько ударов. Если русские вычислили Шейха — значит, они знают про «Шторм». И тогда остается только срочно останавливать операцию и спасать годами закладывавшуюся агентурную сеть — тех, кого еще можно спасти…
— Что ты мелешь? Какие русские?
— Русские. Они стреляли по мечети. Ночью! Они стреляли по машине и гнались за нами! Была облава, и мы ушли с трудом! А ты, грязный кяфир, не предупредил нас ни о чем! Или, может, ты сдал нас русским?!
Сноу казалось, что тот стакан, из которого он вечером пил виски, разбит у него в голове и осколки сейчас ворочаются, причиняя нестерпимую боль.
— Отпусти меня! Отпусти, слышишь?! Иначе ни ты, ни твой Шейх больше ничего от нас не получите…
Мехмет глухо заворчал, словно раздраженный пес, но разжал пальцы — и Сноу съехал вниз по стене…
Что происходит???!!! 
Он попытался встать — неуклюже, со стоном. Рука шарила по полу, ища опоры. Внезапно его пронзила резкая боль — осколки зеркала в изобилии валялись на полу, и на один из них он напоролся рукой…
— Закрой дверь! И включи свет…
Мехмет, что-то бормоча по-арабски, повиновался…
Свет вспыхнул, больно резанул по глазам. Сноу взглянул на свою руку — и застонал от боли. Осколок резанул поперек ладони, и алые капли падали на пол, впитываясь дорогим ковром…
— Пошли. Иди за мной…
Мехмет, как и любой араб, подсознательно считал белого человека, британца, более сильным и умным. Это было заложено с давних времен — еще крестоносцами. Сейчас перед ним был белый человек, и он должен был ему повиноваться. Тем более что Шейх не приказывал его бить, он приказывал просто разобраться и понять — что же делать дальше…
Сноу зашел в гостиную, страдальчески посмотрел на след из алых капель, тянущийся за ним. Оглядевшись, нашел чистую ткань, перетянул рану. Надо ехать в посольство, там был британский доктор. Но это потом — а сейчас надо было выяснить, что происходило. Если полиция действительно идет по следу, то его порезанная рука — самая мелкая неприятность из возможных…
— Рассказывай. И все в подробностях.
— Ночью приехал Муса на своей машине. Привез оружие и взрывчатку, как мы и договаривались — для того, чтобы спрятать его в тайнике и выдать братьям. Я был с Шейхом и не знаю, что там произошло, — но, похоже, снайпер открыл огонь, как только братья начали разгружать машину. Убило Мусу, Абдуррашида и Мустафу. И еще двоих местных, один начал стрелять в ответ — может, увидел снайпера, может, еще что. Один из братьев сел за руль машины, чтобы отогнать ее от медресе, а мы решили уходить. Под землей. Когда мы сели в машину и поехали, нас обстреляли еще раз, осколками стекла ранило Шейха. Потом они гнались за нами…
— Он стрелял точно?
— Ни одного раненого.
— А почему вы решили, что это русские?
— А кто же еще это мог быть?
Сноу лихорадочно соображал. Ситуация была чрезвычайной, решения надо было принимать уже сейчас. Утром могло быть поздно. Самое главное — нельзя воевать с врагом, не зная его, и поэтому сейчас как раз самое время проверить информацию Мадлен. Если князь Воронцов опять «вне зоны доступа», то ситуация во многом прояснялась.
А если его телефон, или телефон Мадлен, или и тот и другой находятся под контролем русской контрразведки — тогда он засветится сам и засветит агента. Хотя… что такого в том, чтобы попросить позвонить кому-то по телефону, пусть и посреди ночи…
Решившись, Сноу схватил телефон порезанной рукой, сморщился от боли, перехватил телефон в другую руку, начал неуклюже набирать номер…
— Мадлен… — у Сноу не было ни времени, ни желания объяснять, почему он звонит в такое время, — срочно позвони своему новому другу и спроси что-нибудь. Быстро, я сказал!!! И мне перезвони…
Звонка пришлось ждать долго, минут пять. Выслушав ответ, Сноу с каменным лицом положил трубку. Кое-что становилось ясным. Не все еще потеряно, не все…
— Где сейчас Шейх?
— В Белвью, — Мехмет назвал северный пригород Бейрута. Сноу отметил, что точное его местонахождение Мехмет не назвал…
— Пусть остается там на два дня, заляжет на дно. Нам надо кое-что проверить. Выйдешь на меня через два дня. Только не приходи сюда!
— Ты знаешь, кто стрелял? Что сказать Шейху?
— Что это наше дело, и мы с ним разберемся. Наши договоренности остаются в силе. Но если он совершит ошибку — помочь мы уже не сможем…

Средиземное море, побережье Бейрута
23 июня 1992 года

Удара об воду я ждал — и подготовился, изо всех сил уперся руками в приборную панель. Когда нос машины погрузился в воду, грязная вода хлынула в салон, я понял — вот теперь пора…
Отстегнул ремень безопасности — вода уже не лилась, она хлестала в салон сплошным потоком. Глубоко вдохнул, набирая в легкие максимальное количество кислорода, который еще оставался у потолка машины. Кто-то толкнул меня в плечо, обернулся — Али. Все правильно, проверяет, что с напарником. Показал большой палец, погрузился в воду, нащупал ручку и дернул на себя. Самое сложное в этом случае — открыть дверь, давление воды прижимает ее к кузову, а времени выжидать, пока давление внутри и снаружи салона уравняется, нет. Я почти наяву видел, как к набережной бегут полицейские с фонарями и автоматами — в руки им лучше не попадаться. Навалился со всех сил плечом на дверь, так что аж в глазах потемнело. Запас кислорода в легких пока был — но это ненадолго, времени совсем нет. Сначала дверь не поддавалась — упругая сила придавливала ее обратно к корпусу, не давала открыть. Замер на мгновение — и снова навалился на нее плечом, рванул из последних сил. На какой-то момент показалось, что все напрасно и мы так и останемся на дне, в этом долбаном стальном гробу. И когда в душу начала вползать паника, я вдруг почувствовал, что дверь хоть по миллиметрам — но сдвигается. Навалился еще — и открыл…
Все, теперь я в своей стихии — в воде…
Оглянулся — с противоположной стороны машины, неуклюже загребая руками, выплывал Али. Кислорода в легких оставалось немного — но подниматься сейчас на поверхность за глотком свежего воздуха нельзя — полицейские уже у пробитой ограды набережной, они смотрят на воду и любое движение на поверхности будет сразу заметно. Надо плыть — под водой, отплывать от берега так далеко, как только можно. Плыть до тех пор, пока не почувствуешь, что умираешь. И только тогда можно подняться на поверхность и глотнуть свежий воздух. А потом — опять вниз, под воду…
Вот сейчас и узнаем, где лучше учат плавать под водой — в Санкт-Петербурге или в Севастополе… 

Всплыл на поверхность я минуты через две, когда от берега меня отделяло уже метров семьдесят. Всплыл тихо, без всплеска, особо не высовываясь из-под воды. Только высунулся из воды, медленно выдохнул — и с наслаждением вдохнул чистейший, пахнущий морем воздух. Только тот, кто провел минут пять без единого глотка кислорода, может понять, насколько вкусен может быть обычный глоток воздуха…
Метрах в двух от меня всплыл Али, я это почувствовал по легкому колебанию воды. Метра три отстал от меня — так что Севастополь отдыхает. Провентилировал легкие, подгреб поближе…
— Предлагаю — курс на «Колчак». Помнишь, где он находится?
— Сдурел? Это миль семь, не меньше…
— В Санкт-Петербурге нас выбрасывали на десять миль от берега — и это считалось легким утренним заплывом для разогрева мышц. Если не справишься…
— Еще и тебя на буксир возьму, — раздраженно ответил Али, старая вражда напомнила о себе…
— Это кто кого возьмет…
Глубоко вдохнув, мы синхронно погрузились в воду…

Бейрут, район Тайонех
Мадафа
25 июня 1992 года

Сегодня Салик был один — двое его братьев не смогли прийти на намаз в мечеть. Слухи распространяются быстро — о том, что произошло ночью, шептался уже весь город. Полиция и газеты не давали практически никакой точной информации, но недостаток информации восполнялся слухами. Говорили о настоящем ночном бое, о попытке штурма медресе полицией, о том, что полицейских остановили находившиеся там правоверные. Улица бурлила, слухи передавались из уст в уста, но что делать, не знал пока никто. Сигнала не было…
Отстояв намаз, Салик свернул свой старый молитвенный коврик и пошел к выходу. В мадафу он сегодня идти не хотел, времени на это совсем не оставалось. Да и делать одному там было совершенно нечего…
Салик завернул за угол, привычно бросил взгляд через плечо — не идет ли кто следом — и вдруг остановился как вкопанный. Один человек, стоявший на углу дома, недалеко от мечети, показался ему знакомым. Очень знакомым…
Забыв про свои дела, Салик повернулся и пошел к этому человеку. Он не ошибся — это был тот офицер, которого они пытались завербовать и вовлечь в дела братства. Сейчас на нем было партикулярное платье, и выглядел он так, как будто произошло что-то ужасное. Серое лицо, невидящий взгляд, на лбу — серая нашлепка пластыря…
— Ас-салям алейкум, брат, — сказал Салик, внимательно глядя на офицера, — ты ведь помнишь меня? Я Салик…
Офицер ничего не ответил — он просто посмотрел на Салика, и от такого взгляда тот почувствовал, как по всему телу пробежала дрожь…
— Что с тобой, брат? — Салик был искренне озабочен. — Тебе плохо?
— Я тебе не брат… — глухо ответил офицер. — Я не могу быть твоим братом…
Что же произошло?
— Все мы, правоверные, братья друг другу, и нет большего харама, чем не помочь своему брату, когда тот в беде. Давай, пойдем — я живу тут недалеко…

Салик жил совсем недалеко от мечети — он снимал верхний этаж в небольшом трехэтажном доме. Выглядел этот дом так, как будто первый хозяин построил первый этаж, потом пришел второй и построил второй этаж, совершенно отличный по архитектурному стилю от первого, а потом уже третий хозяин достроил третий, отличный от первых двух. Дом был похож не на дом — а на три разных дома, поставленных друг на друга. Впечатление усиливалось тем, что внутренней лестницы в доме не было и на верхние этажи приходилось подниматься по внешней лестнице, пристроенной к дому. Таких домов в старых районах Бейрута было много…
— Так, аккуратненько. — Салик пропустил офицера в свое жилище, бережно усадил на диван. — Ты пока здесь посиди, брат, а я чай приготовлю…
Офицер молча смотрел перед собой, он, казалось, вообще не понимал, где он находится и что с ним происходит…
Салик вышел на кухню, поставил кипятиться чайник, начал искать чай — но замер в раздумьях. Он не понимал, что происходит, и не знал точно, что делать. Но инстинкт подсказывал ему, что если этого офицера и удастся завербовать, то только сейчас, пока он в таком состоянии. Такой шанс выпадает только волей Аллаха — и большим грехом было бы его не использовать…
Чай заварился достаточно быстро. Салик кинул в старинный заварочный чайник, переходящий в его семье по наследству, щепоть травы, действие которой знали очень немногие. Она действовала как легкий наркотик и хорошо развязывала язык…
— А вот и я… — Салик ловко поставил на стол поднос с чаем и чашками, разлил янтарный дымящийся напиток по чашкам, пододвинул одну из них офицеру. — Выпей. Это придаст тебе сил…
Офицер взял чашку, повертел ее в руках и снова поставил на стол. Затем поднял глаза на Салика — и тот поразился тому, сколько боли и страдания в них было…
— Послушай, брат. Ты не должен угощать меня чаем. Ты должен убить меня, ведь я настоящий мунафик.
Салик вздрогнул от произнесенных слов. Слово «мунафик» было самым тяжким обвинением среди правоверных, и он никогда не слышал, чтобы человек назвал себя так сам…
— Ты говоришь не подумав… — осторожно сказал Салик. — Так ли тяжки твои грехи, что ты сам себя так казнишь?
— Мои грехи перед уммой не искупить. В день страшного суда, когда я пойду над пропастью по мосту шириной в лезвие меча, шатаясь под тяжестью грехов своих, мне не пройти и шага, я сорвусь вниз. Я пошел на службу к кяфирам и предал свою веру. Предал…
Салик лихорадочно думал, что делать. Что сказать…
— Ты не прав, брат… — мягко сказал он. — Ведь в Книге написано: спасутся те, которые уверуют. Аллах милостив…
— После того, что я совершил, мне не спастись… Мои руки в крови правоверных… — Офицер вдруг закрыл лицо руками и зарыдал — беззвучно, а оттого еще более страшно…
Салик подсел поближе, немного подождал, когда офицер немного успокоился, положил ему руку на плечо…
— Расскажи мне, брат. Может, ты облегчишь этим свой грех…
И офицер рассказал.

Бейрут, британское консульство
26 июня 1992 года

На сей раз собраться в «пузыре» было невозможно — в этой комнате технически невозможно было поставить передающую аппаратуру. Такая аппаратура была в кабинете консула — конечно, менее защищенном от возможного прослушивания. Строго говоря, сегодняшний сеанс связи с Лондоном вообще не был предусмотрен никакими планами — но и обойтись без него было нельзя.
Консула уговорили приехать на работу чуть попозже, а сейчас в его кабинете сидели двое. За роскошным «чипендейловским» столом с малахитовым письменным прибором сидел бейрутский резидент, сэр Тимоти Карвер, человек с птичьим лицом. В ожидании связи он спокойно сидел, уставившись взглядом в ведомую только ему одному точку на полированной ореховой столешнице. За огромным столом сэр Тимоти выглядел комично, это место было явно не для него — но сейчас всем было не до смеха…
У приставного стола, на неудобном стуле, больше похожем на табуретку, примостился Сноу, аккуратно выложивший перед собой на столик перевязанную руку — доктор перевязал его, но несколько дней рану бередить было нельзя, иначе могла снова пойти кровь. С его ростом он как раз чувствовал себя за приставным столиком весьма неуютно — но деваться было некуда…
А еще в кабинете была система связи. Огромный сорокадюймовый плоский экран светился матово-серым светом, а с четырех точек на сидевших в кабинете людей холодными электронными глазами смотрели видеокамеры. Изображение, полученное от них, синтезировалось и передавалось в виде пакетов на висевший в двух сотнях километров над землей военный спутник связи, а уже оттуда — в неприметный кабинет в Лондоне, в здание министерства иностранных дел. Там должен был находиться человек, которому сэр Тимоти Карвер должен был сообщить о чрезвычайном происшествии и передать всю информацию, которую работавшая последние сутки на износ бейрутская резидентура собрала…
Экран мигнул, матово-серый цвет сменился на настроечную таблицу, и почти сразу зажглось изображение. Темный, обставленный в старинном стиле кабинет. Горящая на столе лампа — сэр Энтони Браун даже днем работал при освещении, не отдергивая с окон плотных черных штор. И сам сэр Энтони — седовласый, в роскошном серо-стального цвета костюме, чей консервативный вид оживлялся необычным красным галстуком. Лицо сэра Энтони было матово-бледным, как и у всех чиновников, занятых кабинетной работой и почти не бывающих на солнце…
— Сэр Энтони… — начал Карвер.
— Опустим вступления, Тим. — Человек в Лондоне, с которым они когда-то вместе играли в шахматы в Оксфорде, резко махнул рукой, словно отрубая все ненужное. — Давай ближе к делу. Кратко и четко — что?
— Думаю, тебе лучше послушать мистера Сноу, Энтони. Он-то как раз и раскопал все это…
Сноу неуклюже повернулся на стуле, взглянул в холодные глаза постоянного заместителя министра иностранных дел, находившегося в паре тысяч километров от него, в Лондоне. Сейчас решалась его судьба. Если его заметят, а его информацию оценят — то его ждет феерическая карьера в британских разведслужбах. Если же нет…
— Джон Сноу, сэр…
— Кратко и по делу! — перебил Сноу чиновник. — Времени на вступления нет…
— Понял, сэр… Согласно полученной нами информации в Бейруте действует особая ударная группа. Возможно, она не одна, но пока нам известна эта. Возглавляет ее чиновник, представляющийся как «Иван Иванович», идентифицировать мы его пока не смогли. В группу входят двое, оба прошли специальную подготовку, приписаны к подводным диверсионным силам и средствам Черноморского флота. Оба по званию — старшие лейтенанты флота, оба учились вместе. Первый — князь Александр Воронцов, потомственный дворянин. Двадцать семь лет, учился в Севастополе, затем в Санкт-Петербурге. Сирота, из родственников только дед — адмирал Воронцов, последнее место службы — начальник Главного оперативного управления штаба ВМФ. Второй — некий Али Мехмет Халеми, двадцать семь лет, учился в Севастополе…
— Чем занимается эта группа? — перебил Сноу сэр Энтони.
Сноу и Карвер переглянулись…
— Убийствами, сэр… — продолжил Сноу. — Официально они входят в состав экипажа десантного корабля «Адмирал Колчак», последнее время находящегося недалеко от Бейрута. Но на самом деле они — ликвидаторы. Информацию о лицах, подлежащих ликвидации, им передает «Иван Иванович», непосредственно ликвидациями занимается Воронцов, Халеми у него на прикрытии и подхвате. Судя по всему, русские приняли решение о выявлении и физической ликвидации всех известных им звеньев исламского террористического подполья в Бейруте. Князь Воронцов получил такой приказ…
— Откуда все это известно? Может, это дезинформация? Весьма похоже на дезинформацию…
— Извините, сэр… Данные получены из нескольких независимых источников. Основную информацию дал сам Али Мехмет Халеми — он не смог дальше убивать правоверных, будучи одной с ними веры, и сорвался. Один из «братьев», некий Салик, заметил его в мечети и обработал. Тот раскололся…
— Что значит — обработал? — недобро спросил сэр Энтони.
— О, не то, что вы подумали. Просто поговорил по душам. Источник жив, здоров и готов к дальнейшему диалогу…
— Где этот источник сейчас? У вас?
— Нет, сэр… Салик позволил ему уйти. И поступил, на мой взгляд, совершенно верно. Этот источник нам еще пригодится…
Сэр Энтони неспешно вытащил расческу, провел ею по волосам — он всегда так делал, когда ему нужно было несколько секунд на размышления…
— Думаю, ваши люди поступили совершенно верно… Делать такой источник одноразовым, без перспектив дальнейшего сотрудничества и в самом деле верх глупости. Эта информация проверена?
— Проверена и косвенно подтверждена данными из другого источника. Наш агент, Мадлен, находится в интимной связи с Воронцовым. В те дни, когда неизвестные совершали убийства, Воронцова невозможно было найти…
— Как же вы сумели подложить русскому пташку в постель так быстро, Тим? — со смешком осведомился сэр Энтони. — Это выходит за пределы моего воображения…
— Все произошло случайно, сэр… — ответил за своего начальника Сноу, хотя это было нарушением субординации. — Мадлен познакомилась с ним случайно, когда нам еще ничего не было известно…
— Случайно… — В голосе сэра Энтони просквозил убийственный сарказм. — Вы верите в случайности, молодой человек? Я вот, например, уже не верю… Раскаявшийся мусульманин и случайная связь вашего агента — итого две случайности в одном деле. Не слишком ли много для случайностей?
И вот тут на сто процентов сработал мой расчет. На сто процентов! Любая разведка является бюрократической структурой, как и в любой бюрократической структуре люди работают за одно и то же — за зарплату, за продвижение по службе. И проблемы в бюрократических структурах всегда одни и те же — низовые звенья стремятся «выделиться» и «красиво доложиться» — любой ценой. Истина же их интересует «постольку-поскольку», ради продвижения по карьерной лестнице о ней забывают. Успешная оперативная разработка этого дела привела бы к продвижению по карьерной лестнице и Карвера и Сноу. Поэтому именно они невольно стали защищать мою разработку перед вышестоящими звеньями бюрократической цепочки, придумывая объяснения мелким несоответствиям, которые есть в любом деле. Для них важна была не истина, а то, что можно принять за истину… 
— Энтони, это именно случайность! — быстро вступил в разговор Карвер. — Я лично все проверил и нахожу, что все это — случайности, дикие — но случайности. Да и если не случайность — то в чем тогда смысл проводимой русскими операции? Скомпрометировать Мадлен? Выслать Сноу? Это можно сделать намного проще, не убивая никого. Кроме того, убийства действительно произошли, и иного объяснения им у нас нет…
— Что удалось сделать этой группе?
— Многое, сэр… Начнем по хронологии. Четырнадцатого июня сего года десятью выстрелами убит сотрудничавший с нами Али Хасан Джималь, мулла мечети, расположенной на улице аль-Сайдех. Неизвестный подстерег его ночью у одного… салона в мусульманском квартале и выпустил десять пуль из мощного пистолета.
Все десять попали точно в цель. После чего полиция накрыла салон, и русские дали информацию в газеты…
— Что за салон?
— Э… с детьми, сэр… Джималь был… в общем, на этом мы и склонили его к сотрудничеству…
— Избавьте меня от подробностей… — скривился сэр Энтони. — Дальше.
— Через три дня, семнадцатого июня, был убит Хасан Бакр, крупный предприниматель, имеющий совместные с «Бритиш Ойл» и с «Роял Датч Шелл» нефтяные интересы. С нами он сотрудничал чисто на коммерческой основе и был одним из наших основных спонсоров здесь. Его убил опытный снайпер с расстояния более тысячи метров. У нас уже была информация от нашего человека из департамента полиции, что против Бакра готовится какая-то провокация, мы дали знать охране — но того, что произошло, не ожидал никто. При отходе снайпер наткнулся на группу бодигардов Бакра, посланную на перехват, убил их всех, захватил машину и ушел. И, наконец, самое главное. Двадцать третьего июня произошло нападение на мечеть имама Али, в районе Шия, где в медресе скрывался Мохаммед Атта. По словам Халеми, информацию о местонахождении Атты и приказ им передал «Иван Иванович», сама операция готовилась с огромной спешкой. Атта постоянно меняет укрытия, и реализовывать информацию надо было сразу, без подготовки. Сначала снайпер обстрелял мечеть, потом еще один стрелок открыл огонь по машине, на которой скрывался Атта. Повторяю — целью было не задержание, а уничтожение. Атте удалось уйти, но он получил ранение. Пока это все, сэр…
— Что у вас с рукой? — неожиданно спросил сэр Энтони.
— Э… порезался дома, сэр…
— Печально… Печально… — Сэр Энтони посмотрел куда-то мимо камеры, затем снова — в камеру, прямо в глаза тем, кто сидел в Бейруте. — Как вы считаете, какова вероятность того, что русские владеют хотя бы частью информации о… предстоящих в ближайшее время событиях?
— Разрешите, сэр… — осмелился Сноу.
— Да?
— Халеми сказал, что Воронцов входит в какую-то закрытую организацию. Именно поэтому он и вызвался вершить расправу своей рукой. По словам Халеми, вся информация о том, что планируется в дальнейшем, есть только у Воронцова. Если мы сможем ответить на наш вопрос — то только тогда, когда ответ на него даст сам Воронцов.
— Вы предлагаете его… изъять?
— Именно, сэр. Иного выхода нет.
— И вы сможете?
— Мы — нет, Энтони, — начал Карвер. — Но ты сможешь. Нужно отдать приказ команде «А». Я понимаю, что команда «А» здесь совсем с другими целями и, используя ее не по плану, мы ставим под угрозу всю операцию. Но если мы не знаем, что происходит и что известно русским, — это еще большая угроза для операции…
Сэр Энтони с силой потер лоб. Надо было принимать решение — ему. И отвечать за последствия…
— Хорошо, — решился он, — такой приказ будет отдан. Командир группы «А» сам выйдет на вас сегодня же. Далее. Мадлен пусть развивает отношения с вашим… Воронцовым — но активно ее пока не задействуйте, она будет вашим последним шансом. Пока попытайтесь его изъять силами группы «А». С Халеми плотно работать, его нужно склонить к сотрудничеству со стопроцентной гарантией. Его агентурное дело выделить в особое производство и наверх информацию не подавать во избежание утечки. В этом я вас прикрою. Докладывать мне ежедневно, в это же время. На этом — все, джентльмены…
Изображение в долю секунды свернулось в светящуюся точку, и серая рябь побежала по экрану…

Лондон, Кинг Чарльз стрит
Здание министерства иностранных дел
26 июня 1992 года

Сэр Энтони Браун, постоянный заместитель министра иностранных дел, какое-то время смотрел на погасший экран, затем перевел взгляд на сидевшего в глубине кабинета человека. Он слышал весь разговор, но не участвовал в нем и даже сел так, чтобы быть вне поля зрения камер. Человек был похож на просоленного ветром и водой морского волка — и даже глиняная курительная трубка, с которой он не расставался, прокуренный «боцманский» голос — все идеально вписывалось в кропотливо созданный образ.
У человека, сидевшего в кабинете сэра Энтони, не было фамилии. Верней, она у него была при рождении — но фамилия этого человека сейчас представляла собой государственную тайну. Поэтому человека этого все звали по имени — сэр Колин да сэр Колин. Сэр Колин уже несколько лет возглавлял Сикрет Интеллидженс Бюро, сменив на этом посту легендарного Монаха, у которого тоже не было фамилии и которого все звали сэр Джеффри. Именно Монах, работая «на холоде» в Москве много лет назад, завербовал самого на сегодняшний день ценного агента британской разведслужбы, работавшего сейчас в центре карательного механизма Романовской империи — в Министерстве внутренних дел…
Вообще-то разговор со своим резидентом должен был вести именно сэр Колин, как его руководитель, но разговор этот имел отношение к операции «Шторм». А операция «Шторм» была совместной, выходила за пределы компетенции Сенчери-Хауса, и поэтому координатором «Шторма» назначили сэра Энтони Брауна. Поэтому и разговор этот сегодня вел сэр Энтони…
Сейчас сэр Энтони, отключив связь с Бейрутом, вопросительно посмотрел на заворочавшегося в кресле сэра Колина…
— Скверно… — проговорил сэр Колин.
— Что?
— Что-то происходит. Сегодня пришло сообщение из Москвы — консульство буквально взято в кольцо контрразведчиками. Теперь еще и это… Плохо…
— Может, отменить операцию? Или перенести ее? — поинтересовался сэр Энтони.
— Ни в коем случае. Наоборот — надо бы ускорить. Я не вижу особой проблемы в Бейруте — хотя поговорить с Воронцовым было бы интересно. Хотя… Мы зависим от Казани, а там ускориться невозможно. Необходимо действовать дальше по плану, это самое лучшее.
— А если русские знают?
— Знают? Если бы они знали — они бы предприняли нечто большее, чем просто тайно приговорили кого-то к смерти и послали убийцу исполнить приговор. Я считаю, что действия Воронцова в Бейруте как раз и доказывают тот факт, что русские не знают ничего. Если бы им было известно о «Шторме» — они проводили бы крупные передислокации войск, приводили бы в боевую готовность десант…
— А как быть с тем, что ударной группе во главе с «Цесаревичем» приказано оставаться на месте? Ведь им до Бейрута — два дня хода.
Сэр Колин улыбнулся.
— Знать и подозревать — две большие разницы. Русские что-то подозревают — да, согласен, подозревают. В конце концов, у них тоже есть спутники, сосредоточение войск в Британской Индии они не могли не заметить. А раз заметили — должны принять меры. Вот они их и принимают. Не волнуйтесь, после начала «Шторма» ни один корабль русских не двинется с места…
— Возможно, возможно… — Сэр Энтони без причины переложил бумаги на столе. — Да и Циклоп ничего подозрительного не сообщает. Наш тайный козырь, которого никто так и не знает по имени. Даже я…
Недобрый взгляд, который сэр Колин бросил на постоянного заместителя министра иностранных дел, ясно дал тому понять, что тот сболтнул лишнее. Даже агентурную кличку Циклоп произносить вслух было опасно…

Совершенно секретно 
Секретная разведывательная служба
Региональный директорат
Отдел 3, сектор О

Уничтожается в первую очередь

Только для сотрудников с уровнем допуска не ниже А

Выносить из здания запрещено
Снимать копии запрещено

Дело агентурной разработки № 0/4517
«ЦИКЛОП»

...
26.06.1992 г. 06.25 GMT
Источник «Циклоп» сообщает, что 25 июня 1992 года примерно в 08.30 GMT состоялось внеплановое закрытое совещание у товарища министра внутренних дел ЦАКАЯ К.Н. Присутствовали:
— Цакая К.Н. — товарищ министра внутренних дел
— Карадзе Г.Н. — товарищ начальника департамента контрразведки
— Гирман М.А. — начальник следственного управления
— Ковалев П.П. — начальник департамента по борьбе с терроризмом
— Круглов М.Г. — ведущий сотрудник информационного центра
Записей и протокола совещания не велось.
На данном совещании ЦАКАЯ высказал твердое убеждение в том, что Великобритания готовит вторжение на Восточные территории Российской империи, также указал на то, что никаких фактов в подтверждение этого у него нет. КРУГЛОВ обратил внимание на некоторые факты работы британского представительства, в частности тот факт, что сотрудники представительства в этом году не отдыхают на территории РИ и не выкупают путевки, выделяемые им по льготной цене. Также выделил тот факт, что в номенклатуре закупок для бытовых нужд британского персонала львиная доля закупок предназначена для мужчин. ГИРМАН высказал убеждение в том, что в ближайшее время произойдет серьезный террористический акт, что заставит основную массу жителей Восточных территорий РИ требовать отделения от РИ. ЦАКАЯ согласился с утверждением ГИРМАНА и дал следующие поручения:
— КОВАЛЕВУ и КРУГЛОВУ — проанализировать список массовых мероприятий, намеченных на ближайшее время, на предмет определения возможного списка целей для террористического акта.
— КОВАЛЕВУ — организовать прикрытие возможных целей террористических атак, согласно разработанному списку.
— КАРАДЗЕ — усилить контрразведывательное прикрытие посольств Британии и САСШ, организовать провокации с целью давления на дипломатов и дезорганизации их работы.

Отпечатано в единственном экземпляре
Черновик и рабочий файл уничтожены
Передано на рассмотрение: ______

Бейрут, район Шия
Рынок
26 июня 1992 года

Странно, но для встречи британские разведчики выбрали то же самое место, где я покупал оружие, — рынок Шия. Впрочем, оно было понятно, на любом восточном рынке всегда шум, толчея и беспорядок, очень легко потерять объект, если следишь ты, очень легко затеряться в толпе, если следят за тобой. Кроме того, на рынке торговали и тем, что было запрещено, а поэтому существовала целая система мер, позволяющая выявить агентов полиции, неосторожно ступивших на территорию рынка. У рыночных торговцев в местном полицейском околотке давно было все схвачено, и о любой облаве они узнавали почти сразу после того, как полицией принималось решение ее провести. Ну, а тайных ходов, позволяющих скрыться с территории рынка и вывезти опасный товар, здесь всегда было предостаточно, в том числе подземных…
На встречу пошел Сноу — командир группы «А» получил фотографии его и резидента. Резиденту, конечно, на такую встречу идти было нельзя, да и просто не по чину, оставался только он…
Машину Сноу оставил на подземной стоянке, в двух кварталах от рынка. Ближе в торговый день места для парковки найти было невозможно — да и обнести машину могли запросто. Выбить стекло и украсть магнитолу, вещи, неосторожно оставленные на виду в салоне. Лихих людей на рынке хватало, и оставить машину на охраняемой стоянке было самым мудрым решением…
Выйдя под палящее солнце, Сноу огляделся — до сверкающего купола рынка топать было два квартала, и за это время на солнце можно поджариться до золотистой корочки. По узким старинным улочкам со скоростью пешехода протискивались машины, где-то дико кричал бойцовый петух в клетке. Народ жался к стенам домов — тень от стены хоть немного снижала температуру…
Полицейских не было. Верней, они были — в нескольких десятках метров ниже по улице прятались в стоящем на перекрестке полицейском «Рено» и даже не пытались регулировать движение — просто сидели в машине, закрывшись и включив на полную мощность кондиционер. Больше полицейских поблизости не было, Сноу в этом был уверен. В этих старинных кварталах толпа моментально вычисляла полицейских, и слух об их появлении распространялся со скоростью звука. Вытерев моментально покрывшийся каплями пота лоб, ощущая, как неприятно намокает рубашка, Сноу влился в поток горожан, идущих на рынок…
Рынок встретил шумом, блеском, криками зазывал, но главное — прохладой. Солнечные лучи задерживал купол, и микроклимат под этим громадным куполом поддерживался такой — что было аж нежарко. Летом, под истекающим зноем ближневосточным небом это дорогого стоило, поэтому народу на рынке было как и всегда — не протолкнуться. Многие заходили просто немного прийти в себя от жары, не собираясь ничего покупать, но без покупок не уходил практически никто. Местные купцы свое дело знали и денежки считать умели…
Отбросив с локтя руку арабского мальчишки-зазывалы, вцепившегося в него как клещ и пытающегося затащить в лавку, где торговали дешевыми золотыми украшениями, Сноу свернул в ряд, где торговали одеждой. Преимуществом этого ряда было то, что на каждом шагу были примерочные и можно было создать некий тет-а-тет. Нужная Сноу лавка была седьмой по ходу…
— Пожалуйста, вот это покажите… — Сноу с ходу указал на висящую на своеобразной витрине летнюю футболку. Последний писк сезона — футболка с перфорацией. Вроде и одет — и в то же время тело дышит…
Приложил к себе, скривился, немного не подошла. Впрочем — так и выбиралось…
— Мала. Вон ту еще…
Кто-то, протискивающийся сзади, задел локтем. Сноу не видел кто…
— Просим прощения… — сказано было на чистейшем русском.
Сноу даже не обернулся — толчок и «просим прощения», именно «просим прощения», а не какие-либо другие слова были сигналом…
— И вон ту куртку покажите. — Сноу указал приказчику на высоко висящую куртку из белой кожи, для лета она не подходила, но на нее была сезонная скидка…
Покрутил куртку в руках, приложил в себе, нахмурился…
— Примерить бы…
— Пожалуйста, господин… — Приказчик указал рукой на кабинки, завешенные плотной тканью в глубине лавки. — Примерьте на здоровье…
Местные торговцы уже давно мало чем отличались от русских купцов — даже обороты речи были одними и теми же…
Пригнувшись, держа в руке выбранный товар, Сноу прошел к кабинке, задернул шторку. Через несколько секунд соседнюю кабинку тоже заняли…
— Господин Карвер просил что-то передать? — донеслось из-за ширмы, отделяющей ту примерочную кабинку, которую занимал Сноу, от соседней. Здесь не было, не могло быть подслушивающих устройств русских, и говорить можно было свободно, называя вслух даже фамилию британского резидента.
— Верно… — Сноу протянул руку с маленькой флэш-картой, на которой была вся необходимая информация, и ее тут же забрали…
— Когда?
— Как можно быстрее. Информация о возможном местоположении объекта в ближайшее время — на носителе.
— Как?
— На ваше усмотрение. Но нам он должен быть доставлен целым и способным говорить…
За шторой раздался тихий невнятный звук, похожий на скептическое хмыканье.
— Он прошел специальную подготовку?
— Да, и очень серьезную. Мы считаем, что он состоит или состоял в отряде специального назначения ВМФ.
— Хорошо. Адрес доставки?
— На носителе…
За шторкой наступила тишина, Сноу ждал еще вопросов — но их не последовало. Только через пять минут он сообразил, что находится в примерочной довольно долго и это может вызвать подозрения. Из примерочной он вышел и, естественно, купил обе вещи — чтобы приказчику этой лавки он запомнился только как хороший покупатель и никак иначе…

Средиземное море
Десантный корабль «Адмирал Колчак»
28 июня 1992 года

Тяжелее всего было ожидание. Даже если ты участвуешь в боевой операции — это не так тяжело. У тебя есть боевой приказ, есть оружие, есть товарищи — но самое главное, ты можешь действовать. Пока ты действуешь — ты жив. А вот когда сидишь в четырех стенах и тупо ждешь, при том, что твой друг, возможно, уже погиб, — вот это самое хреновое…
До «Колчака» мы доплыли — едва не утонули, но доплыли. Хорошо, что на палубе нас не приняли за подводных диверсантов. Когда корабль стоит на одном месте — полагается проводить комплекс противодиверсионных мероприятий, а именно: на палубе устанавливается круглосуточное дежурство и каждые полчаса часовой кидает в воду несколько гранат — для поражения возможных боевых пловцов. Что с находящимся в воде человеком делает подводный взрыв — лучше даже не знать. Это если в воде нет собственных боевых пловцов — тогда гранаты, конечно, не кидают. Если есть основания полагать, что корабль может подвергнуться атаке диверсантов, тогда проводится усиленный комплекс мероприятий: гранаты кидают каждые десять минут.
Нашему появлению, конечно же, удивились — но не полоснули с борта очередью, и на том спасибо. Спустили шлюпку, подобрали нас из воды, переправили на борт. В лазарете ничего особого не нашли — ушибы, порезы, осложненные долгим пребыванием в морской воде. Наложили повязки, сделали по паре уколов в… пятую точку и отправили восвояси…
В любом другом случае нам предстояло бы объяснение с командиром корабля, которому мы формально подчинялись, но не в этом. Буквально через два часа на палубу сел вертолет, с вертолетом прилетел Иван Иванович. Нас с Али расселили по разным каютам, потом я узнал, что Али с Иваном Ивановичем вылетели в город, зачем — глупо было даже спрашивать. Сейчас был не мой ход — поэтому я просто отсиживался в каюте и ждал…
Компанию мне составлял штабс-капитан Изварин — единственный, помимо капитана, кто был допущен ко мне на корабле. Никаких вопросов он мне не задавал, понимал, что у каждого своя служба и свой приказ. Приходил он ко мне каждый вечер с черно-белой клетчатой доской, и мы по два-три часа играли в шахматы…
События закрутились только сегодня — на палубу снова сел вертолет. Вертолеты садились на палубу часто, между кораблем и городом они летали почти каждый час. Поэтому к шуму лопастей — сильному, ибо каюта моя находилась прямо под палубой, — я просто привык и уже не обращал внимания. Но в этот раз как будто кто-то подсказал мне на ухо — начинается. И точно — через пару минут подтянутый вестовой передал мне вызов в капитанскую каюту…
Как я и предполагал, капитана в капитанской каюте, конечно же, не было. За письменным столом капитана вальяжно уселся Иван Иванович — сегодня я впервые видел его не в деловом костюме, а в легких белых брюках и белой рубашке с коротким рукавом. В стороне на стуле примостился еще один человек. Среднего роста, средних лет — совершенно незаметный и ничем не примечательный. Легкий светло-серый костюм, очки без оправы, «чеховские» усы и бородка — в целом он походил на преуспевающего сельского врача и совершенно не вписывался в пространство капитанской каюты на «Цесаревиче». В руках у незнакомца был черный кожаный, похожий на докторский саквояж…
— Старший лейтенант флота, князь Александр Воронцов… — представил меня Иван Иванович.
Оп-па… Это что же получается — что неизвестный мне «сельский врач» — по должности выше Ивана Ивановича? А ведь судя по тому, как с ним разговаривает Иван Иванович, так оно и получается… 
— Котовский Мечислав Генрихович… — коротко представился незнакомец. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. В ногах правды, как всем известно, нет…
Делая первые шаги в системе спецслужб, я не знал практически никого. В тот день я впервые увидел действительного статского советника Мечислава Котовского, координатора отдела специальных программ. С этим человеком мне предстояло работать еще много лет — но тогда я об этом не знал… 
Я настороженно присел на стул, подвинул его так, чтобы за спиной была стена. Мечислав Генрихович едва заметно улыбнулся…
— Операция вступает в завершающую стадию, — коротко сказал Иван Иванович. — Ваш друг успешно вступил в контакт с исламистами и слил им оговоренную информацию. Информация уже прошла по цепочке — достаточно быстро, надо сказать. Два дня назад зафиксирован закрытый экстренный сеанс связи консульства с Лондоном. Перехватить и расшифровать данные не удалось — передача данных происходила пакетами на сверхвысокой скорости. Теперь время завершающего хода…
— Я готов, — коротко ответил я.
— Готов-то ты готов, — внезапно вступил в разговор Котовский, — только готовы ли мы? Изложи, только кратко, — повернулся он к Кузнецову.
— Халеми передал всю информацию в соответствии с планом. Информация ушла дальше по цепочке — наши предположения о том, что местную исламскую террористическую сеть прямо курирует британская разведка, в который раз подтвердились. Установлен контакт некоего присяжного поверенного Бадри, установленного нами как одного из пособников террористов, с установленным британским разведчиком Джоном Сноу, корреспондентом. После чего зафиксирована активизация всей британской разведсети, резко увеличился обмен зашифрованной информацией между консульством и Лондоном. Позавчера, двадцать шестого, перехвачен экстренный сеанс связи — судя по объему переданной информации, это был не просто сеанс связи — это была видеоконференция, проходившая с использованием закрытых каналов связи с кем-то, находящимся в Лондоне. Одновременно в Санкт-Петербурге мы отследили начало сбора информации на Воронцова — под вымышленным предлогом ее исполняет одна из частных служб дознания как коммерческий заказ. В закрытые базы данных они не лезут — но общедоступную информацию собирают. Теперь настала очередь нашего главного хода — Воронцов должен подставиться, и мы на основании этого должны нанести удар по сети.
— Как насчет исламистов? Какое решение принято — попытаться похитить или убить?
— Скорее всего, похитить. Изначально им было дано понять, что Воронцов обладает чрезвычайно важной информацией — важной как для британцев, так и для исламистов. Даже исламисты не будут убивать человека, которому, к примеру, может быть известна часть полицейской агентуры в исламском подполье. Изначально мы ориентировались на противодействие похищению.
— Меры противодействия?
— Первое — сам Воронцов. Предупрежден и хорошо вооружен, уже это осложнит жизнь возможным похитителям. Второе — сейчас Воронцов сходит на берег, и мы поднимаем в воздух «Ястреб» с флотской спецгруппой, еще один такой же будет дежурить здесь, в полной боевой. Вахты по четыре часа. Как только начинаются дежурства — мы также поднимаем заправщик, он будет подпитывать вертолет топливом. Если что-то произойдет — боевая группа специального назначения из восьми человек будет на месте через пять минут максимум.
— Пять минут — за пять минут может много чего произойти…
— Есть еще одно… Последняя линия обороны, так сказать… — Иван Иванович достал пластиковый пакет и вытряхнул на стол упаковку каких-то черных таблеток и несколько полупрозрачных наклеек в упаковке. — Таблетку нужно проглотить, наклейки — наклеить на тело и на одежду. Таблетка — активный передатчик, наклейки — что-то типа усилителя сигнала. Каждые пять минут таблетка подает сигнал, наклейки выполняют роль своеобразных антенн-резонаторов. Кроме того, наклейки сами являются пассивным передатчиком и реагируют на сигнал сканера. Так что где бы ни был наш агент, мы будем знать его местонахождение в точности…

Десантный корабль «Адмирал Колчак»
Стрелковый тир
Тот же день…

Перед тем как зайти, я постучал — правило хорошего тона, в тир без приглашения не вваливаются…
— Заходи!
Штабс-капитан Изварин был уже на огневом рубеже, колдовал с какими-то железяками. Рядом лежала большая коробка…
— Проходи… Приказано вооружить тебя по самое не хочу… Ты что, собрался Бейрут захватывать? — На лице Изварина играла довольная улыбка, здесь он был на своем месте.
— Нечто в этом роде. Сами понимаете…
— Понимаю. Кратко — для каких условий тебя вооружать?
— Нужно компактное и мощное оружие, которое можно скрыть под гражданским платьем. Стандартный пистолет с большой емкостью магазина. И еще одно оружие — максимально компактный, легкий пистолет для использования в качестве скрытого оружия…
Штабс-капитан задумался, потер небритый подбородок…
— Есть такое… Сей секунд будет…
Рядом с тиром находилась оружейная комната, Изварин ненадолго вышел туда и скоро вернулся…
— Сейчас вооружим — не то что Бейрут, хоть ад иди захватывай…
Ворох оружия — штабс-капитан просто принес его в руках — с глухим лязгом лег на стол. Я присмотрелся — сверху лежало нечто похожее на автомат, но такого я раньше не видел…
— Это что такое? — Я коснулся рукой незнакомого оружия. По виду оно было похоже на FN Р90, производимый для германской армии, но именно похоже.
— Это… Это мы только что получили. Называется «Эфа» — маленький, но кусает очень больно. Как раз для таких случаев — оружие скрытого ношения.
Я взял в руки автомат — он даже не был похож на автомат в обычном представлении. Пластик, «зализанные» формы для того, чтобы носить под одеждой. Компоновка булл-пап, ни одного выступа, чтобы не зацепиться об одежду при быстром выхватывании. Короткий магазин, почти полностью утопленный в корпусе. Клавишный спуск…
— Какой здесь патрон?
— 5,45 на 39. Наш, стандартный…
— Какой?!
— Вот именно. Стандартный патрон для «Морского льва», он же используется и здесь. Позволяет использовать все типы патронов — в том числе с вольфрамовым сердечником. Бронежилет пятого класса только так прошивает. Магазин на двадцать патронов, встроенный лазерный целеуказатель, на стволе — штатно пламегаситель, он же тактический глушитель. Глушит ненамного, на пятнадцать децибел всего, но дульного пламени совсем нет.
— Отстреливали?
— Десять обойм, одну за другой — не поперхнулся. Надежная машина…
— Сейчас какие заряжены?
— Практические, — усмехнулся Изварин. — Ты думаешь, я дам в тире бронебойными садить?
Занял первую кабинку, включил свет, повесил мишень. Оттащил на максимальную дальность — пятьдесят метров, дальше размеры тира не позволяли…
— Давай кобуру на тебя навесим — заодно и в выхватывании попрактикуешься…
На привычное грубоватое армейское оружие этот автомат не был похож совершенно. Черный пластик корпуса, причем в местах хвата — вставки из другого пластика, похожего на ощупь на резину и чуть податливого. Рукоятка затвора вынесена максимально вперед, чтобы удобно было передернуть затвор даже при прицеливании. Спуск клавишный, под большим пальцем — переводчик режимов огня, он же предохранитель. Чуть ниже — клавиша для включения лазерного целеуказателя. Ствол прикрыт короткой и толстой трубкой пламегасителя. Сверху — механический прицел, причем складной. И сделан так, что даже в разложенном положении не будет мешать при постоянном ношении и не зацепится ни за что при выхватывании.
Кобура — примерно такая, как для обычного мощного пистолета, на плечо. Автомат висит под мышкой, стволом вниз, выхватывать несколько неудобно, но это — дело привычки. Просто больше по размерам, чем пистолет, — вот и получается движение несколько неуклюжим. Несколько раз выхватил с быстрым вскидыванием к линии прицеливания — немного лучше стало получаться. Надо бы попрактиковаться, да времени нет…
Прицелился, большим пальцем перещелкнул предохранитель до конца, поставил на одиночный огонь — положения были те же, что и на армейском оружии «безопасно-очередь-одиночный». Для левой руки у самого ствола была рукоятка — в точности такая же, как на «Р-90». Включил лазерный целеуказатель — клавиша поддалась с легким щелчком, алая точка побежала по черному массиву пулеуловителя. Подведя ее к черной точке «десятки» на мишени, я нажал спуск…
Ожидал, что будет жестче. Кто стрелял из укороченных вариантов обычных пехотных автоматов, тот меня поймет. Бьющая в плечо отдача, грохот, закладывающий уши, факел дульного пламени. Особенно жестко бывает, когда стреляешь из пулемета со специально установленным «штурмовым» коротким стволом — тогда вообще оружие из рук вырывается. А тут… как-то отдача ровно пошла — прямо в плечо, а не задирать оружие вверх. Дульное пламя не больше, чем у стандартного «АК», да и грохот выстрела не глушит. В общем — по комфортности стрельбы ничуть не хуже полноразмерного автомата. Точность… конечно, про дистанции со стволом такой длины говорить просто глупо, но на пятидесяти метрах — очень даже неплохо. Весь центр мишени, где-то от семерки и дальше к центру, изорван пулями — стрелял одиночными и короткими по два. А дальше и не нужно, это оружие для городского боя, для стрельбы через дорогу, в соседний двор, для пистолетных дистанций. В общем — порадовала меня «Эфа», порадовала…
— Ну?
— Не отдам ни за что, к рукам прилип… — подытожил я. — В самый раз…
— То-то и оно… — похлопал меня по плечу Изварин, — что в самый раз. А ты тоже не лаптем щи хлебаешь, так быстро к незнакомому оружию приспособился. Подними-ка руку…
Я поднял левую руку, под которой крепилась кобура, Изварин ловко, один за другим вставил в кармашки три снаряженных магазина. Четвертый, снаряженный пулями с острой красной головкой, протянул мне…
— Четыре магазина — один в автомате и три запасных. На четыре часа скоротечного боя хватит точно. Все — бронебойные, учитывай. Других взять негде…
Я вставил автомат в кобуру, пару раз подпрыгнул — вроде держится, несильно мешает. Пойдет…
— Теперь вот это… — штабс-капитан протянул мне хорошо знакомый любому военному человеку угловатый черный пистолет с длинной рукояткой, — восемнадцатизарядный. Спуск стандартный, не спортивный…
— Сестрорецк?
— Обижаете… Оригинал из Льежа. Отстреляешь?
— А как же…
Хотя оружие и знакомое «до боли души» — а все равно с неотстрелянным в бой идти нельзя….
Электропривод подтащил ко мне мишень, я ее снял, повесил новую, загнал на рубеж двадцать пять метров. Дальше чем на двадцать пять метров пистолетные перестрелки бывают очень редко, и при работе с пистолетом отрабатывать надо не дальность стрельбы, а точность и скорость. Умение всадить пулю в глаз с пятидесяти метров из стандартной стрелковой стойки — это, конечно, похвально, но если противник выстрелит первым, если он умеет стрелять на бегу, в падении, то в перестрелке эти твои пятьдесят метров недорого будут стоить.
Хорошо, что в Санкт-Петербурге офицеры были неравнодушные, с первых же занятий забросили в угол все армейские наставления по стрелковой подготовке и начали учить нас стрелять «как надо», а не «как положено». До сих пор помню пневматический пистолет, легкие очки, какие обычно носят фрезеровщики для защиты глаз от летящей стружки, и синяки… Сколько тогда было у нас синяков — в первый год они с нас и не сходили. И как только над нами не издевались… Поставят, например, две шеренги на десять метров друг от друга, команда «огонь» — и изволь остаться в живых. В какой шеренге хоть один живой останется после такой перестрелки — та и выиграла. Или «розыгрыш наряда» — трое или четверо спиной друг к другу, команда — и тоже делай что хочешь, но останься в живых и перестреляй остальных. Кто в живых остался — тому поощрение, кого «убили» — наряд по кухне. А мне тяжелее было — я-то начинал в Севастополе, весь первый курс пропустил. Базовая стрелковая подготовка у меня была нормальная — но это именно базовая подготовка в тире, а не умение выживать в ближнем бою. Вот так вот и учились — настоящий пистолет с настоящими патронами для выполнения стандартных упражнений в руки только на третьем курсе взяли, когда навыки выживания закрепили. Заговорился я что-то…
В общем, отстрелял весь магазин беглым — и не кашлянул. Пистолет как пистолет, к рукам привычный. Вещь настоящая. Засунул под правую руку — на сбруе, которой я опоясался, было место для двух кобур — автоматной и пистолетной.
— А мелочь?
— Рукав закатай. На правой руке… — Изварин держал в руках нечто напоминающее какое-то медицинское приспособление для фиксации костей в сломанной руке. Глядя на этот агрегат, мысли возникали сугубо недобрые…
— Руку держи… — Прохладная сталь плотно обхватила руку у локтя, и чуть выше запястья один за другим мягко клацнули замки. На этом странном приспособлении, в чем-то напоминающем полуоткрытую кобуру, был закреплен маленький пистолет..
— Теперь смотри. Чтобы воспользоваться пистолетом, нужно стукнуть запястьем обо что-то, руку при этом держать открытой и быть готовым поймать пистолет. Пробуй…
Я стукнул — что-то скользнуло по руке, по пальцам, лязгнуло об пол…
— Черт….
— Повторение мать учения. — Изварин поднял пистолет — маленький, курносый, с необычно большим для такого малыша дулом. — Дай руку. Заодно смотри — если тебе нужно вставить пистолет в приспособление — просто вставляешь его вот так и давишь до щелчка…
Повинуясь умелым пальцам Изварина, пистолет встал на положенное ему место…
— Еще раз.
На второй раз я уже понял, когда ловить оружие, выбрасываемое специальным приспособлением из рукава — пистолет удобно лег мне в руку, я мгновенно вскинул ее в сторону мишеней…
— Что за пистолет?
— «Малыш». Пять патронов 9 Курц, немецких, от «вальтера». «Вальтер ППК» едва ли не в полтора раза больше — а в нем всего шесть. Для скрытого ношения и мгновенного применения как раз то, что надо…
Попробовал вставить в приспособление сам — получилось. Там была такая штука — как раз соответствующая профилю рукоятки пистолета, в нее вставляешь и жмешь до щелчка. Все. Попробовал еще пару раз: ударил — вскинул руку, ударил — вскинул руку. Нормально, быстрее и неожиданнее, чем из кобуры выхватывать…
Вооружился. Засунул автомат, потом пистолет. Потом пиджак надел — действовать предстояло в гражданской одежде. Покрутился.
— Нормально?
— Если раздеваться не будешь — сойдет…
Мы как-то оба, в унисон замолчали, смотря друг на друга. Штабс-капитан Изварин и я. Мне — работать, ему — меня прикрывать. И неизвестно, кто из нас еще раз сможет сюда вернуться…….
— С нами Бог… — наконец четко, по-уставному проговорил штабс-капитан по Адмиралтейству Изварин.
— С нами Бог, за нами Россия!

Бейрут, набережная
28 июня. 1992 года

Когда-нибудь чувствовали себя мишенью? Если нет — повезло, потому что чувство весьма скверное. Как будто что-то тяжелое давит между лопаток. Представляешь себе разные картины — например, что вон в том здании окно открыто — но это не от жары, нет — а потому, что там спрятался снайпер. Снайпер, который готовится убить тебя. Или вон — молодая парочка с коляской, а ведь эта парочка может быть и террористами, а в коляске могут лежать автоматы. В общем и целом — скверное ощущение, что ни говори…
Набережная жила своей, в чем-то даже отдельной от города жизнью — этой жизнью она жила и днем, и ночью, и зимой, и весной, и летом, и осенью. Все так же толпился народ, вышедший «на променад, на людей посмотреть и себя показать», все так же зазывно кричали торговцы, предлагавшие со старомодного вида тележек с тентом все, что нужно отдыхающему в жаркий день — и холодную сельтерскую, и мороженое, и белые клубы сладкой ваты. Все так же хулиганили пацаны — среди них особым шиком считалось промчаться на роликах до консульства САСШ — там дорога как раз шла под уклон — и никого при этом не задеть из прохожих. Не задеть получалось не всегда. Все так же чинно наблюдали за порядком городовые в легкой белой униформе — ловить пацанов они даже не пытались, бесполезно. А вон там… вон там, кажется, гражданин решил ознакомиться с содержанием чужого кошелька. Экий ловкий гражданин… Ну и черт с ним, сегодня мне не до него…
Высадили меня в старом аэропорту, том самом, откуда совсем недавно отправился в свой последний полет экскурсионный дирижабль. Там была небольшая площадка, на которой стояла армейская техника. С удивлением я увидел на ней полускрытый ангаром новейший «Ястреб» пятьдесят девятой серии. Такие машины только пошли в серийное производство, использовались для специальных операций — и что он здесь делает, догадаться было несложно. Мое резервное прикрытие. Еще один такой же вертолет — в этом я был уверен — уже парит в воздухе…
Смысла брать такси (здесь они назывались такси, в Санкт-Петербурге их по-старинному величали извозчиками) не было — как раз таксист-то и мог оказаться подставным. По моему разумению, безопаснее всего было прогуляться до дома пешком, по набережной. Нападения я ждал именно у дома — не зная, где я нахожусь, похитители должны были встать в засаду около того места, где, по их предположениям, я обязательно появлюсь. Это если британцы поверили переданной Али дезинформации, если в наши расчеты не вкралась ошибка — тогда она запросто станет для меня роковой…
Вся эта сбруя уже с первых минут на жарком солнце стала для меня форменной обузой. Ремни снаряжения немилосердно натирали кожу, с меня градом лил пот — но снять пиджак, чтобы стало хоть немного прохладнее, я не мог — от меня тогда стали бы шарахаться прохожие. Горячий воздух маревом плыл над набережной и над переполнявшим ее, едва не выплескивающимся за перила людским морем…

Борт вертолета «Ястреб-59», позывной Ястреб-1

— Внимание всем, входим в квадрат!
Оператор систем наблюдения, сидящий в углу десантного отсека, почти уткнулся носом в свои приборы, мерцавшие слабым светом. Бесшумно заработал сканер, представлявший собой уродливый нарост на антрацитно-черном носу вертолета с прикрытой мелкими сотами линзой — сейчас он работал в режиме активного поиска, выбирая слабый сигнал передатчика внизу, почти в километре ниже. Сидевшие в задраенной кабине бойцы подобрались, оба снайпера почти синхронно проверили свое оружие, установленное в пулеметных турелях…
— Есть сигнал! Двадцать градусов левее!
Вертолет едва уловимо прянул влево…
«Ястреб-59» начал поступать в армию и на флот всего два года назад, стоил он, как три обычных вертолета, и в армейских кругах началась дискуссия — а стоит ли его вообще закупать, может, за эти же деньги стоит закупить три обычных, не самых плохих вертолета. Решение пока приняли компромиссное — в серию пока пошла одна модификация «Ястреб 59Ш», «штурмовой», предназначенный для доставки и поддержки сил специального назначения, действующих за линией фронта…
Вертолет был необычным, совсем, не похожим на обычные русские вертолеты. Короткий и широкий, казавшийся почти квадратным, с коротким хвостом без хвостового винта, с двумя несущими винтами, расположенными один над другим. Все вертолеты шли в черной окраске — причем красили их не краской, а очень дорогим специальным составом, частично гасящим волны поисковых радиолокаторов. На носу вертолета были поставлены мощный термовизор, совмещенный с прибором ночного видения и делающий вертолет всепогодным и всесуточным; длинная выдвижная штанга приемника топливного бака, позволяющего дозаправляться прямо в воздухе. Если у всех других вертолетов российского производства были десантные люки — один в хвосте и один — сбоку, у пилотской кабины, то у этого — два широченных сдвижных десантных люка у пилотской кабины один напротив другого — причем у каждого была поставлена складная турель для установки на ней пулемета, автоматического гранатомета или тяжелой снайперской винтовки. Еще один крупнокалиберный пулемет был установлен в хвосте…
Кроме того, этот вертолет мог нести четыре блока НУРС или два блока ПТУР, подвешенных по бокам…
Сейчас вертолет был оснащен для ведения боевых действий в условиях города. Вместо НУРС были подвешены гондолы с ротными пулеметами калибра 7,62 и большим запасом патронов к ним — более мощное оружие использовать в городе было опасно. Оба крупнокалиберных пулемета, установленных по бортам и предназначенных для поддержки десанта, тоже были сняты — а вместо них были установлены мощнейшие полуавтоматические снайперские винтовки калибра 14,5х114 с оптическими прицельными системами, дающими увеличение до тридцати крат при широком поле зрения. Такие винтовки в снаряженном виде весили около двадцати килограммов и ограниченно применялись армии и в морской пехоте как оружие точной поддержки мелких боевых подразделений. Сейчас обе эти винтовки были заряжены специальными снайперскими патронами — но можно было заряжать и стандартными бронебойными, позволяющими уничтожить легкий бронетранспортер. С помощью такой винтовки можно было поразить одиночную цель на расстоянии до трех километров, можно было пробить стену дома и поразить скрывающегося за ней стрелка. При стрельбе с вертолета точность, конечно, падала, оставаясь при этом вполне приемлемой. Да и снайперов для этого задания отбирали самых лучших, тренировавшихся поражать цели из такого оружия именно с борта вертолета…
Кроме того, сейчас в каждом из вертолетов — и в основном и в резервном — наготове была десантная боевая группа. Один экипаж — восемь человек, стандартная боевая группа военно-морского спецназа, обученного действовать в любых условиях, в том числе и в городских. Меньше чем за минуту вертолет мог снизиться до высоты десантирования, еще через пару десятков секунд экипаж мог быть уже на земле, десантируясь по-штурмовому или с использованием тросов. Один такой вертолет с экипажем мог отразить нападение целой роты противника — по крайней мере, мог прижать шквальным огнем к земле и продержать на месте до подхода подкреплений. Но сейчас оператор систем наблюдения всматривался в экран, контролируя продвижение вертолета и выводя его на цель — слабо мигающий маячок, а бойцы экипажа радовались тому, что здесь, на высоте, все же не так жарко, как внизу…

Набережная

Наблюдение — возможное наблюдение, потому что противостояли мне на сей раз настоящие профессионалы, а в игре с ними нельзя сказать ничего точно — я срисовал еще на набережной. Поступили они очень даже умно — взяли такую же тележку для мороженого и напитков, каких здесь, на набережных, море, и поставили за ней своего человека. Но выдало их одно. Цены на мороженое и напитки на набережной у всех торговцев одни и те же — если кто задерет цены, то у него просто не будут покупать, подойдут к другому, благо до него — шагов двадцать. А вот этот торговец, стоящий невдалеке от бульвара, ведущего к дому, где я нанимал квартиру, поставил другие цены, видимо, не желая отвлекаться на обслуживание отдыхающих. Народ и обтекал его тележку, иногда с недоумением на него поглядывая. Покупали у него мало, на порядок меньше, чем у других торговцев — но это не сильно его заботило. Еще на нем было что-то вроде плеера-уокмэна с наушниками. Весьма похоже на то, что этот плеер на самом деле не плеер, а рация, позволяющая связаться с другими членами группы. Для этого же и наушники…
Прямо здесь вряд ли что произойдет. Пиджак, который на мне, — легкий бронежилет с кевларовой подкладкой, выдерживающий удар заточкой. Пулю вряд ли выдержит — но это и не нужно. Стрелять в толпе они не решатся…
Пора сворачивать. Дом, в котором я снимаю квартиру, считается элитным, к нему ведет бульвар, засаженный знаменитыми ливанскими «звенящими» кедрами, чьи шикарные кроны дают в жаркий день хоть какую-то прохладу. Дом построен меньше десяти лет назад, после завершения строительства эти кедры привезли сюда из питомника уже большими и посадили двумя ровными рядами. Для пересадки взрослых деревьев нужна тяжелая техника и большое искусство — но все это было, ни одно дерево не погибло, и сейчас, десять лет спустя, их смолистый запах облаком висел над ведущей к дому дорогой…
Ага! Я, конечно, понимаю, когда плеер слушают, пританцовывают при этом — а этот «продавец» еще и говорит что-то. Вон, губы шевелятся. А говорит он… скорее всего, на горло наклеен специальный микрофон, иначе зачем у него футболка со стоячим воротником?
Правильно, чтобы скрыть микрофон, снимающий звук прямо с гортани. Неплохо подготовились, неплохо…

Борт вертолета «Ястреб-59», позывной Ястреб-1

— Внимание, контакт! — Командир вертолета, сидевший рядом с пилотом, видел все то же, что и оператор, через расположенный перед ним дисплей, на который тоже выводилось изображение с системы наблюдения, и среагировал даже быстрее. — Первый медленно идет к подъезду! Похоже, Первый ранен!
— Действие! — крикнул оператор. — Внимание всем. Действие!
Кодовое слово «действие» означало начало нападения…
— Спускаемся до «эшелон-два», оператору продолжать наблюдение! — Командир принял решение выходить на исходную высоту для атаки — двести метров над городом. Третий эшелон — это уже высота десантирования…
Вертолет заложил резкий вираж, проваливаясь влево и вниз, изображение на экране начало расплываться — стабилизирующая система не справлялась с таким резким изменением положения наблюдающей камеры…
— Первый вошел в здание и не двигается! Первый не двигается! — несмотря на расплывающееся изображение, оператор увидел все, что должен был увидеть…
— Ястреб-один вызывает Гнездо! — командир переключился на связь с командным центром операции, расположенным на «Колчаке». — На Первого совершено нападение, он вошел в здание и больше не двигается! Запрашиваю разрешение действовать по плану «Буран»!
— «Буран» запрещаю, повторяю — нет разрешения на «Буран»! Выйти в исходную точку для атаки, продолжать наблюдение, идентифицировать угрозу!
Черный вертолет коршуном стремительно падал на расплывающийся в мареве город…

Бейрут, двор дома

И все-таки им удалось меня перехитрить, признаю. Я ожидал нападения в подъезде — узкое пространство, некуда скрыться, да и народ не видит. Но они поступили хитрее…
Фургон их я срисовал сразу — большой, длиннобазный, с высокой крышей черный фургон с эмблемами дорогой службы монтажа кондиционеров стоял на придомовой стоянке, резко выделяясь среди приземистых, обтекаемых легковых машин. Двигатель был выключен, на водительском месте никого не было — но это ничего не значило. Я точно знал — это они. Кто-то в кузове, благо между кузовом и водительским местом на этой модели фургонов нет никаких перегородок, еще два-три, а может, и человек пять поджидают меня в подъезде. Подъезд — смертельная ловушка для неопытного человека, но если человек опытен, вооружен и предупрежден об опасности, то подъезд становится ловушкой уже для тех, кто эту ловушку организовал. Мысленно прорепетировав выхватывание пистолета и автомата из кобур, я направился к подъезду.
И тут шею словно обожгло — будто ужалила пчела. Я махнул рукой, чтобы раздавить проклятое насекомое — и что-то оказалось у меня в руке. Что-то твердое, колющееся…
Что со мной?! 
Это было не насекомое. Это был муляж пчелы, сделанной из акрила. Внутри был миниатюрный резервуар и острая полая игла, через которую впрыскивалось содержимое резервуара. Что было в резервуаре — лучше и не спрашивать. Такие штуки нам показывали при обучении. Так называемые «блоуджекторы» — длинные трубки наподобие тех, какими пользуются индейцы в непроходимых джунглях. Обычно такие трубки маскируют под трость, и с их помощью можно бесшумно «выключить» человека с расстояния до тридцати метров…
Голова уже кружилась, стоянка плыла в тумане. Четкие силуэты стоящих на ней машин плавились от жары, превращались в бесформенные разноцветные пятна…
Надо идти… 
Карфентанил! Синтетический опиат, используемый западными разведслужбами в таких случаях. Мы использовали природный опиат — он слабее по своему действию, но его сложнее впоследствии обнаружить при анализе крови, а британцы и американцы предпочитали более мощный синтетический опиат. Дозу нужно было подбирать очень осторожно — иначе вместо тепленького и ничего не соображающего «клиента» вы рисковали получить труп клиента, загнувшегося от остановки дыхания. Дозу надо было подбирать очень осторожно…
Шаркая ногами, не обращая внимания на то, что происходит за спиной, пошатываясь, как пьяный, я шел к двери — а она все не приближалась… 
Как ослабить действие карфентанила — этому же нас учили… При попадании в кровь карфентанила нужно немедленно сделать инъекцию налоксона — препарата, ослабляющего действие опиатов. Его у меня нет. Если нет — нужен эпилнефрин…
Адреналин! 
Природный эпилнефрин, он же адреналин, — он может быть выработан самим организмом! Даже если у тебя нет аптечки со спецпрепаратами — эпилнефрин ты можешь получить сам, нужно лишь почувствовать страх. Почувствовать страх…
Ну же, почувствуй страх… 
Оглянулся — двое, казавшиеся лишь темными, расплывающимися в ослепительном свете солнечного дня силуэтами, неспешно шли ко мне. Все просто — они уже думают, что победили. Нужно лишь схватить что-то невнятно бормочущего клиента с двух сторон и отвести в фургон. Никто даже не подумает, что на его глазах происходит похищение…
Сволочи… 
Я оглянулся — с удивлением увидел, что дверь подъезда, причем не запертая на кодовый замок, открытая — она совсем рядом. Оставалось совсем немного. Я сделал усилие, двинулся вперед, неуклюже запнулся об порог — и провалился в черный прямоугольник двери…

Борт вертолета «Ястреб-59», позывной Ястреб-1

— Угроза идентифицирована! Фургон темного цвета стоит на стоянке у дома Первого! Четыре объекта, по крайней мере один вооруженный! Агрессоры — один и два идут к дому, Агрессор-три занял позицию в двадцати метрах от фургона с оружием, Агрессор-четыре стоит у фургона и не двигается!
— Принял, бортстрелкам — доклад!
— Стрелок-один, цель наблюдаю, готов поразить! — Один из стрелков поймал фургон в перекрестье прицела крупнокалиберной снайперской винтовки, затем перевел прицел на идущих к зданию людей. Те, кто сейчас неспешно шел к зданию, и не подозревали, сколь тонка грань, отделяющая их сейчас от смерти…
— Стрелок-два, цель не наблюдаю!
— Стрелок-один, огонь только по команде!
— Есть!
Фигурки Агрессоров казались светлыми человеческими фигурками в полпальца размером на более темном фоне. Фургон на экране словно пылал, раскаленный добела — он был покрашен в черный цвет и на солнце сильно раскалился, что давало соответствующий тепловой фон на экране термовизора. Это же не давало возможности просканировать фургон термовизором и определить, есть ли в нем кто-нибудь еще.
Командир глянул направо, затем налево — совершенно бессмысленные действия, он просто не знал, что делать. Вспомнил непреходящую мудрость учебки: «Если не знаешь, что делать, — запроси штаб», переключился на канал связи со штабом операции…
— Ястреб-один вызывает Гнездо! Угроза идентифицирована, четыре Агрессора. Агрессоры — один и два приближаются к зданию, где находится Первый! Первый не двигается. Запрашиваю разрешение уничтожить Агрессоров! Если они возьмут Первого — задача усложнится!
— Ястреб-один, работать запрещаю, огонь только по команде! Продолжать наблюдение!
— Чтобы их всех… — недобро выругался командир. Он не знал, кто именно скрывается под псевдонимом «Первый», но он знал, что это — свой, а Агрессоры — чужие. Этого было достаточно. Сидеть же в паре сотен метров над землей и не иметь возможности помочь своему было для него невыносимым…

Отделение «А» Бейрут, двор дома

Задание выглядело не слишком сложным. Всего-то тихо изъять человека и привезти его в обусловленное место. Оно могло бы относиться к категории простых — если бы не чрезвычайная опасность объекта, о которой предупредила местная резидентура. Офицер русского военно-морского спецназа, безусловно вооруженный. Война между британскими САС и СБС, «просвещенными мореходами» и русскими выскочками, возомнившими себя хозяевами моря, велась уже несколько десятков лет. Прямое столкновение флотов двух великих империй привело бы к катастрофическим результатам — но война между ними шла, и была она тайной, грязной и подлой. Баталии разворачивались в толще воды, где схватывались друг с другом не на жизнь, а на смерть тени в черных водолазных костюмах и с баллонами за спиной. Война велась и на берегу — где неизвестный снайпер вполне мог убить подающего большие надежды капитана, где на днище вошедшего в порт корабля, не прикрытого противодиверсионными силами, могла появиться магнитная мина. Война призраков, ни одного из которых не удалось захватить живым — ни русским, ни британцам. Предстоящая операция должна была стать всего лишь одним коротким актом в этой жестокой и кровавой драме…
Достать фургон службы доставки кондиционеров было просто — его угнали ночью со стоянки компании, занимающейся установкой и обслуживанием кондиционеров и прочей холодильной техники. На нем была установлена самая простейшая, без спутникового позиционирования сигнализация — ее обошли за тридцать секунд. Компания, устанавливавшая кондиционеры, просто не могла предположить, что ее машина кому-то понадобится. На фургоне сменили номера — на всякий случай, полиция в городе все-таки не дремала. Той же ночью фургон перегнали к дому, где однозначно должен был появиться объект, и оставили на стоянке, как мобильный штаб.
Немного сложнее было с наблюдателями. Нужно было несколько наблюдателей, способных заранее предупредить боевую группу о том, что к ним приближается объект. Притом, если эти наблюдатели будут ничем не заняты, будут просто «пастись» на одном месте — вне сомнения, это привлечет к ним ненужное внимание. Вопрос тоже решили просто — у одного из торговцев позаимствовали тележку для торговли, купив за две цены и тележку, и то, что в ней находилось, еще один наблюдатель по липовым документам устроился «на подработку» уборщиком в предприятие быстрого питания, еще один — купив подержанный «Полароид», устроился на лавочке в качестве уличного фотографа…
Боевая группа состояла из четырех человек — один патруль, стандартная для боевых операций минимальная боевая группа. Распределение обязанностей в патруле было такое — один должен был подстрелить объект, когда он появится в поле зрения, из модифицированной пневматической винтовки, какую используют зоологи для отлова животных. Еще двое должны были забрать потерявший сознание объект и доставить его к фургону — у одного из них был пистолет калибра .22 с глушителем, еще у одного — пневматический пистолет с таким же, смазанным опиатом дротиком. Последний должен был находиться у машины и выполнять роль водителя, а также общего прикрытия — на этот случай в машине лежала мощная автоматическая винтовка с оптическим прицелом. На всех были легкие кевларовые бронежилеты скрытого ношения, способные выдержать удар любой пистолетной пули…
На удивление, объект появился весьма быстро — в случае необходимости они должны были ждать три дня, в фургоне имелось все необходимое, включая запасы еды, воды и даже биотуалет. Наблюдатели должны были меняться — их присылала резидентура, а вот боевой группе двигаться с места было нельзя. Но объект появился спустя всего несколько часов с тех пор, как они встали на позицию…
Группа как раз собиралась перекусить — у них в фургоне была даже поставлена электроплитка, а какой британский солдат откажется от чашки чая, когда рация в нагрудном кармане старшего (в целях безопасности внешний ее вид полностью соответствовал мобильному телефону) противно зазудела, завибрировала. Боевики Отделения «А» переглянулись, затем старший достал рацию…
— На связи, — спокойно сказал он. Никаких позывных, ничего больше на этой волне никого не было.
— Вижу объект. Белый летний пиджак, белые брюки, серая рубашка. Идет по набережной, направляется в сторону дома. РВП — около пяти минут…
— Вас понял…
Старший оглядел всех. Все они — Том, Дамиан, Джон — со всеми он начинал еще в Ольстере, прошел жестокую школу Северной Ирландии, а потом и Северной Индии. Каждого из них он знал лучше, чем самого себя, и с каждым, не задумываясь, пошел бы на самое опасное задание…
— Он идет. Белый костюм, серая рубашка… — Старшему что-то не нравилось, но он не мог понять что. Было какое-то предчувствие — но оно никак не хотело оформляться в ясную и четкую мысль…
Дамиан, штатный снайпер группы, свою сотую пораженную цель записавший на свой счет под Пешаваром, мрачно усмехнулся, поднял выглядящее игрушечным пневматическое ружье…
— Пора сказать русскому последний привет, ребята…
— Эй, Дама, ты так круто выглядишь вместе со своей новой снайперской винтовкой, — ехидно промолвил Джон, — тебя бы сейчас сфотографировать и повесить твой портрет на витрину детского универмага…
— Завидуешь? — не остался в долгу Дама. — По крайней мере, от вида моей рожи покупатели не будут разбегаться, не то, что от твоей…
— Покажи нам свой самый дальний выстрел, Дама… — не остался в стороне и Том…
— Достаточно, — обрубил Старший, которого звали Питером. — Стебаться будете в пабе после того, как вернемся. Дама, твой выход. Остальным — залечь и тихо. Работаем только по команде Дамы…
Капрал Дамиан Монтгомери, подхватив свое оружие, исчез на улице, позицию он выбрал с самого начала, за мусорными баками. Остальные залегли в фургоне на пол — если русский увидит их через стекла фургона до времени, наступит настоящая катастрофа. Медленно, вязко одна за другой текли секунды, на откидном столике остывал чай…
— Есть! — Голос Дамы в наушниках вбросил в вены трем скорчившимся на полу фургона мужчинам ударную дозу адреналина. — Цель поражена! Он идет к дому, пошатывается. Крепкий малый…
Похоже, немного ошиблись с дозой — боялись насмерть подстрелить, а получилось — не хватило… 
— Пошли! — резко скомандовал Старший…
С лязгом прокатившись по направляющим, отъехала в сторону широкая сдвижная дверь фургона — и на раскаленный асфальт почти одновременно ступили все трое — Том, Джон и он, капитан Питер Прайс. Старший. Все дальнейшие действия были отработаны долгими тренировками — Джон остался у водительской двери машины, готовый в любой момент открыть ее и выхватить винтовку. Том и Питер спокойно направились вперед, преследуя ковыляющего впереди русского. То, что русский подстрелен, было видно хотя бы по его походке — никакой опасности в таком состоянии он представлять не мог. В крайнем случае, можно будет прострелить ему запястья — береженого Бог бережет, а говорить он сможет и без запястий, ведь верно?
И тут капитан Прайс остановился — резко, словно наткнулся на невидимую стену. Где-то рядом была опасность. Смертельная! Те, кто прошел Ирландию и Индию, не видели опасность — они ее чувствовали. В той же Северной Ирландии — где стреляли из-за угла, взрывали, убивали — опасность могла быть всюду, и те, кто там выживал, выживали не потому, что видели. Они чувствовали — чувствовали лежащее в припаркованной у тротуара машине взрывное устройство, чувствовали притаившегося на крыше здания снайпера, чувствовали скрывающегося за хлипкой дверью автоматчика-фанатика — только так можно было опередить противника и выжить…
— Что? — Том тоже остановился, недоуменно взглянул на командира. Русский, ковыляя и спотыкаясь, уходил, он был уже у самой двери, хотя даже со стороны было видно, как тяжело ему дается каждый шаг.
Старший огляделся, стараясь понять, что его встревожило. Если бы он задрал голову к небу и как следует огляделся — скорее всего он бы заметил замерший в воздухе вертолет, с которого снайпер спецгруппы ВМФ уже держал их на прицеле. Но в Ирландии опасность не грозила с неба — и он искал опасность там, где и привык — за бликующими стеклами, за углом ближайшего дома, за припаркованными машинами. Искал — и не находил…
— Пошли… — отрубил он, стыдясь себя самого за то, что испугался на ровном месте. — Нервы сдают…
Перед самым подъездом капитан Прайс чуть притормозил, пропуская вперед Томаса с его «снотворной пневматикой»…
И тут они допустили ошибку… Когда человек входит в темный подъезд днем, а на улице ослепительно сияет солнце, даже подготовленному человеку нужна пара секунд для того, чтобы его глаза адаптировались, перешли с режима «избыток света» в режим «недостаток света». Когда они планировали операцию, они и не предполагали, что русский после того, как Дама угостит его снотворным, пройдет так далеко, что брать его придется в подъезде. И эта ошибка стала роковой для операции — и для них самих… 
В подъезд мог одновременно пройти только один человек. Первым пошел Том, держа наготове пневматику на случай, если русский еще не отключился окончательно и ему надо добавить. Вторым, сжимая в опущенной руке бесшумный пистолет, в подъезд вошел Прайс. В подъезде было прохладно, тихо, темно — перед глазами на мгновение словно повисло слепящее облако. Так всегда бывает, когда с яркого света входишь в темное помещение. Капитан САС Питер Прайс моргнул, прогоняя облако, услышал, как предупреждающе крикнул что-то Томас, но сделать уже ничего не успел. Сразу несколько автоматных пуль пробили легкий бронежилет британского спецназовца и буквально перерезали его пополам…

Борт вертолета «Ястреб-59», позывной Ястреб-1

— Агрессор-один и Агрессор-два вошли в здание… — Оператор термовизора нацелил чувствительную линзу своего прибора на дверь. Аппарат был настолько мощным, что кое-что позволял видеть и в помещениях сквозь стены…
Командир решил действовать — даже в отсутствие приказа.
— Внимание! Как только Агрессор-один и Агрессор-два появятся на улице — быть готовым к открытию огня на поражение…
И черт с ними, с этими штабными. Мать их!!! 
— Агрессор-один упал! Агрессор-два упал! — внезапно взорвался криком эфир. — Первый двигается. Повторяю — Первый двигается!
Командир буквально впился глазами в дисплей перед ним. Видно было плохо, стена экранировала большую часть сигнала, но и того, что было видно через стену, было достаточно. Те, кто вошел несколько секунд назад в подъезд, сломанными куклами лежали у самого входа и не шевелились.
— Черт, молодец… — не сдержался командир. — Стрелку-один взять на прицел автомобиль Агрессоров! Огонь по команде!
— Агрессор-три начал движение к машине! У Агрессора-четыре оружие!
— Внимание, Гнездо! Первый ведет бой, Агрессоры — один и два нейтрализованы! Агрессор-четыре ведет огонь по зданию! Запрашиваю разрешения открыть огонь и уничтожить оставшихся Агрессоров!
— Отрицательно, продолжать наблюдение!
Да что за… 
— Господин майор, тот, что стреляет, у меня на прицеле! — четко доложил Стрелок-один. — Готов поразить цель.
— Отставить, продолжать наблюдение!
Бойцам, занявшим позиции в вертолете, оставалось только следить за разворачивающейся внизу драмой. Точно такая же картинка, с несколькими секундами задержки, передавалась через спутник в Гнездо — на «Колчак».
— Внимание, Ястреб-один! Ястреб-два в воздухе, направляется в вашу сторону! Приказываю в случае, если Агрессор-четыре подойдет с оружием вплотную к подъезду — уничтожить Агрессоров — три и четыре!
Наконец-то… 
— Внимание, Стрелок-один, огонь на поражение по Агрессору-четыре по моей команде!
— Есть!
Перекрестье прицела замерло на укрывающемся за крылом машины стрелке с автоматической винтовкой. Хотя до цели было несколько сотен метров — но если поступит приказ, то его не спасет ничто, даже то, что он укрывается за машиной…
— Внимание, Агрессор-три в машине. Агрессор-четыре прекратил огонь и находится в машине. Машина движется!
— Подтверждаю, машина Агрессоров начала движение! — доложил и Стрелок-один.
— Внимание, Гнездо! Агрессоры — три и четыре пытаются скрыться на машине. Направление движения северо-северо-восток. Преследую машину. Запрашиваю приказ на дальнейшие действия. Готов поразить цель.
Приказа пришлось ждать долго, почти минуту. За это время машина уже успела выехать с придомовой территории и влиться в поток машин, идущих из центра города. Один из снайперов, на сей раз Стрелок-два, держал машину на прицеле. Оружие, находившееся в его руках, позволяло точно поразить движущуюся машину, почти не подвергая риску те, что едут рядом…
— Внимание, Ястреб-один! Подняться на «эшелон-один», продолжать преследование машины. Огонь не открывать, докладывать о местонахождении машины каждые пять минут. В случае, если Агрессоры покинут машину, вести Агрессоров, пока сможете.
— Вас понял!

Бейрут, подъезд дома

Почувствуй страх…  
Это не так-то просто, как кажется. Годами нам внушали, что страх — нечто чуждое для нас, наконечника копья Империи, от разящего удара которого не спрятаться нигде. А сейчас я должен был почувствовать этот проклятый страх — для того, чтобы выжить и выполнить задание…
Почувствуй страх… 
Как ни странно — но именно падение с размаху на покрытый дорогущим итальянским мрамором пол на какое-то мгновение привело меня в чувство — а большего и не было нужно. Повернувшись, я выхватил из кобуры автомат — и нажал на спуск как раз в тот самый момент, когда светлый прямоугольник двери заслонили черные силуэты вошедших за мной в подъезд людей…
Стрелять прицельно я не мог — просто не мог прицелиться. Да и целиться смысла не было — в узком тамбуре, ведущем в холл, промахнуться было просто невозможно. Я просто поднял автомат и нажал на спуск, перерезая едва видимые, расплывающиеся силуэты длинной, на весь магазин автоматной очередью…
Отдачей больно ударило в руку, боль прострелила мозг, оглушительный грохот врезал по ушам, разорвал тишину подъезда. В голове словно бил набатом колокол — но в то же время туман немного прояснился и я уже кое-что видел. Похитители — им оставалось пройти до меня метра два — ничком лежали на мраморном полу, под одним из них медленно расплывалась темная лужа. Остро и кисло пахло порохом и кровью…
Теперь уходить… 
Я перекатился — для того, чтобы не лежать прямо напротив открытой двери, — и вовремя! Через секунду как раз на том месте, где я лежал, пули одна за другой стали выбивать мраморную крошку из пола, с противным визгом рикошетируя…
Черт… 
Перезарядить автомат в таком состоянии было для меня непосильной задачей — руки почти не гнулись, пальцы слушались не больше, чем разваренные баварские сосиски. Выпустив из рук разряженный автомат, я медленно и неуверенно достал пистолет из кобуры — не удержал, и он упал на пол, внушительно звякнув сталью. Нашарил на полу пистолет — почти вслепую, непослушные пальцы привычно обхватили рубчатую рукоять. Пусть подходят, суки…

Ближнее Подмосковье
Ночь на 29 июня 1992 года
Город не спал…

Несмотря на то что часы показывали уже несколько минут нового дня, этот город никогда не спал. Он работал двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. Жизнь в этом городе не замирала никогда — ибо даже минута простоя оборачивалась даже не тысячами — десятками и сотнями тысяч убытка. Поэтому город никогда не спал…
Этот город был построен всего три с лишним десятка лет назад, и в нем было всего несколько десятков постоянных жителей — несмотря на то что площадь его равнялась уже двадцати с лишним квадратным километрам и из года в год росла. Численность временных жителей этого города зашкаливала хорошо за сто тысяч человек. Располагался он всего в пятнадцати километрах от мегаполиса под названием Москва, и даже название у него было созвучное — «Москва-100».
Город этот не был городом в обычном понимании этого слова — хотя для удобства и числился по градостроительному реестру как город. Это был самый крупный логистический центр в Центральной России и один из крупнейших в мире. К нему была протянута двенадцатиполосная — по шесть полос в каждую сторону — бетонная автострада отличного качества, прямо связанная с четвертым транспортным кольцом Москвы, линия для скоростных поездов, ходящих на все вокзалы Москвы, здесь был большой речной порт и аэродром, способный принимать все типы транспортных и пассажирских самолетов. Здесь же были все виды складских и гостиничных помещений — земля со всеми коммуникациями готовилась за счет казны и продавалась купцам, желающим здесь работать, по себестоимости. Но самое главное, что здесь было, — здесь был перевалочный пункт стратегической (с шестиметровой колеей) железной дороги Берлин — Владивосток. Одновременно здесь могли грузиться и разгружаться до пятидесяти стратегических составов, каждый из которых нес столько же груза, сколько средних размеров корабль…
Сегодня же относительно спокойная ночная жизнь этого мегаполиса была нарушена…
Вообще-то она была нарушена еще днем, когда на терминал стратегической дороги подъехали несколько офицеров жандармерии. Приехали они на двух армейских внедорожниках «Егерь», простых, дубовых и надежных. Двое сразу прошли на терминал, остальные поднялись в кабинет начальника терминала…
Еще через час прибыла охрана — около тридцати человек, на таких же внедорожниках, рядком вставших у основательного, красного кирпича, многоэтажного здания, где сидело руководство терминала. Еще одна машина остановилась около четвертых въездных ворот на территорию терминала — они считались запасными и использовались только в редких случаях, когда не хватало пропускной способности трех основных. Одновременно начальник терминала дал команду в течение часа освободить под погрузку пути с первого по шестой и начать формирование шести больших составов…
Составы формировались тоже странно — понимающий в этом деле человек немало удивился бы. Обычно составы шли либо грузовые, либо пассажирские. В пассажирских один к другому цепляли вагоны разного класса — существовали вагоны первого, второго и третьего класса. Третий класс — три этажа, простые четырехместные купе, один на весь состав вагон-ресторан. Второй — двухместные купе, три этажа. Наконец первый — два этажа, в каждом двухместном купе две комнаты и трехметровой высоты потолки. К вагонам первого класса, стоящим в составе отдельно, цеплялся дополнительно вагон-ресторан и багажный вагон. Грузовые стратегические составы были самыми обычными — вагоны отличались только циклопическими размерами и некоторыми сложностями при погрузке. Например, вагоны для перевозки транспортных средств загружались машинами в три этажа, а машины стояли не вдоль движения, а поперек…
Тут же были сложности. Во-первых, нужны были пассажирские вагоны третьего класса — и только третьего. Второй и тем более первый нужен не был — а где взять столько? Подвижной состав ведь не простаивает без дела, простой состава, да тем более такого — тоже деньги. С сортировочной горки позвонили начальнику терминала, и тот, про себя ругаясь последними словами, приказал расформировать два уже почти сформированных на завтра пассажирских состава. По голове за это не погладят, скорее подзатыльник получишь, но лежащий в кабинете приказ двусмысленного толкования не допускал.
Еще большая проблема была с грузовыми платформами — нужно было включить в состав платформы для тяжелой техники, причем закрытые. Такого количества специализированного состава на терминале просто не было, о чем начальник терминала и не преминул сообщить сидевшим в его кабинете офицерам. Немного посовещавшись, приняли компромиссное решение — взять столько платформ, сколько есть, а остальную технику погрузить на обычные автовозы и закрыть их съемными панелями. Такой подвижной состав имелся на станции во множестве — ибо Империя получала большое количество автомобилей из Германии и Японии, а внедорожниками собственного производства торговала по всему миру. Перевозка автомобилей по стратегической железной дороге по цене была хоть и выше морской, но по скорости доставки превосходила чуть ли не на порядок. Все купцы — и русские, и германские, и японские — считать умели хорошо и омертвлять деньги в товаре, плывущем морем со скоростью беременной черепахи, совсем не хотели. Начальник терминала позвонил на горку, отдал приказ — и работяги, ругаясь последними словами, начали подгонять громадные зарешеченные платформы к уже готовым пассажирским вагонам. Последними к составам подогнали обычные крытые грузовые платформы — самые распространенные на дороге, их всегда было в достатке…
Формирование составов удалось завершить только к вечеру. Долго — но оно и понятно, срочно сформировать большой железнодорожный состав не так-то просто, особенно если для его формирования надо расформировывать другие. Несколько исполинских спаренных электровозов — пол кабины электровоза находился на уровне пяти метров над землей — подтащили сформированные составы к пунктам загрузки и замерли. На время — до особого распоряжения. Пункты загрузки, кстати, здесь представляли собой настоящие произведения искусства, грузить можно было одновременно на три уровня, причем почти без вмешательства человека.
Никто и не знал, что дата погрузки будет зависеть от… облачности на небе. При низко висящей облачности бессильными оказывались и американские и британские системы спутникового слежения. В этот раз погода играла на стороне русских — весь день над Москвой и областью висела, низкая, серая, мрачная пелена, порой прорывающаяся мелким моросным дождем. Именно то, что нужно…
Ровно в двенадцать ноль-ноль офицер, дежуривший на четвертых воротах вместе с гражданской охраной, встал со стула, подошел к окну, вгляделся в непроницаемый сумрак. Не видно ни зги — как раз про такую погоду. В самый раз. Прослушав то, что ему говорят через наушник — наушник был самой последней модели, полупрозрачный, скрытого ношения, вставляемый прямо в ухо, офицер наклонился к висевшей на плече рации, коротко ответил «есть», повернулся к охранникам…
— Открывайте ворота…
— Не имеем права! — Мордатый отставник, старший охранного наряда, поправил на плече ремень штурмкарабина. — Согласно уставу караульной службы…
— Ты мне еще будешь за устав рассказывать, салага, — недобро усмехнулся офицер, — открывай! Если нет — звони на терминал, только не факт, что ты после этого тут работать останешься…
Еще через несколько минут на фоне обычных ночных звуков начал нарастать один, заглушающий все остальные — к терминалу шла колонна. Впереди, не зажигая фар, шли несколько колесных боевых машин поддержки, за ними в плотном строю, всего с трехметровой дистанцией между машинами, в несколько рядов шли легкие колесные боевые машины — те же «Егеря», но какие-то с легким бронированием, какие-то открытые с дугами безопасности — и все с вооружением. Самым разнообразным — крупнокалиберные пулеметы, автоматические станковые гранатометы, безоткатные орудия, автоматические минометы. Пока все оружие было либо опломбировано во избежание неприятностей, либо и вовсе снято.
— Это что… Война, что ли, начинается? — простодушно полюбопытствовал один из охранников на воротах.
— Пока нет… — задумчиво промолвил офицер, — пока…

Как и всегда в армии, на погрузку заходили быстро, шумно, часто бестолково. Офицеры быстро строили своих солдат повзводно и поротно, построив — получали номер вагона и в порядке очереди заводили личный состав на погрузку в вагоны. Кому-то не повезло — их запрягли загонять в автовозы машины, крепить их там и перегружать прибывшие вместе с колонной ящики с боеприпасами и снаряжением в грузовые вагоны. Работа спорилась, вагоны грузились, техника занимала положенные ей на платформах места, приглушенный шум и крики офицеров, частенько матерные, сливались в один сплошной, давящий на уши гул.
Чуть в стороне от места погрузки остановился внедорожник, шедший в колонне последним. Из него вышли двое офицеров — один высокий и худой, усатый, с погонами полковника, второй полная его противоположность — невысокий, но крепкий, почти квадратный. Оба они синхронно достали сигареты, полковник чиркнул зажигалкой. Немного помолчали, затягиваясь крепким сладковатым дымком.
— Хреново…
— Что хреново? — не понял майор. — Нормально выдвинулись, я по часам засекал. Норматив перекрыт.
— Да я не об этом, — досадливо проговорил полковник, — всё это хреново. Ночь, поезд… Какая-то подлянка затевается, чувствую.
— Задача поставлена, — пожал плечами майор, бросил на землю едва начатую сигарету. — Не нам ее обсуждать.
— Оно так. — Полковник помолчал несколько секунд, будто думая, что сказать. — Самому бы с вами поехать, да запрещено… Значит, так, майор Ковалев!
Тот, кого назвали майором Ковалевым, неуловимо подтянулся, хотя и не принял уставную стойку «смирно». Все офицеры хорошо понимали, где болтовня, а где…
— По прибытии немедленно связаться со мной лично и доложить — и по прибытии в Казань, и дальше. Сухпая достаточно взяли?
— На двадцать суток, как и приказано.
— Боекомплект?
— По пять на бойца.
Приказ по пять боекомплектов на бойца не предусматривал — но эти офицеры привыкли думать своей головой. Боеприпасов лишних не бывает… 
— Значит, так. Из поезда выходят только офицеры, и то особо не высовывайтесь. Солдатня пусть носа не кажет, даже шторы на окнах пусть закроют. Главное — не светиться. Если что… по обстановке, ты знаешь.
— Есть!
— С нами Бог!
— С нами Бог, за нами Россия! — четко и громко отозвался майор так, что кое-кто оторвался от погрузочно-разгрузочных работ.
— С Богом, мужики… — совершенно не по-уставному проговорил полковник. Резко и красиво, как в парадном строю, повернулся и пошел прочь к машине. Не оглядываясь, чтобы не накликать беду…

Помимо прочего, на территории терминала были и гостиницы — те, кто приезжал с железнодорожными составами, иногда оставались на пару дней и не хотели ехать в Москву. Для них было построено три гостиницы, по-модному называвшихся отелями, а один — гастхаусом, по-немецки. Самый шикарный и новый из них назывался «Империал» и представлял собой облицованную стеклом двадцатипятиэтажную башню. День назад поездом из Берлина приехал некий господин, представившийся газетным репортером и спросивший номер на самом верху, на двадцать пятом этаже. Портье удивился — в окрестностях не было ничего такого, на что было бы интересно взглянуть, и люди обычно спрашивали номера пониже, и когда не хватало нижних — уже селились на верхних этажах. Но господин настаивал — и портье, недоуменно пожав плечами, выдал ему ключ от угловой комнаты. Господин заплатил за четыре ночи…
Но спать ночью он не собирался. На этаже почти половина комнат пустовала и все постояльцы уже легли спать — а он, приоткрыв окно, сосредоточенно наблюдал через профессиональный фотоаппарат с большим объективом и инфракрасной насадкой на нем погрузку техники и бойцов на эшелоны. Он делал снимки — их было уже более двухсот, пытался считать технику и личный состав, делал записи в лежащем под рукой блокноте. Свет в номере не горел, а к самой двери постоялец, поднатужившись, подтащил шкаф. Он не боялся жандармов, никто не знал о том, чем он сейчас занимается, да и особо противозаконного он ничего не делал. Ну, снимает ночную жизнь станции — и снимает…
Под утро, когда влекомые сцепками из трех тяжелых электровозов каждый составы один за другим покинули станцию, британец включил ноутбук. Шифрованное сообщение — оно выглядело как обычное деловое письмо — он отправил в числе обычной переписки, фотографии скинул на жесткий диск ноутбука и зашифровал, наложив поверх них другое изображение. Теперь для того чтобы найти искомые фотографии, нужно будет точно знать, что искать. Такие, как он, пересекали границу ежедневно десятками тысяч, и проверить, что хранится в ноутбуке у каждого, было физически невозможно. Выключив ноутбук, он на всякий случай достал карту памяти из фотоаппарата и сжег ее в пепельнице. Потом пошел спать — дело было сделано…

Через несколько секунд после того, как электронная почта была отправлена, электронное письмо британца попало в паутину сразу двух систем глобального электронного шпионажа. Британо-американской «Эшелон» скоро исполнялось уже двадцать лет, германо-российской «Невод» не было и десяти. Но за счет того, что на обеспечении «Невода» стояло более мощное оборудование, а программу анализа разрабатывали лучшие в мире российские математики и программисты, «Невод» был технически более совершенен, чем «Эшелон».
Вся система «Невод» была построена на группировке спутников двойного назначения — часть информации они перехватывали легально, часть — нелегально. Все ключевые узлы Интернета, особенно те, через которые передавалась электронная почта, тоже были под постоянным контролем.
И если технически «Невод» уступал «Эшелону» — десять спутников вместо восемнадцати, — то по возможностям и скорости поиска значительно его превосходил…
Все море информации, попадавшее в «Невод», пропускалось через тройную систему фильтров. Первый — контекстный фильтр — задерживал все виды информации, где встречались ключевые слова — например, «бомба», «героин», «взорвать». Также электронные письма анализировались на предмет соответствия количества знаков и размера файла. Слишком большой размер файла при малом количестве знаков мог свидетельствовать о том, что в письме есть миниатюрное изображение, в котором содержится зашифрованная информация или какое-то другое зашифрованное послание. Также останавливались и передавались на дешифровку все зашифрованные письма — коммерческие шифровальные системы давно были взломаны и трудностей не представляли, с военными и дипломатическими шифрами других государств приходилось повозиться…
Второй фильтр — логико-эвристический поиск. Система анализировала, в каком контексте употреблено было «слово-триггер», осознавала информацию и пыталась понять — представляет она собой ценность для разведслужб или нет. Фактически это была примитивная система искусственного интеллекта.
Третий фильтр — письма, отмеченные логико-эвристическим фильтром как подозрительные, читались уже людьми — которые и принимали окончательное решение.
Наряду с ограничением прав и свобод наличие глобального контроля за Интернетом имело и свои положительные стороны — так, например, «Невод» автоматически распознавал и удалял из сети и из поступавших на анализ писем вирусы и другие вредоносные программы. Делалось это для обеспечения безопасности самого «Невода» — но польза от такой вот бесплатной чистки была всем.
Через три минуты письмо британца попало на «Невод», через четыре с небольшим его перехватил «Эшелон», в котором был только контекстный поиск. Обе системы еще на первом фильтре приняли решение по этому письму — «интереса не представляет»…

Бейрут, армянский квартал
Подземная стоянка
28 июня 1992 года

— Черт. Черт, черт!!! — Лейтенант САС Джон Кьюсак ударил обеими кулаками по баранке. — Сука, твою мать, как же так?! Как же так!!!
— Спокойнее! — Капрал Дамиан Монтгомери посмотрел в зеркало заднего вида, погони на первый взгляд не было. — Вон подземная стоянка, сворачивай!
Черный фургон резко, проскочив через полосу движения, свернул к въезду на подземную стоянку, противно визгнули тормоза. Сзади протестующе загудели, засигналили…
— Прорвемся… — Монтгомери вгляделся в шлагбаум впереди и понял, что стоянка автоматическая, расчет идет через автомат у шлагбаума. Тем лучше — никто их не запомнит…
— У тебя деньги мелкие есть?
Простой вопрос ввел Кьюсака в ступор.
— Нет…
— Что бы вы без меня делали… — задумчиво проговорил Монтгомери, вытаскивая из кармана горстку мелочи и отбирая нужные монеты. Автомат зачавкал, проглатывая одну монету за другой, из длинной прорези ниже монетоприемника выскочил чек с номером и указанием оплаченного времени стоянки — его следовало подложить под стекло, покидая машину…
— Давай вниз…
Фургон запетлял мимо длинных рядов машин, спустился на один этаж, потом на второй…
— Вон там место есть, паркуйся…
Кьюсак вел машину на автомате, перед глазами стояла только одна картина — черный проем двери, куда только что вошли его друзья, — и вспышки выстрелов в темноте, раскалывающий грохот автоматной очереди…
— Осторожнее…
Фургон втиснулся между двумя легковушками, мотор глухо забормотал на холостых…
— Ты что видел? — в упор спросил Монтгомери. Вопрос был вполне обоснованный — сам капрал Монтгомери находился в более неудобной позиции, с которой подъезд просматривался намного хуже…
— Черт… Этот русский… Он как-то дошел до подъезда, шатаясь — но дошел. Пит и Том шли за ним, Пит остановился — но потом снова пошел. Они вошли в подъезд — и почти сразу автомат заработал. Я схватил винтовку, выстрелил несколько раз… черт, как такое дерьмо вообще могло произойти….
— А вот как! — холодный тон капрала Дамиана Монтгомери заставил Кьюсака поднять глаза — и он увидел направленный на него пистолет с коротким глушителем…
— Дама… — изумленно выдавил он, — ты что, Дама…
Пистолет плюнул огнем. Потом еще раз и еще…

Капрал Дамиан Монтгомери выждал несколько секунд, потом приложил два пальца к шее своего старого сослуживца, которого он только что убил, пытаясь нащупать пульс. Пульса не было. На всякий случай Монтгомери приблизил пистолет к курчавым черным волосам лейтенанта, прикрылся ладонью, чтобы на нее не попали брызги, нажал на спуск еще два раза. Что-то горячее, липкое противно шлепнулось об ладонь. Теперь точно все.
— Прости, лейт, — спокойным тоном сказал Монтгомери, будто прощаясь со своими друзьями. — Но лучше выплывет один, чем потонут все…
Именно капрал Дамиан Монтгомери ослабил дозу снотворного в дротике вдвое, чтобы русский почувствовал себя плохо — но не вырубился окончательно и был способен защищаться. За это он уже получил сто тысяч фунтов стерлингов — вполне достаточная сумма для того, чтобы предать трех старых друзей и сослуживцев, — и сейчас намеревался получить еще столько же. В благородство британской разведки, заплатившей ему, он почему-то верил… 
Капрал бросил пистолет на пол, затем перегнулся назад, достал свою сумку. Активировал механизм взрывного устройства, которое скорее было не взрывным, а зажигательным, наполненным одной из производных напалма, установил часовую задержку. Хлопнул по карману, чтобы еще раз убедиться в наличии там документов — паспорта на имя подданного Священной римской империи Хайнца Штуке и билета на рейс авиакомпании «Люфтганза», вылетающий через час из Бейрута в Триполи. По-немецки он разговаривал свободно и вполне мог сойти за немца. Как раз в тот момент, когда самолет оторвется от земли, устройство сработает — его мощности вполне хватало, чтобы устроить в подземном гараже маленький ад и раз и навсегда уничтожить возможные улики. Полиция, конечно, до чего-то докопается, есть же эксперты, лаборатории, следствие — но на это потребуется несколько дней, а тогда будет уже поздно…
Ignis sanat… 
Это если он не опоздает на самолет. А если опоздает… то сорвется пересадка и в Триполи. Поэтому — надо поспешить…
А, еще одно… 
Капрал достал из кармана телефон, набрал номер, который помнил по памяти. Дождался, пока на той стороне ответит автоответчик…
— Все в норме… — коротко сказал он. На той стороне стоял голосовой анализатор, и поэтому представляться смысла не было, машина сама опознает звонившего…
Вот теперь — точно все. 
Капрал бросил телефон, с которого он позвонил только один раз, на пол, рядом с пистолетом. Спокойно вытер испачканную кровью руку об сиденье. Вышел из машины, захлопнул дверь и заторопился на выход. Надо было успеть поймать такси — не дай Бог на дороге до аэропорта будут пробки…
Жить капралу Монтгомери оставалось всего несколько часов. Британская разведка умела зачищать следы — да и платить еще сто тысяч фунтов стерлингов предателю смысла не было… 

Бейрут, гостиница Бристоль
28 июня 1992 года

Еще вчера Сноу начали мучить плохие предчувствия. В последнее время что-то шло не так — он не мог понять что, но что-то было не так. И в личной жизни, и в работе. И в смешанной с работой личной жизни тоже. Он видел, что чувства Мадлен (он избегал называть Юлию по имени даже в мыслях) к Воронцову искренние, что она может в любой момент сорваться с крючка, не опасаясь даже возможных последствий. А поскольку за курируемого им агента отвечал он, то и за последствия потери агента отвечал бы точно он и никто другой. Интимные отношения с агентессой — это уже грубейшее нарушение должностных инструкций, на это смотрели сквозь пальцы, но только до того момента, пока не происходило ЧП. А если ЧП произойдет — тут каждое лыко ставится в строку. Тот же Карвер, который его ненавидит, — случись провал, и он не упустит возможности вышибить его из резидентуры, а в досье такое напишет — ни одна тюрьма не примет. Сошлют в ту же Африку старшим помощником младшего агента — а это ведь не солнечный и богатый Бейрут. Там война ножей, которые всаживают в спину по самую рукоятку…
Если раньше то, что он делил Мадлен с Воронцовым, придавало свиданиям некую пикантность, остроту ощущений — то теперь, когда Сноу знал, чем занимается Воронцов, чувства были совсем другие. Британец был жизнелюбом, гурманом, повесой, при всем при том законченным подонком — но он не был хищником. Он был силен телом — но слаб духом, в нем не было стального стержня, того, что отличает мужчину от «мужчины». А Воронцов был именно хищником, настоящим волком — и каждый раз подходя к квартире Мадлен, Сноу мрачно размышлял. Возможно, Мадлен сдала его русским, а может, и еще хуже — Воронцову лично. Возможно, он откроет сегодня дверь — а за ней его уже ждут контрразведчики. Возможно, его там ждет русский — с оружием в руках. Не исключено, что сегодня ему суждено пропасть без вести — и никто, даже британская разведка не будет его в таком случае искать…
От всего этого Сноу начал выпивать. Пока только выпивать, не пить — но количество алкоголя, которое он ежедневно употреблял, уже вдвое превышало его обычную норму и продолжало расти. К работе он приступал с гудящей, чугунной головой и начал допускать небрежности в работе, а это, как известно, — первый шаг к провалу.
Сегодня Сноу почему-то показалось, что, если он придет к себе домой, там его немедленно арестуют. Возможно, потому, что в городе присутствовало отделение «А» британской САС, он передал им данные на человека, которого нужно похитить и доставить для допроса и, возможно, последующей ликвидации в укромное место. Похищение человека каралось пятнадцатью годами каторжных работ, похищение офицера в целях шпионажа — смертной казнью: Сноу хорошо знал Уголовное уложение Российской империи. Поэтому дома он решил — на всякий случай — не ночевать. Вместо этого закатился в один из самых шикарных отелей Бейрута — гостиницу «Бристоль», что располагалась на улице Верден. Там он снял номер на одну ночь, вечером пошел в работавшее до глубокой ночи при отеле кабаре — а дальнейшее уже было делом техники. Настроение было прескверным, ухаживать за дамами не хотелось — пришлось наскоро договариваться с девушками из кабаре. Благосклонность двух дам из подтанцовки на всю ночь — брюнетки и блондинки — обеспечили две сторублевые бумажки. Еще двадцать пять целковых — за шампанское и икру в номер.
Утро выдалось тяжелым — в последнее время все утренние часы были тяжелыми, но сегодняшнее не шло ни в какое сравнение с теми, что были до этого.
Настоящее мучение… В голове словно бьет колокол — у русских на церквях были колокола, часто звонившие, — вот именно такой большой колокол и звонил в голове. Каждый удар языка по бронзовому боку отзывался яркой вспышкой боли в висках. Горло пересохло настолько, что больно было даже дышать…
Держась обеими руками за гудящую голову, Сноу пошевелился на кровати — затем с трудом, покачиваясь, принял положение сидя. О том, чтобы встать на ноги, можно было пока забыть. Сначала ему показалось, что он у Мадлен. Он огляделся по сторонам — и только тогда кое-какие воспоминания прошлого дня начали медленно всплывать из глубин сознания. Лучше бы не всплывали — от этих воспоминаний Сноу начало мутить…
— Твою мать… — выругался он по-русски.
Початая бутылка виски лежала на полу рядом с кроватью, сивушный запах бил в нос. Видимо, часть он выпил, а часть пролилась на ковер в ходе вчерашней оргии. До графина с водой надо было пройти не меньше семи шагов — он стоял на туалетном столике, и Сноу отчетливо понимал — ногами он туда не дойдет…
Еще раз отчаянно оглядевшись по сторонам, Сноу понял, что на помощь ему никто не придет — дамы уже покинули номер, оставив о себе на память лишь аромат дешевых духов…
Свалившись с кровати, британец на четвереньках, стараясь держать равновесие, пополз к буфету. Расстояние в семь шагов ему удалось преодолеть за три минуты — и при этом ни разу не упасть. Держась сначала за стул, потом за стенку, Сноу смог сесть на стул и дотянуться до вожделенного графина. От первого же глотка холодной воды его замутило так, что он чуть не упал со стула на пол — но второй и последующие пошли лучше…
Подобное лечится подобным… 
Нет. Хватит. Иначе можно превратиться в еще одного русского дикаря.
Сноу поставил графин обратно на столик, осторожно держась за спинку стула, встал. Осторожно отпустил руки от спинки стула, одну за другой. Уже приемлемо — по крайней мере, можно стоять, не шатаясь и не падая… Сноу сделал шаг к кровати, потом второй — и словно земля понеслась ему навстречу…

Денег в брюках, конечно же, не было. Сноу выяснил это сразу, как только пришел в себя после падения — хорошо, что на кровать упал, а не на пол. Осталось всего лишь немного серебра — тут дамы проявили благородство, пара рублевых монет и, самое главное, — кредитные карточки. Могли бы и их украсть. Одна своя, личная, другая служебная, привязанная к счету резидентуры. Сноу прикинул баланс доходов и расходов и понял, что на личной уже вряд ли что-то осталось. А до жалованья еще… В общем, плохо.
Оставалось только придумать, как оправдать оперативной необходимостью счет из отеля с включенной туда стоимостью спиртного. Британец попытался вспомнить оперативный псевдоним какого-нибудь источника, на которого можно списать встречу в роскошном отеле инкогнито — но это вызвало лишь очередной приступ тошноты. Ничего, когда отчет будет писаться — можно будет вспомнить.
Сноу попытался натянуть брюки — и тут почувствовал, что в кармане что-то вибрирует. Он поднял перед собой брюки на вытянутых руках — и тупо уставился на них, пытаясь понять, что происходит…
Телефон. Вибровызов… 
Непослушными пальцами Сноу достал телефон — специальный, защищающий от примитивных методов прослушивания — и чуть не упустил его из рук. Трясется, зараза! Глянул на экран, на номер вызывающего абонента…
Боже…
Карвер. Номер резидентуры.
Непослушный палец со второго раза нашел кнопку ответа, раздраженный голос регионального резидента врезался в уши подобно тупому ржавому шилу…
— Сноу! Черт вас возьми!
Господи… 
— Почему, черт возьми, вы не отвечаете?!
— Сэр, я…
— Дорога на Саадият, место вам известно. Через час…
Молоточками по барабанным перепонкам больно ударили гудки отбоя. Внезапно Сноу понял, что свои брюки он по-прежнему держит перед собой на вытянутой руке…

Дорога на Саадият
Тот же день…

Место, которое назвал резидент, было действительно известно Сноу. Дорога на Саадият шла по довольно живописным местам, через каждый километр были установлены смотровые площадки для туристов. На пятой из них иногда Карвер встречался со своими людьми….
Конечно же, Сноу опоздал на встречу. Прежде всего он пятнадцать минут мужественно простоял под ледяным душем, отчаянно пытаясь прийти в себя в достаточной мере, чтобы сесть за руль. Потом какое-то время ушло на то, чтобы собрать разбросанную по всему номеру одежду. Десять минут он оплачивал номер — искал карточку, трясущимися, как в лихорадке, руками подписывал счет. Еще десять минут ушло на то, чтобы вспомнить, какая у него машина, и найти ее среди других припаркованных…
От полиции спасло его только то, что на машине был специальный пропуск консульства, пользоваться которым можно было в исключительных случаях. Права экстерриториальности он не давал — но полицейские предпочитали не связываться по мелочам с теми, у кого он был — чтобы не нарваться на выяснение отношений с консульством. Сноу старался ехать как можно внимательнее и собраннее — получалось плохо. На выезде из города его остановили — но не задержали, не имели права — просто порекомендовали иностранному подданному, явно едва удерживающему руль в руках, ехать медленно и аккуратно. Полицейский предложил даже оставить машину на посту и вызвать такси — но Сноу отказался…
В отличие от Сноу, предпочитавшего небольшой спортивный седан «БМВ», Карвер ездил на детище британского автопрома — унылом и немодном «Воскхолле». По автомобилю ужасного белого цвета его можно было вычислить в транспортном потоке очень легко — просто таких машин в Бейруте почти не было. Карверу иногда предлагали ее сменить на что-то более современное и качественное, например, тот же «БМВ». Но Карвер с кислой миной неизменно отказывался и предпочитал сохранять верность «Воскхоллу», — точно такая же машина, той же модели, цвета и года выпуска была у него на родине…

Сноу с трудом припарковал машину на площадке, рядом с ужасным «Воскхоллом» Карвера. Отстегнул ремень безопасности, выбрался из машины, пошатнулся — и чтобы не упасть, вынужден был схватиться за дверь. Поездка здоровья ему не добавила, скорее наоборот. Призвав все свои силы, стараясь шагать ровно, Сноу направился к резиденту — и уже по выражению его лица понял, что случилось что-то страшное…
— Вы опять пили, Сноу? — недобрым тоном начал резидент.
— Немного, сэр, — заставил себя улыбнуться Сноу, — для маскировки, при встрече с источником…
— От вас несет, как от винокуренной бочки, — сухо заметил Карвер. — Извольте привести себя в порядок и до завершения операции полностью воздерживаться от употребления алкоголя. Сейчас мне потребуются все силы — и вы в особенности.
— Что произошло? — свернул с опасной темы Сноу.
— Много всего, — помрачнел резидент. — Русский смог уйти…
— Как? — Сноу показалось, будто ему за шиворот сунули кусок льда. Он даже оглянулся — в голове молнией мелькнула мысль, что Воронцов где-то рядом…
— Пока мало что известно. Сработать чисто не удалось, русский открыл огонь. Двое из группы погибли, их пришлось оставить там. Русский ушел.
— Оставить там?!!
— А что предлагаете? — вызверился резидент. — Вести бой с полицией?! У русских это дело неплохо поставлено, полиция, особенно в центре, появляется максимум через пять-семь минут! Промедли минуты на две-три, ввяжись в перестрелку — и тебе уже не уйти. У них не было другого выхода. К тому же на телах нет ничего, что бы доказывало их работу на нас. Это профессионалы, Сноу!
— Да, да… — Стоянка плыла как будто в тумане, Сноу облокотился на дорожное заграждение, чтобы не упасть. — И что теперь, сэр?
— Остается запасной вариант, — улыбнулся резидент, — Мадлен…
— Мадлен?!
— Да. А в чем проблемы? Русский доверяет ей — и сам придет в ловушку. Вряд ли он придет на любовное свидание с автоматом.
— Мадлен… — Сноу отчаянно пытался подобрать слова. — Сэр… я не уверен в ней.
— Что, простите? — спокойно спросил резидент.
— Она… в общем, я не уверен, что смогу уговорить ее заманить Воронцова в ловушку…
Внезапно резидент, несмотря на то что был килограммов на сорок легче Сноу, схватил его за грудки — с неожиданной для человека такого веса и такой комплекции силой. Как следует встряхнул. Увидев выражение глаз резидента, Сноу инстинктивно отшатнулся, но резидент удержал его на месте.
— Слушай сюда… — Резидент перешел на «ты» и говорил с холодной, всепоглощающей яростью. — Пьяный сукин сын. Меня не интересует то, что ты жрешь спиртное, как русский варвар. Меня не интересует то, что ты трахаешь Мадлен. Меня не интересует то, что ты оплачиваешь свои попойки и гулянки со счета резидентуры. Меня все это не интересует. Но только до тех пор, пока выполняется работа! Если работа не выполняется — все это меня очень сильно заинтересует. И не только меня — но и Лондон. Понял?
— М… да…
— Не слышу!
— Да, сэр… — выдавил из себя Сноу.
— Тогда пошел вон! Не позднее шестнадцати ноль-ноль по местному доложишь — как и когда! — Резидент отпустил Сноу.
— Но сэр… Мне нужны еще люди… умеющие выполнять подобную работу. В одиночку я не справлюсь…
— У меня нет людей! Отделение «А» выведено из строя. Больше людей, которые могут выполнять подобную работу, нет. Попросишь у своих друзей, тех, что встают раком по пять раз в день. Ты ведь знаешь, где они сейчас?
— Да, сэр…
— Вот у них и попросишь. В конце концов, Воронцов убивал правоверных, и все они захотят с ним посчитаться. И при встрече передай нашим друзьям — пусть будут готовы. Они знают, к чему именно.
— Понял, сэр…
Резидент улыбнулся. Недобро улыбнулся, одними губами…
— Тогда прочь с моих глаз, Сноу. Пока я держу себя в руках…

В двух тысячах метров над дорогой на Саадият, раскинув длинные узкие крылья, почти бесшумно парил армейский беспилотный самолет-разведчик. Объектив видеокамеры, способной снимать с большого расстояния, и узконаправленный микрофон, способный услышать, как в нескольких километрах от него хрустит листочком жук, был нацелен точно на дорогу на Саадият, на смотровую площадку на пятом километре дороги — где в этот час стояли только две машины — старый белый «Воскхолл» и почти новый, светло-серого цвета спорт-седан «БМВ». Разговор двух людей, стоявших у ограждения смотровой площадки, был записан до последнего звука… 

Резидент британской разведки, сэр Тимоти Карвер, тяжелым взглядом проводил «БМВ», который, неуверенно тронувшись с места, встроился в поток машин на шоссе, едва не вызвав автомобильную аварию. Необходимость работать с алкоголиком и возомнившим невесть что о себе придурком Сноу вызывала у сэра Тимоти стойкое, выворачивающее наизнанку отвращение — но для задуманного ими нужен был именно такой человек. Молодой, глупый подонок с максимумом самомнения и сомнительным профессионализмом. Успокаивало только то, что скоро этого ублюдка не будет в живых…
Сэр Тимоти достал из кармана прибор, похожий на сотовый телефон — он и был сотовым телефоном, но не только, — нажал одну из кнопок. На экране тревожно замигал красный огонек. Сэр Тимоти улыбнулся…
Как он и предполагал — разговор русские записали. Каким образом — он не знал и не хотел знать. Может, этот придурок Сноу на себе микрофон притащил, неважно. Самое главное — очередная порция дезинформации ушла по назначению…
Карвер сбросил режим сканирования, набрал обычный телефонный номер, поднес аппарат к уху. Дождался ответа…
— Это библиотека?
— Извините, сэр, вы ошиблись номером, — ответил женский голос.
Карвер отключил аппарат. Очередной этап операции завершен, только что об этом он сообщил в Лондон. Пока все шло нормально, даже более чем — и вожделенная должность в Лондоне была все ближе. Но сэр Тимоти не питал никаких иллюзий в отношении своих работодателей: один провал — и идущий по пятам убийца ликвидирует его, как только что ликвидировали отделение «А». Права на ошибку в этой игре ни у кого не было.

Бейрут, окраины города
28 июня 1992 года

На въезде в город Сноу остановился у придорожной лавки, выгребая последние деньги из кармана, купил бутылку «Боржоми» — напитка, словно Богом созданного для того, чтобы лечить похмелье. Прямо тут же, только выйдя из лавки, пальцами сковырнул пробку и жадно, в один глоток выпил. Сразу полегчало, в голове будто мокрая губка прошлась, стирая с измученного мозга похмельную накипь. Еще подташнивало, но Джон Сноу уже чувствовал себя готовым к новым свершениям…
Съехав на обочину, он облокотился об руль и задумался. До шестнадцати ноль-ноль он должен был сам найти себе силовое прикрытие, но это-то как раз большой проблемы не представляло. Проблему представляло другое — он лихорадочно пытался выстроить схему разговора с Мадлен — и отчетливо понимал, что на прямое предательство Воронцова она не пойдет и сознательно в ловушку его не заманит…
Возможные варианты давления были разные. Самый примитивный — это силовой. Взять с собой какого-нибудь ублюдка, не обделенного силой, но обделенного мозгами — да хотя бы того же Мехмета, прийти к Мадлен на квартиру, силой заставить позвонить Воронцову — и устроить засаду на квартире. В мусульманских кварталах за несколько минут — если знаешь, к кому обратиться — найдется не один десяток человек, готовых на самую грязную работу. Если будет поначалу отказываться — избить, изнасиловать, пригрозить сжечь лицо кислотой или порезать бритвой — сломать женщину не проблема. Но проблемы могут быть потом…
Будет ли Мадлен способна говорить по телефону — после того, что с ней сделают — так, чтобы Воронцов не заподозрил неладное? А если они уже договорились о каком-то условном слове, внешне невинном, но означающем сигнал тревоги? Кое-кто уже недооценил Воронцова — и лежал теперь в морге, изрешеченный пулями. А ведь если Воронцов заподозрит неладное — скорее всего он придет не один. В лучшем случае с полицейскими или контрразведчиками — тогда по совокупности не миновать виселицы. В худшем — приведет своих друзей из спецназа военно-морского флота и возьмет квартиру штурмом. Тогда виселица будет казаться избавлением…
Силовой вариант отпадает…
Нажать на «биографический рычаг»? В конце концов, по ней камера смертников плачет за участие в террористической деятельности. А сработает ли это? В конце концов, у ее отца хватит денег на самых лучших адвокатов — а в истории Империи были самые невероятные оправдательные приговоры. Несмотря на то что российскую империю в западной прессе представляли империей зла — Сноу знал реальную ситуацию и понимал, что российский суд присяжных ничем не отличается от британского. Тем более — дело было давно, непосредственно в совершении теракта она не участвовала, да и сам теракт не состоялся, присяжные на нее только посмотрят — и вообще усомнятся в обвинении. Всякое может быть. Кроме того — Сноу инстинктивно чувствовал, что и это не пройдет. Изначально Мадлен работала не только и не столько из-за страха — она работала на британцев, искренне ненавидя власть и карательный аппарат Империи, отправивший на виселицу ее любимого человека. А сейчас — клин клином вышибают — любимый человек у нее был совершенно другой…
Рассказать все про Воронцова? Что ее любимый на самом деле является исполнителем смертных приговоров неугодных режиму, тайно вынесенных где-то наверху? Что его руки по локоть в крови? Тогда последствия вообще могут быть непредсказуемыми — Мадлен может и простить его, а может и сама застрелить, своими руками и прямо с ходу, не дав Сноу даже поговорить с ним. Так тоже нельзя — когда ситуация идет вразнос, становится неконтролируемой и непрогнозируемой — это самое страшное, что может быть в работе разведчика. Отпадает…
Осталось только одно. С давних времен у Сноу был свой ключ к квартире Мадлен. Можно занять позицию у ее дома, а когда Воронцов будет у нее в квартире — ночью войти и неожиданно напасть. Оставалось только одно — понять, когда Воронцов будет в этой так хорошо знакомой ему квартире. А по возможности — и приблизить этот момент…
Нужно было сделать еще одно. Найти людей — по меньшей мере троих — для силового прикрытия операции. И Сноу знал, к кому и как нужно за этим обратиться…

Бейрут, район Ашрафех
Улица эль-Салам
28 июня 1992 года

Свой автомобиль он оставил за два квартала до того места, которое ему было нужно. За этим районом давно и бесповоротно закрепилась слава черной дыры для дорогих машин — все украденные в городе и окрестностях машины стекались сюда. Здесь перебивались номера, готовились поддельные документы, угнанные машины перекрашивались. Потом их переправляли в порт, а там грузили на идущие в Африку сухогрузы. Угнанная машина, не угнанная — в Африке на такую мелочь внимания давно не обращали. Здесь же, в этом районе, населенном мусульманами-суннитами, ремонтировали и продавали оружие. Полиция частенько проводила здесь облавы на угонщиков и торговцев нелегальным оружием, но удавалось поймать мало кого, только тех, кто не знал правила и не отстегивал мзду местным околоточным. Те, кто отстегивал, работали годами. Для того чтобы машину угнали, порой достаточно было оставить ее у тротуара и зайти в лавку. И тем не менее Джон Сноу оставил машину у лавки, совершенно не боясь за ее судьбу. Его машину здесь знали, и случись какому лихому человеку посягнуть на нее — скорее всего по жестокому шариатскому закону он лишился бы кисти руки…
Почти сразу Сноу нырнул в проход между домами, шумно дыша, пробежал через него, выскочил на другую, соседнюю улицу. Под истерический вой клаксонов и крики водителей, обнаруживавших близкое знакомство с его мамой и другими родственниками, Сноу перебежал улицу и вбежал в лавку, которую держал старьевщик Али…
Али, который уже давно «принимал гостей», лишь только коротко кивнул, подтверждая, что все чисто. Своим ремеслом он занимался уже лет пятьдесят, и на него мало кто обращал внимание — даже полиция…
Сноу прошел за едва заметную дверь и оказался в небольшой комнате, заваленной разным мусором — по крайней мере, выглядело это точно как мусор со свалки. А еще в комнате был большой шкаф — и мало кто знал, что этот шкаф в полу имел люк, закрывающий ход под землю…
Ход был неудобный — никакого освещения не было, и приходилось больше трех метров спускаться вниз по установленной вертикально лестнице, наугад ставя ногу. Для человека, который не так давно употребил больше литра крепкого спиртного, задача спуститься вниз и не свернуть при этом шею и вовсе усложнялась — но делать было нечего. Сноу, пачкая костюм, встал сначала на колени, потом опустил ноги в узкий неудобный люк, нащупал ступени. Делать было нечего — помянув мысленно недобрым словом Карвера, британец полез вниз…
И все-таки сорвался. Произошло это на самых последних ступеньках — но все равно, когда соскользнула нога, британец на мгновение ощутил прилив дикого, инквизиторского страха, словно кувалдой выбившего из него остатки хмеля. Тяжело и шумно он упал на вытоптанный до каменной твердости земляной пол тоннеля, грязно выругался — и вдруг ощутил противный стальной холод ствола, приставленного к голове….
— Сноу, — представился он.
Стражи тоннеля, что прятались в темноте, никак не отреагировали — они ждали сообщения от сообщников, занимающих наблюдательные позиции наверху, на улице, что все чисто. Если на улице появится полиция, казаки или того хуже — армейская спецгруппа, Сноу предстояло умереть первым. Или стать заложником — а это значило только несколько лишних часов жизни. Аль-Каида не щадила ни заложников, ни предателей…
— Нормально… — хрипло донеслось из темноты по-арабски, и Сноу перевел дух. Каждый раз, когда он спускался в это или другое подземелье, таких подземелий было много, ему было не по себе…
— Я должен встретиться с Пророком.
— Но захочет ли Пророк встретиться с тобой? — спросили из темноты.
— Захочет, — уверенно ответил Сноу, хотя сам в этом был совершенно не уверен. Пророк — он же Осама Бен Ладен — не являлся агентом ни британской, ни американской разведки. Он представлял тайное объединение очень богатых и при этом фанатично преданных исламу людей. Помимо этого, их объединяла умело скрываемая ненависть к русским и желание создать собственное государство, где они будут жить по своим и только своим, не навязываемым из Санкт-Петербурга законам. Эти люди не были глупы, они прекрасно понимали, что, не имея поддержки, дипломатической и военной, такое государство не выживет. Поэтому они и вступили в сговор с Британией, договорившись о том, что новообразованное государство признает себя британским протекторатом. Британии же крайне нужна была нефть, и такое развитие событий ее бы более чем устраивало. Но от этих людей Востока — непонятных, скрытных, фанатичных — можно было ждать чего угодно. Поэтому каждый раз, встречаясь с Пророком, Сноу не был уверен в том, что к концу встречи его голова останется на плечах. Сатанинская жестокость исламских экстремистов была хорошо известна — самое малое, что они могли сделать с врагом, — отрезать ему голову…
— А когда кончатся месяцы запретные… — начал невидимый голос, и Сноу понял, что стражи по-прежнему ему не доверяют и намерены провести последнюю проверку, заставив его вспомнить некоторые строки Корана. Первая же ошибка могла закончиться смертью…
— То избивайте многобожников, где их найдете… — продолжил Сноу.
— Захватывайте их, осаждайте их…
— Устраивайте против них засаду во всяком скрытом месте…
— Брат наших братьев, ты наш брат, — прозвучало наконец долгожданное из темноты, и Сноу перевел дух.
— Аллаху Акбар.
— Дорогу ты знаешь? Фонарик дать?
— Неплохо бы…
Рука из темноты помогла подняться на ноги — потолок в подземном ходу был высокий, позволял передвигаться, не пригибая головы — та же рука протянула мощный аккумуляторный фонарик. Сноу включил его — мощный луч белого света высветил уходящий во тьму ход, заканчивающийся черт знает где…
— На сегодня — девять… — произнес из темноты тот же голос.
— Аллах да пребудет с вами, — поблагодарил невидимых стражей Сноу так, как это было принято здесь.
— И с тобой, брат, да пребудет благословение Аллаха.

Подземный ход не был прямым — в нескольких местах он резко поворачивал, перекрывался щитами с бойницами — укрепление было выстроено на совесть. Наступающие вынуждены были бы стрелять максимум двое одновременно, а возможности маневра для укрытия от ответного огня не было никакого. Впрочем, если бы русские узнали о местонахождении этого подземного убежища — это вряд ли бы помогло обороняющимся здесь. У русской армии на вооружении были специальные спаренные заряды взрывчатки — если нужно было идти в подземный ход, — сначала туда опускали их и подрывали. Верхний заряд взрывался на пару миллисекунд быстрее нижнего, более мощного — и создавал пробку газов, закупоривающих лаз. В результате вся энергия взрыва второго, более мощного, заряда шла в лаз и все, кто был внизу, погибали от смертельного избыточного давления. Были у русской армии и другие приемы выкуривания террористов из нор, познакомиться лично с которыми Сноу никак не хотел.
У самой двери — Сноу считал шаги, и получалось, что он прошел под землей больше ста метров, — его уже ждали. Дверь была не впереди, а сбоку, слева. Впереди, прямо перед ним был тупик, перекрытый щитом из бронированной стали. За щитом стояли прожектор и ротный пулемет, там постоянно дежурили двое. Только на то, чтобы преодолеть это препятствие, даже спецназу понадобилось бы несколько минут и несколько трупов.
На мгновение вспыхнул прожектор, ослепив его, и снова погас. Те, кто дежурил у входа в тоннель, передали сюда, что идет человек.
— Три, — проговорили из темноты.
— Плюс шесть, итого девять, — ответил Сноу. Пароль — стоит хоть на одну единицу ошибиться, и британца бы уже искромсал пулемет.
За дверью — тоже сделанной из хорошей толстой стали и с глазком — было несколько комнат. Если бы не отсутствие окон и некая затхлость воздуха — нормальную вентиляцию незаметно сделать было сложно, можно было бы предположить, что находишься в дорогом и роскошно отделанном доме. Берберские ковры на полу и на стенах, дорогое художественное оружие, низкие пуфы вместо стульев. Вместо одной из стен висела плотная, слегка покачивающаяся шторка из дорогой, разрисованной прихотливыми узорами ткани — а что скрывалось за ней, ведомо было одному Аллаху. С потолка лился ядовито-яркий свет люминесцентных ламп.
Человек, которому в детстве дали имя Осама, но сейчас его чаще звали Пророк, сидел, поджав под себя ноги, в углу комнаты, на ковре. Перед ним вкусно исходил дымком большой старинный чайник, рядом стояли чашки и тарелка с закусками. Держа в руках пиалу с чаем, Осама внимательно смотрел на британца.
Осама был высоким, худым, с благообразным, чуть удлиненным лицом и внимательными черным глазами. Одевался он всегда в одно и то же — в длинную белую арабскую галабию, иногда набрасывая поверх нее армейскую камуфляжную куртку. Оружия он при себе не имел никогда, но имел нескольких фанатично преданных ему телохранителей, не отступавших от него ни на шаг. Все личные телохранители Пророка, входившие в ближний круг охраны, были британского происхождения — арабам Осама не доверял.
Несмотря на то что в базе данных МВД он проходил по спискам чрезвычайной опасности и был публично объявлен террористом номер один — его истинное место в террористической сети было не столь однозначно. Прежде всего — сам Осама ни разу не отдал приказ совершить конкретный террористический акт. Те вооруженные боевики, которые были с ним и другими членами исполнительного комитета Аль-Каиды, были не террористами, а охранниками, чьей единственной задачей было сохранить своих подопечных в живых и на свободе. Осама создавал основу — систему, работающую саму по себе и втягивающую в воронку кровавого безумия все новых и новых адептов. Террористами были другие — тот же Мохаммед Атта, лидер боевой организации «Аль Каида — Крыло муджахеддинов Ливана», или Салим Изедйин, руководитель «Воинов Междуречья» — входившей в Аль-Каиду террористической организации, чья штаб-квартира находилась в Багдаде. Этих боевых организаций было немало, и лидеры их в большинстве случаев сами определяли — кого и когда взрывать и убивать. Такая операция, как «Шторм», предполагавшая одновременное начало террористического мятежа на всем Ближнем Востоке при прямой помощи Британии, проводилась впервые.
Основная же роль Аль-Каиды — что в переводе с арабского означало «База», заключалась в принятии финансовых потоков, отмывании их и перераспределении в пользу боевых групп. Это была именно база, основа, в данном случае — финансовая и идеологическая. Причем самое основное отличие от всего, что было до этого — Аль-Каида платила не до теракта, а после его совершения, по факту. Взорвал, убил, показали по телевизору — через несколько дней тебя найдут эмиссары Аль-Каиды и скажут, сколько тебе за это причитается денег и как ты их можешь получить. Еще взорвал — и снова Аль-Каида платит. Система эта была почти неуязвимой потому, что ядро — сама Аль-Каида занималась только финансовыми операциями. Более того — ни один член Аль-Каиды не знал о том, какие теракты случатся и кто их совершит, пока они не случались. Даже если полиция внедрила бы своего человека на самый верх иерархии Аль-Каиды — она все равно не смогла бы предотвращать теракты, она смогла бы только арестовывать исполнителей уже совершенных злодеяний. Точно так же арестовав даже всех поголовно членов одной боевой группы, невозможно было искоренить систему в принципе, ибо на месте одной отрубленной драконьей головы сразу же вырастали три новые.
Систему эту придумали британцы — для противостояния самой мощной в мире, хорошо отлаженной и работающей как часы системе контрразведки Российской империи. Пока террористическая сеть работала успешно — несмотря на наносимые контрразведкой удары, полностью искоренить систему не удавалось, она быстро восстанавливалась, прорубленные бреши в террористической сети затягивались. Теперь же британцы, настаивая на согласованных действиях ВСЕХ групп в поддержку вооруженного мятежа, ставили ими же созданную систему под удар. Пророку это крайне не нравилось — равно как и не нравилось сидеть здесь, на глубине нескольких метров под землей, вместо того, чтобы спокойно делать дела, находясь в британском сеттльменте, но возразить британцам он не мог. Пока.
Ни слова не говоря, Сноу неловко опустился на ковер перед Пророком. Как и все западные люди, сидеть на ковре, поджав под себя ноги, он не мог — поэтому был вынужден сначала встать на колени, а потом принять крайне неудобную для ног позу, сев на свои ноги. Пророк молча смотрел на британца.
— У меня есть новости для вас, эфенди… — проговорил Сноу.
Пророк не проронил ни слова.
— Мы точно установили того, кто убивал братьев и стрелял по мечети. Это князь Александр Воронцов, скорее всего у него есть задание убить и вас.
Пророк скептически покачал головой.
— Этих новостей не было бы, если бы не один правоверный, что решил не обагрять свои руки кровью братьев своих. Это все, что вы имеете сообщить мне? В таком случае вы напрасно тратите свое и мое время, приходя сюда.
— Нет, это не все. Я знаю, где будет этот человек — он будет там без оружия, и его можно будет взять.
Осама огладил длинную белую бороду, поставил перед собой недопитый сосуд с чаем…
— И где же? — спокойно спросил он.
— Я не могу пока этого сказать. Мне нужны будут люди — ваши люди, эфенди, чтобы сделать то, что мы должны сделать, иншалла…
— Своих людей вам уже недостаточно? Неужели у вас больше нет в городе людей, помимо тех, что лежат сейчас в морге неопознанными и непогребенными?
Сноу моргнул. Несмотря на то что Осама скрывался под землей, информацией о том, что происходит в городе, он владел. У него явно была собственная эффективная агентурная сеть, не пересекающаяся с британской.
— Я не могу привлечь своих людей, эфенди. — Британец решил, что лучше всего говорить правду. — Прежде всего потому, что это не даст сделать Лондон. Люди, которые сидят в Лондоне, больше думают о сохранности собственного кресла, чем о том, что происходит здесь. После того как в операции погибли двое британских солдат, а сама она провалилась, они ни за что не дадут согласия на повторную силовую операцию. У меня нет другого выхода, кроме как просить вас о помощи, эфенди.
— Хорошо, — неожиданно быстро, почти без раздумий, что нехарактерно для восточных людей, сказал Пророк, — ты получишь людей. Но русского ты должен отдать нам.
— Не раньше, чем мы сможем с ним поговорить, эфенди.
— Хорошо. Но поговорить вы с ним сможете там, где будем держать его мы.
Сноу прикинул — выхода другого не оставалось.
— Договорились. Где будут ждать меня люди?
— Пойдешь обратно тем же путем. У лавки они и будут тебя ждать.
— Как они меня узнают?
— Они уже знают тебя… — Впервые за все время разговора человек по имени Осама улыбнулся.

Обратный путь прошел уже лучше, да и подниматься по лестнице проще, чем спускаться — держишься и руками и ногами и видишь, куда ставишь ногу. У самого лаза Сноу помог сын старьевщика Али — здоровый восемнадцатилетний бугай, занимающийся неизвестно чем. Ни слова не говоря, подал руку, помог выбраться, начал закрыть лаз, приводя маскировку в порядок. Тщательно отряхнув от грязи костюм, британец поспешил на улицу.
Яркий солнечный свет больно ударил по глазам Джона — за то время, пока он пробыл внизу, под землей, его глаза успели адаптироваться к полутьме. Стоя на тротуаре, Сноу огляделся, ища глазами присланных Пророком людей — и чуть было не отшатнулся в сторону. Буквально в двух метрах от лавки, прислонившись к грязной, исписанной арабской вязью стене, стоял Мехмет — тот самый, что бил его в квартире. Мехмет заметил это едва уловимое движение британца и довольно улыбнулся.
— Приказывайте, амир…

Сноу остановил машину на набережной, недалеко от Борж эль-Бражнех. На несколько секунд закрыл глаза, репетируя предстоящий разговор. Разговор предстоял сложный — возможно, самый сложный за все то время, пока он работает с Мадлен. Ошибиться было нельзя.
— Посторожи машину, — бросил он сидящему на заднем сиденье Мехмету. Тот никак не отреагировал.
Встречаться с Мадлен лицом к лицу он не хотел — женщины прекрасно чувствуют ложь. Он решил позвонить, хоть это было и опасно — телефон мог быть на контроле. Но с другой стороны — звонить он будет с общего аппарата на набережной, да и ничего особо криминального говорить он не собирается.
Телефонная кабинка, пока он успел добежать до нее, оказалась занята — какая-то толстая, безвкусно одетая женщина, явно туристка, успела первой и сейчас, размахивая руками, что-то кому-то доказывала в трубку. Сноу постучал по пластиковому стеклу кабины, женщина обернулась и бросила несколько слов в адрес Сноу. Весьма нелицеприятных и оскорбительных. Другой кабины, как на грех, рядом не было.
К концу разговора — он продолжался минут восемь, а Сноу показалось, что восемь часов, — он уже был готов открыть дверь телефонной кабинки и размазать жирную тварь по стеклам — так, чтобы кровавые ошметки медленно стекали по стеклу, как в фильме ужасов. Пот заливал лицо, на улице было нестерпимо жарко. Наконец женщина — чтоб ей лопнуть! — закончила разговор, забрала карточку и величественно проплыла мимо разъяренного Сноу, обдав его волной ледяного презрения. Судорожно роясь в карманах в поисках меди, Сноу заскочил в кабинку.
Мадлен ответила тогда, когда Сноу уже хотел бросить трубку на рычаг и ехать разбираться лично.
— Юлия… — Сноу впервые назвал ее по имени.
— Что тебе? — прошипела она в трубку. — Ты с ума сошел звонить мне?
— Мне нужно. Короче, мне нужно, чтобы ты пригласила твоего друга к себе домой.
— Для чего? — подозрительно осведомилась она.
— Черт возьми, делай, что я говорю! Мне нужно кое-что проверить в его квартире, а для этого нужно, чтобы он был у тебя дома сегодня!
— Не лезь к нему.
— Это мое дело, к кому мне лезть. — Сноу с трудом сдерживал гнев. — Делай, что я говорю. Все, сегодня он должен быть у тебя — или ты пожалеешь о том, что на свет родилась…
Не давая времени, чтобы ответить, Сноу швырнул трубку на рычаг и от души заехал по стеклу кулаком. Потом, облизывая сочащуюся с костяшек пальцев кровь, вышел из кабины, направился к машине, где молчаливо сидел Мехмет. Пан — или пропал.

В квартире на Борж эль-Бражнех трубку положила и Юлия. Звонок выбил ее из колеи, она уже чувствовала, что больше так не может. Не может предавать, не может и дальше терпеть эту мразь, что пользуется ей как тряпкой, когда ему вздумается. Да, она сделала немало ошибок в жизни — но никто не заслуживает такого. Никто… 
Единственный, кто может помочь, это Александр. Даже при одной мысли о нем она чувствовала, как слабеет и уже не может рассуждать здраво. Он был сильнее и опаснее всех, кого она знала, он был цельным, как будто сделанным из куска стали. Даже Иван не был таким. Иван тоже был сильным, надежным — но он был порывистым, порой неразумным, мечтателем, мечтающим о том, как всем сделать лучше. И в процессе этих мечтаний он дошел до того, что попал на виселицу за попытку убийства Государя. А Александр мечтателем не был, в этом он совершенно не был похож на Ивана. Он был спокойным, хладнокровным, до ужаса практичным — и при этом самоуверенным, совершенно непоколебимым, он жил так, как считал правильным, и весь мир должен был смириться с этим. Юлия подозревала, что ее новый друг занимался чем-то опасным и не совсем законным — но террористом он не был. Она это просто чувствовала.
И если ей кто-то может помочь в этой ситуации, так это князь Александр Воронцов. Даже не отец, с которым она поссорилась давно и бесповоротно. Только он.
То, что Сноу заинтересовался Александром, Юлию пугало. Но она знала своего куратора и могла предположить, какую подлянку он затевает. Скорее всего, хочет подставить подслушивающее устройство в квартире, чтобы узнать флотские секреты. Сволочь.
Нет, все. Сегодня она скажет все Александру. Так дальше нельзя. Расскажет про себя и… еще кое-что, о чем он должен знать. И будь что будет. В такой ситуации он, русский офицер и аристократ, потомственный дворянин по крови, ее не бросит — не позволят гордость и честь. Аристократы могли кичиться своим происхождением, смотреть на всех свысока — но гордости, даже гордыни в любом русском аристократе было предостаточно, и она просто не позволила бы бросить женщину в такой ситуации.
И о том, о другом, он тоже должен знать… 
С этими мыслями Юлия потянулась к трубке. Его телефон она помнила наизусть.

Бейрут, здание полицейского управления
29 июня 1992 года

Шаги раздались тогда, когда я уже всерьез начал опасаться того, что меня здесь тупо бросили и будут держать непонятно сколько. Такое тоже могло быть — в случае, если что-то произошло и наши каким-то образом потеряли мой след. От той дряни, что попала в меня с дротиком, меня все еще мутило. Кружилась голова.
Все то, что происходило после того, как я разрядил в британцев автомат, помнится мне лишь урывками, словно вырезанные в монтажной кадры из кинопленки склеили Бог знает как и теперь крутят — а они постоянно застревают в аппарате и пленка обрывается. Весьма неприятно, скажу я вам, весьма.
Холодный пол, зажатый в руке пистолет. Спецгруппа быстрого реагирования жандармерии, меньше всего настроенная на то, чтобы на месте разбираться — кто хороший парень, а кто плохой. Это помещение — отделанное белым, слегка пружинящим пластиком, с легкой кроватью, двумя стульями и забранными частой решеткой лампочками на потолке. Скорее всего — здание полиции.
За дверью зазвенели ключи — я опустил ноги на пол. Чувствовал я себя все еще не очень хорошо.
С лязганьем открылся один замок, затем еще один. Отворив дверь в помещение, где я находился последнее время, зашли двое — оба как на подбор здоровяки под потолок, темно-серая форма, дубинки в руках… Еще один остался у открытой двери, не заходя в камеру. Опасаются…
— Встать. Лицом к стене… — вымолвил один из здоровяков. Имя не называет, голос равнодушный, чувствуется, что за свою жизнь он говорил это уже не одну тысячу раз.
Смысла спорить с надзирателем не было — я покорно встал, повернулся лицом к стене. Все еще подташнивало.
— Руки за спину.
На запястьях холодными змеями сомкнулись металлические кольца наручников.
— На выход. Ни с кем не разговаривать, выполнять все требования конвоя!
Черт, неужели меня так и не нашли после той перестрелки… 
За дверью был коридор. Чистенький, совсем не похожий на тюремный — хотя откуда мне знать, как выглядит тюремный коридор? По обе стороны коридора, метров через пять — одинаковые двери с номерами и глазками, но без «кормушек», чтобы выдавать заключенным пищу. Мягкий свет из забранных решеткой, как и у меня, ламп освещает коридор, стены сделаны из того же мягкого, похожего то ли на пластик, то ли на резину материала. Впереди решетка, пахнет каким-то чистящим средством с лимоном…
— Стоять, лицом к стене.
Один из конвоиров убрал решетку — она не открывалась, как дверь, а поднималась вверх. За решеткой была кабинка лифта, довольно просторного.
— Вперед.
В кабинке лифта мы разместились все втроем, на панели управления было шестнадцать кнопок, от минус восьми до плюс восьми. Один из конвоиров ткнул в кнопку под надписью «+3», и лифт медленно, но совершенно бесшумно пополз наверх.
— Что происходит? — Я решил попытаться установить контакт с конвойными.
— Не разговаривать… — равнодушно отозвался один из них. Видимо, старший, хотя ни на одном не было знаков различия.
Не разговаривать так не разговаривать… 
Достигли нужного этажа — лифт остановился, один из конвоиров снова поднял стенку, отделяющую кабинку лифта от нового коридора. В отличие от того этажа, где я находился, коридор на этом был типичным коридором российского бюрократического учреждения. Совсем недалеко был холл с кабинками других лифтов, и там были люди — в форме МВД.
Попал в полицию… до сих не приходилось, а тут на тебе… 
Новый поход по коридору, встречные люди в полицейской форме скользили по мне равнодушными взглядами — тут заключенный с конвоем были делом обычным и внимания не заслуживающим. Поворот. Потом еще один. Точно, бейрутское управление, у них здание большое и странной формы — похоже на сон пьяного архитектора.
— Стоять. Лицом к стене.
Кабинет. Верней, не сам кабинет — всего лишь приемная. Небольшая, с жалюзи на окнах, с кондиционером. На столе наряду с компьютером зачем-то стоит пишущая машинка. Секретаря нет.
_ Стоять. Лицом к стене.
Один из тюремщиков стучит в дверь — так стучат к начальству, осторожно, будто боятся побеспокоить. Я стою, не видя ничего — могу только догадываться о том, что происходит, по звукам.
— Приказано снять наручники… — Вот это действительно хорошая новость…
— С этого? — скептически хмыкают за спиной. — На нем же трупы…
— Наше дело маленькое. Слышь, парень. — На плечо ложится рука, тяжелая, горячая. — Мы наручники с тебя снимем, а ты не балуй. Бежать все одно некуда. Обещаешь?
— Снимайте. — Сам не узнаю своего голоса, какое-то хриплое карканье. Здорово меня шибануло, здорово.
— Смотри, парень…
Сначала одно стальное кольцо размыкается, потом и второе. Удивительно — но почему-то сразу становится легче…
— Повернись.
Старший среди охранников смотрит на меня, двое других отошли подальше. Один держит дубинку, второй — электрошокер.
— Начальство хочет с тобой поговорить. Не глупи.
— Где?
— Да вон там, в кабинете.
— Что за начальство?
И в самом деле интересно… 
— Мы люди маленькие, нам не докладывают… — В голосе старшего конвоя обычные «нотки маленького человека». — Иди, парень, а то начальство и осерчать может.
Откуда только таких берут…
Кабинет довольно большой, все шторы отдернуты, и солнце заливает все — и ковер на полу, и стол, и цветы.
Стол большой, к нему еще второй приставлен, для совещаний.
— Заходи, заходи.
Ф-ф-ф-у-у-у… 
Человек, сидевший за столом и с интересом читавший, опустил газету, которая раньше закрывала все его лицо. Вот кого-кого — а этого человека мне больше всего хотелось сейчас увидеть…
— Ваше высокопревосходительство…
— Я же просил… — поморщился Иван Иванович. — Присядьте.
В кабинете было жарко, кондиционер почему-то не работал — а в Бейруте летом находиться в помещении без кондиционера — вид изощренной пытки.
— Кондиционер сломался… — вдруг ответил Иван Иванович на незаданный вопрос. — Мастера пока нет, хозяин временно переехал в другое помещение, вот я кабинет и занял.
— Понятно… — прокашлялся я, без спроса налил воды из стоящего на столе графина. Вода была теплой, противной, но сейчас я готов был пить даже из лужи.
— Рассказывайте.
Явно не военное выражение — военный бы сказал «докладывайте». 
— Как и было оговорено, я прогулялся по набережной, потом прошел к дому, где снимал квартиру. На стоянке перед домом меня будто пчела укусила, почувствовал себя плохо. Потом понял — в меня выстрелили дротиком с усыпляющим веществом. Еле добрался до подъезда, там сумел вытащить автомат и открыть огонь. Стреляли и по подъезду. Что было потом — помню смутно, только здесь очнулся. Где Али?
— Халеми? — удивился Кузнецов. — На «Колчаке», где же ему еще быть?
Словно тонкая струйка ледяной воды пробежала по позвоночнику. Голова варила прескверно — но даже в таком состоянии я почувствовал — что-то не то…
— Они его отпустили? После того, что он им сказал?
— Да… Договорились, что он будет сообщать им о наших планах, и отпустили.
Что-то не так… 
— Что-то не так. 
Я налил еще один стакан воды — нужно было приходить в себя и как можно скорее. С такой головой, как у меня сейчас, жить нельзя — разве только что в психушке.
— Почему? Они действуют, как вы и предполагали.
— Немного не так… — Во рту был какой-то медный, отвратительный привкус. — Они не должны были его просто так отпустить. Они должны были держать его у себя до тех пор, пока не проверят информацию. Я бы держал — чтобы спросить за ложь, если информация окажется ложью. Если они его отпустили — значит, у них есть еще один источник — тот, о котором мы не знаем!
— Боюсь, что знаем… — вздохнул Иван Иванович, — и хорошо знаем.
На стол лег черный прямоугольник телефона. Моего телефона.
— Телефон ваш передали мне. Он много звонил.
Семь неотвеченных звонков, шесть — от Юлии… 
— Разрешите? — Я просительно посмотрел на Кузнецова.
— Да ради Бога… — пожал плечами тот.
Юлия взяла трубку почти сразу же — словно держала телефон в руках. Ее голос словно вселял в меня новые силы…
— Где ты? Я тебе звоню целый день.
Злится… 
— У меня дела… Я же на службе… — Я ответил так сухо, как только мог, памятуя о наличии в кабинете еще одного человека, которому знать о моих амурных делах совершенно даже необязательно. Иван Иванович равнодушно уставился в окно, по его виду казалось, что он и не слышит, о чем я говорю. Впрочем, впечатление это было обманчивым — сто процентов.
— Нам надо встретиться.
Черт… 
— Сейчас?
— Да, именно сейчас! — Вот тут она точно разозлилась и даже не посчитала нужным это скрывать. — Или теперь у вас нет на меня времени, господин Воронцов?
Три раза черт!  Да что же это на меня… 
— Я постараюсь вырваться. Обещать ничего не могу.
— Я жду тебя не позже, чем сегодня вечером. Все! — отчеканила она, и дальше в трубке пошли гудки.
Ну и что теперь делать? 
— Что-то произошло? — обманчиво равнодушным тоном поинтересовался Иван Иванович.
— Есть небольшие проблемы… Которые я должен решить.
— Как я понимаю — вас ждет некая дама…
— На такой вопрос я бы не ответил и самому Государю Императору.
Иван Иванович рассмеялся каким-то недобрым смехом.
— Похвально… похвально… только не мешало бы вам знать, что ваша дама и есть тот второй источник, через который была проверена информация Халеми. Если вы сегодня будете у нее — то сегодня ночью к вам придут, чтобы похитить.
— Это бред, — усмехнулся я. — Никто не знает, где я нахожусь сегодня вечером.
— Ошибаетесь, — тяжело вздохнул Иван Иванович, — по крайней мере, об этом знают два человека. Вы — и дама, которая вас приглашает. Ведь так?
— Допустим. Не хотите ли вы сказать…
— Я ничего не хочу сказать, — перебил меня Иван Иванович, рядом с телефоном лег небольшой магнитофон с гарнитурой наушников, — сделайте милость.
Я заколебался…
— Смелее…
Я взял наушник — миниатюрный, на тонком проводке, — вставил его в ухо. Иван Иванович нажал на корпусе магнитофона какую-то кнопку.

Казань, улица Хади Такташа
28 июня 1992 года

Улица Хади Такташа, названная в честь одного из татарских поэтов, рано умершего, была самой обычной улицей, такой, каких много в Казани. Жилые дома, халяльный супермаркет, небольшая мечеть в конце улицы. Полицейский околоток располагался по соседству, но исправник в этом районе уже выходил на пенсию и на улице совершенно не появлялся, большей частью дремал у себя в околотке. Но спокойной жизни это не мешало — жители этой улицы уже давно не могли припомнить, чтобы здесь происходило что-то криминальное. По уровню преступности Казань была одним из самых спокойных и мирных городов в стране.
Еще зимой на этой улице появился человек. Человек как человек, по виду русский и разговаривает на русском. Назвался Александром — в честь Государя называли многих. Татарский и арабский языки, распространенные в Казани, не знает ни слова. Первым делом он направился к купцу первой гильдии Рамилю Мухаметову и снял у него несколько помещений в доходном доме. Доходных домов на улице этой было большинство, почти половина их принадлежала купцу Мухаметову, и построены они были очень удобно — на нижних этажах располагались запираемые на замок, без окон склады для товара, на верхних — жилые квартиры. Для тех, кто приехал в город поторговать, лучшего и придумать нельзя — и жилье тебе, и товар под рукой держишь, торгуй — не хочу. На этом и богател купец Мухаметов, строя такие дома один за другим. Немного для приличия поторговавшись, незнакомец снял едва ли не треть дома, заплатив за год вперед. Пояснил, что собирается восточным товаром торговать — коврами ручной работы… Пожал плечами купец Мухаметов — на этом рынке кого только не было, конкуренция была страшной. Но ему-то какое дело, хочет человек торговать — так и пусть торгует. Прогорит — его дело, пусть только за помещение заплатит. А тут человек за год вперед ассигновал, лучшего и желать нельзя. Можно даже удачи пожелать.
Через несколько дней завезли ковры. Целый грузовик, разгружали под вечер, осторожно, рулон за рулоном. Заполнили склады — а потом дело не пошло. Едва по машине в месяц завозят. Ну, да это их дело, за помещение-то заплачено.
И никто и подумать не мог, что вместе с коврами привезли еще что-то. Верней — кого-то.
Надо сказать, что ислам в Российской империи делился на официальный и неофициальный, как и в любой религии, в исламе были свои еретики. Официальный представляли собой муллы из Казани, Мекки и Медины.
Официальный ислам не призывал жечь, взрывать и убивать. В свою очередь, и власть относилась к нему более чем лояльно. Будучи православным, государь Александр Четвертый тем не менее на свои деньги приказал выстроить две крупные мечети — в Казани и Москве. Он же придал Казани тот статус, в котором она была сейчас — статус моста между православным и исламским миром, где даже выходной день — пятница.
В свою очередь, и официальное мусульманское духовенство совсем не желало ссориться с государством ни в России, ни на Восточных территориях. Строились мечети, дети свободно учились в медресе, взрослые правоверные открыто читали Коран и совершали намаз. Любой разумный человек видел, что большая часть денег, что давали Восточные территории, вкладывалась в них же — Россия считала эту землю своей навеки и обустраивалась там, как обустраивает свой дом хороший, рачительный хозяин.
Но были и еретики. Самой опасной ересью был признан ваххабизм. Зародившийся на Аравийском полуострове в самом начале века, он был не так прост, как казалось. Точно так же, как и протестантизм в христианстве, ваххабизм по сути был «религией для богатых» — под видом «возврата к истокам» он на самом деле был очень удобен для тех, кто занимался стяжательством и незаконной деятельностью — например, торговлей наркотиками. Раз в Коране ничего про наркотики не сказано — значит, можно употреблять наркотики — так проповедовали сторонники буквального прочтения Корана.
Нельзя сказать, что Духовное управление мусульман сидело сложа руки. Оно всеми силами старалось разъяснить всю гибельность пути на раскол в государстве, весь ужас, который грядет, если победят сторонники «чистого ислама», пыталось вырвать из ваххабитского омута тех, кого еще можно было вырвать.
Более того. Во всех медресе юных мусульман учили, что сам пророк Мухаммед, дав в седьмом веке от Рождества Христова охранную грамоту — фирман — Синайскому православному монастырю, завещал православным и мусульманам жить в вечном мире. Что согласно словам самого же Мухаммеда: тот из мусульман, что начнет сеять раздор или даже поднимет руку на православного брата, тот поступит против воли Аллаха. Мухаммед до того простирал дух веротерпимости, что запрещал последователям своим входить с христианами в споры о превосходстве религии, а если христианину случится быть между мусульманами, то приказывал дозволять ему молиться по своей вере; и «кто поступит против этого, тот есть бунтовщик против Аллаха и Его пророка». За это ваххабиты ненавидели Духовное управление особенно люто.
Одним из признаков ваххабизма было то, что ваххабиты не читали Коран (несмотря на то, что проповедовали возврат к чистому Корану) и не посещали мечетей. Вместо Корана они читали различные книжицы, издаваемые за рубежом, а вместо мечетей создавали подпольные «молельные дома». Мусульман, которые не желают примыкать к ваххабитам и посещают мечети, они ненавидели еще более страшно, чем гяуров, считая их муртадами и мунафиками. В свою очередь, и муллы раз и навсегда запрещали входить в мечеть тем, кто пошел по пути ваххабизма. Раскол, иногда прорывающийся кровью, шел через годы, даже через десятилетия.
Но как бы то ни было — школы шахидов на территории Империи создать не удалось. Мусульманские общины — уммы — есть миры достаточно замкнутые, и случись кому узнать о такой вот школе, подготавливающей шахидов-смертников, так об этом будет знать и полиция. А вот в Афганистане и в Северной Индии такие школы были — и именно оттуда, скрывая в роскошных коврах, привезли одурманенных наркотиками воспитанников этих школ. Автомобили-мины делали британцы — но в последний путь их должны были повести именно эти пацаны, самому старшему из которых недавно исполнилось девятнадцать лет.
Помимо ковров, русский привез с собой жену — представил ее как Марию. Выглядела она необычно для русской — иссиня-черные волосы, прекрасная фигура, лет около тридцати. Тоже говорит по-русски и больше никаких языков не знает. Вообще так редко случалось, чтобы купцы привозили своих жен или зазноб туда, где они торгуют, считалось, что женщина отвлекает от торговли. Ну, а на земле мусульман женщина и вовсе дома должна сидеть, детей рожать да воспитывать. Удивились люди — но тоже ничего не сказали. В конце концов — как человек хочет, так и живет. А потом и вовсе — симпатичную и приветливую русскую запомнили и полюбили.
Сейчас «русская», запершись в одной из комнат на верхнем этаже, разговаривала с одним из шахидов, проверяя его готовность к тому, что он должен будет совершить на днях. От них зависело многое, даже слишком многое, они были настоящим живым оружием — и сбоев не должно было быть.
Усадив юного шахида на ковер и включив тягучую восточную музыку, «Мария» начала сеанс. Игравшая в комнате музыка «лезла в мозг» — она была подобрана специально для таких вот сеансов внушения, помимо слышимой записи она имела еще запись в диапазоне, не распознаваемом человеческим ухом, и позволяла легче войти в гипнотический транс. Кроме того, для закрепления внушения использовалась специально подобранная комбинация наркотиков — ее по утрам принимали все шахиды.
Ни у одного из привезенных шахидов не было имен, их отнимали вместе с памятью, вместе с семьей, вместе с жизнью — те, кто занимался превращением подростков в шахидов, не оставляли им ничего. Аль-Ваджид — такова была кличка, которую новообращенный получил в самые первые дни пребывания в Школе. Использование в качестве клички одного из девяноста девяти имен Аллаха было страшным святотатством — но тех, кто создал Школу, этот конвейер смерти, религиозные предрассудки волновали лишь в той степени, в какой они помогали запудривать мозги.
Школа… 
Первые признаки того, что на британской территории в Северной Индии или Афганистане, действует один или несколько центров, где не просто готовят боевиков, а проводят опыты над людьми, чтобы создать зомби-шахидов, появились около года назад и были крайне отрывочными. Возможности русской разведки этой части света были весьма ограниченными, и ни одного из выпускников Школы взять живым не удавалось — они были запрограммированы на самоубийство при угрозе захвата. Лишь отрывочные слухи пополняли досье Школы в здании на дороге между Москвой и Санкт-Петербургом.
На самом деле, Школа существовала уже четвертый год, и ее истинным основателем был доктор медицины Кристофер Хейг. Лишенный практики за запрещенные эксперименты с пациентами психиатр, он довольно быстро попал в поле зрения Интеллидженс Сервис — а та уже сделала ему предложение, от которого невозможно было отказаться. Если за эксперименты на территории метрополии доброго доктора едва не посадили в тюрьму — то за те же эксперименты на территории северной Индии ему платили и арабы и британцы. Сам Бен Ладен осознал потенциал этой Школы и на деньги не скупился.
Основной центр Школы был расположен на окраине Пешавара. Места там испокон веков были дикими, и нередки были случаи, когда разбойники либо похищали подростков, либо семьи продавали подростков в рабство, чтобы ценой жертвы одного прокормить остальных. В Пешаваре располагался крупный и почти не скрываемый рынок рабов — там-то добрый доктор Хейг и брал биоматериал для своих опытов.
В настоящее время Школа уже работала на полную мощность, выпуская примерно сто шахидов в год — все они находили применение на территории Российской империи. Можно было бы и расшириться — но тогда Школа становилась слишком заметной, страдала безопасность. Сто в год пока хватало, хотя для этой операции пришлось взять воспитанников, не прошедших полный курс «послушания». Именно поэтому здесь с ними была Мария — едва ли не самый опытный сотрудник Школы, чьей задачей было проконтролировать состояние шахидов до момента их использования. Это тоже был серьезный риск — отправлять человека, столь много знающего о Школе и ее основателях, на территорию России — но без этого было нельзя.
Сейчас Мария не мигая смотрела прямо в глаза одурманенного наркотиками мальчишки-шахида, привезенного из Афганистана.
— Аль-Ваджид, ты слышишь меня? — низким, грудным, специально отработанным голосом спросила она.
— Да, слышу… — отозвался тот, кого назвали аль-Ваджидом.
— Ты видишь джаннат, что уготовлен тебе?
— Да, вижу, светлейшая.
— Повторяй за мной… — Мария слегка убавила музыку и заговорила по-арабски медленно и отчетливо, ритмично и плавно, словно метроном, раскачиваясь из стороны в сторону.
«Я уготовил для праведников то, что глаза никогда не видели, уши никогда не слышали, а сознание человеческое себе такого и представить не сможет. Обрадуй верующих и совершающих благие дела тем, что им райские сады, под которыми текут реки. Сколь бы ни давали им плодов из райских садов, они удивляются очередным: „Это вроде бы то же, что было ранее, дают им похожие“. У них там вторая половина, причем абсолютно чистые. Они там пребудут вечно».
Шахид повторял напеваемые Марией слова, слово в слово, не отрывая взгляда от ее расширившихся, черных как смоль зрачков.
Тебя ждет джаннат, аль-Ваджид, где ты будешь пить райское вино, которое не опьянит тебя, где ты будешь одет в зеленый шелк, атлас, парчу и золото и возлежать на коврах с зелеными подушками в шатре, сделанном из яхонта, жемчуга и других камней.
— Меня ждет джаннат, где я буду пить райское вино, которое не опьянит меня, где я буду одет в зеленый шелк, атлас, парчу и золото и возлежать на коврах с зелеными подушками в шатре, сделанном из яхонта, жемчуга и других камней.
— В том месте тебя будут ждать семьдесят две гурии, в чьих объятьях ты познаешь истинное блаженство.
— В том месте меня будут ждать семьдесят две гурии, в чьих объятьях я познаю истинное блаженство.
— Ты должен совершить то, ради чего сошел в этот мир, аль-Ваджид, ты своей рукой должен исполнить свою волю. Мир находится под пятой кяфиров, и никто, кроме тебя, это не изменит…
— Я совершу то, что должен совершить. Кяфиры будут умирать страшной смертью…
— Да, ты сделаешь это… Я нахожусь рядом с тобой и уже чувствую исходящий от тебя запах мускуса. Да свершится наказание неверным, иншалла!
— Иншалла…

Великобритания, Лондон
Сент-Джеймс сквер
Клуб офицеров армии и флота
29 июня 1992 года

Понятие «британский джентльмен» было одним из тех бесспорных культурных завоеваний, которыми Британия может гордиться по праву, возможно, даже больше, чем завоеваниями территориальными. Годами взращивая и культивируя это понятие «британский джентльмен», британцы добились того, что это слово стало почти синонимом слова «интересный и достойный мужчина». Таких синонимов было — раз два и обчелся, одним из них было «русский офицер» — но британское «настоящий британский джентльмен» властвовало над умами большинства мужчин, живущих на нашей грешной земле. Это был своего рода идеал, который британцам дается от рождения, а остальные должны к нему тянуться, долго и тщательно работая над собой. И тянулись, работали.
Для того чтобы стать настоящим «британским джентльменом», нужно было перенять множество малопонятных всем, кроме британцев, традиций. Одной из них, наряду с «файф-о-клоком», газоном, который надо триста лет подряд стричь, и дикими скачками по пересеченной местности за лисой, были клубы. Если американцы отдыхали в ресторанах, русские — в трактирах и «заведениях» — то для британского мужчины вторым домом был клуб.
Был даже придуман расхожий анекдот, базирующийся на истории Робинзона Крузо и Пятницы. Когда Робинзона Крузо нашли на необитаемом острове, то увидели не одну, а целых три хижины. Спросили — зачем же три? И Робинзон Крузо недолго думая гордо ответил: первая — это мой дом, вторая — это клуб, в который я хожу, а третья — это клуб, который я игнорирую. Вот так — ни больше ни меньше.
Клуб для британского мужчины, не обязательно аристократа, был больше, чем просто местом для праздного времяпрепровождения. Это место, где можно отдохнуть телом и душой, место, где вокруг — одни свои, одни единомышленники, место, где ты можешь быть сам собой. Исключение из клуба — это позор, нередко заканчивающийся самоубийством, это изгнание из общества. Средний британский мужчина пребывал в клубах не меньше двух часов в день.
В одной британской столице было более сотни клубов, каждый мог выбрать себе клуб по душе — но особо престижными были несколько. К таким относились королевский клуб «Реформа», Клуб путешественников (для того, чтобы в него вступить, нужно было совершить путешествие не меньше чем на пятьсот миль от Лондона любую сторону), Королевский автомобильный клуб, Клуб искусств и Клуб офицеров армии и флота, с любовью прозванный своими завсегдатаями «старым ковром». Были еще разные клубы — но наиболее престижным считалось членство именно в этих.
Из них выделялся Клуб офицеров армии и флота, объединявший в себе наиболее достойных представителей британской нации, что пошли на службу Ее Величеству. Располагался по адресу: Пэл-Мэлл, 36–39, на углу знаменитой площади Сент-Джеймс сквер, основан он был в 1838 году и находился сейчас под патронатом британского монарха. В пятидесятые годы, когда старое, с колоннами здание клуба обветшало вконец, его перестроили, заодно и расширили. Когда же строительные леса убрали, завсегдатаи клуба пришли в ужас — вместо привычных им колонн перед ними предстало обычное, с поблескивающими витражными стеклами офисное здание, каких много в Британии. Президента клуба немедленно сместили — но повторный ремонт затевать уже не стали. А потом и вовсе свыклись с новым видом любимого клуба, ведь внешний вид помещения в клубе не главное. Главное — люди.
В начале двадцатого века в клубе разгорелась острая дискуссия — следует ли принимать в клуб разведчиков. Собственного клуба у них не было, они также служили Британии и монарху и полагали, что это ставит их в один ряд с армейскими и флотскими офицерами. Многие же члены клуба так не полагали — считая, что заносить в клуб грязь и интриги, в которых преуспели рыцари плаща и кинжала, не следует, если надо — пусть основывают новый клуб, да где-нибудь подальше отсюда. Положительное решение прошло только с третьего голосования, причем не без прямого вмешательства Его Величества, о теперь британские разведчики так же гордо переступали порог «старого ковра», как и военные.
Глава британской разведки сэр Колин похлопал по плечу водителя бронированного «Даймлера», как только свернул на Пэл-Мэлл. Движение было просто адское, припарковаться, конечно же, было негде — и поэтому пришлось выходить со второго ряда, на несколько секунд остановив машину. Накрывшись только что прочитанной газетой — в Лондоне, как и большую часть года, моросил дождь, сэр Колин проскочил между капотами припаркованных у тротуара машин, перебежал тротуар и, досадуя за промоченные за время столь короткого путешествия ботинки, нырнул в гостеприимно открытую дверь клуба.
Дородный швейцар — не следовало обманываться его внешностью, это был бывший боец САС — двинулся навстречу гостю, готовый принять промокший плащ. Никаких членских карточек показывать было не нужно — швейцар знал членов клуба в лицо.
— Спасибо, Джеймс. — Сэр Колин вместе с намокшим тяжелым плащом сунул швейцару полгинеи, здесь это не поощрялось, но сэр Колин находил способ передать деньги незаметно, на то он и разведчик. — Сэр Энтони здесь?
— Прибыл полчаса назад, сэр… Третий этаж.
Вот и хорошо… 
— Если меня кто будет спрашивать, Джеймс, — ты меня не видел.
— Всенепременно, сэр…
Сэр Энтони Браун прибыл первым и занял одну из небольших комнат на третьем этаже, чьим бесспорным достоинством в этот сырой и промозглый день был дровяной камин и бар с коньяком и виски. Прибыв первым, сэр Энтони уже обустроился — камин весело горел, испуская живительное тепло и потрескивая не совсем просохшими дровами, а сэр Энтони колдовал на приставном столике у бара, смешивая напитки. Сэр Колин подошел почти вплотную к камину, так близко, что рисковал прожечь брюки, и закрыл глаза, наслаждаясь теплом.
— Промокли? — насмешливо спросил сэр Энтони.
— Есть немного. Погода просто отвратительная…
— Камин и добрый глоток виски — все, что нужно человеку в такой мерзкий день… — насмешливо продекламировал сэр Энтони. — Гленфиддич, ваши вкусы не изменились?
— Было бы просто замечательно, сэр.
Сэр Колин осторожно отпил из бокала коричневую, отдающую дымком жидкость, подождал, пока огненный комок провалится в пищевод, и поставил бокал на прохладный, пока не нагревшийся от огня мрамор камина, дело было серьезное, напиваться не следовало. По крайней мере, пока…
Сэр Энтони же замахнул свой бокал целиком, мелкими глотками и блаженно щурясь при этом, и снова потянулся к бутылке.
— Что у нас по «Шторму»? — слегка осипшим голосом спросил он.
— По «Шторму» основная цепь событий в норме. Есть небольшие отклонения — но это именно отклонения, не мешающие развитию событий в нужном для нас ключе. Русские начали тайную переброску войск спецназа МВД через Казань, как мы и предполагали, по стратегической железной дороге. Прямое похищение Воронцова сорвалось, группа «А» отработала точно в соответствии со сценарием и выведена из игры полностью. Сноу действует в точном соответствии с планом. Единственное…
— Да? — обернулся сэр Колин.
— Я беспокоюсь за Циклопа. Мы косвенно — но подставляем его, впервые за все время сотрудничества. После того что произойдет, русские начнут разбираться, кто в этом виноват. А Цакая далеко не дурак.
— Бросьте. — Сэр Энтони отхлебнул из второго бокала, язык его уже малость заплетался. — Я не узнаю вас, Колин. Мы стоим в одном шаге от того, чтобы вернуть себе все земли, принадлежащие нам по праву, а вы беспокоитесь о судьбе какого-то русского, пусть и работающего на нас. «Лес рубят — щепки летят» — такая, кажется, у русских есть поговорка.
«Ах ты, гнида педерастическая, — с холодной яростью подумал сэр Колин, хотя на его лице ничего не отразилось. — Ты ведь, тварь, даже не понимаешь, что это такое — посылать людей на смерть. Совсем недавно ты отдал приказ ликвидировать четверых британских солдат из САС только для того, чтобы сделать еще один шаг в этой гребаной интриге. А теперь ты стоишь здесь, в комнате с камином, жрешь виски и даже думать забыл об этом. Для тебя люди — всего лишь буквы в списке. Мразь поганая».
Кстати — интересно, а как он вообще попал в этот клуб? Ни в армии, ни во флоте он не служил ни дня. В разведке он не состоит, он ее куратор от министерства иностранных дел. Он не должен быть членом клуба. 
Сэр Энтони приблизился и дружески хлопнул сэра Колина по плечу, что-то весело говоря. Сэр Колин брезгливо отшатнулся.
— Эй, Колин. Вы здесь?
— Да, сэр, простите. — Сэр Колин снова взял стакан с виски с камина. — Я немного задумался…
— Минуту назад я спросил — а что будет, если Сноу пойдет вразнос. Он в этой операции планировался как слабое звено, подстава для русских — но не будет ли он слабым звеном и для нас тоже?
— Все продумано, сэр… — слабо улыбнулся сэр Колин. — Если Сноу будет действовать не так, как мы рассчитывали, мы просто сдадим его русским. И они выбьют из него всю ту информацию, которую, по плану, должен выбить из него Воронцов. Получится немного наиграннее — но все получится как надо.
— Хорошо… — задумчиво сказал сэр Энтони. — Это хорошо, что у вас есть запасной план. Основные, как правило, не выдерживают столкновения с жестокой реальностью. Кстати, я могу вас обрадовать — транспорты с десантом и корабли прикрытия готовы к выдвижению в сторону русской территории. Североамериканская подлодка прошла «Цепь» и вышла в заданный квадрат необнаруженной. Сейчас она лежит на дне в полной готовности.
— Это хорошо… Если североамериканцы хотят заправить свою машину на нашей бензоколонке — пусть сначала расплатятся.
— Вот именно. — Сэр Энтони допил второй коктейль и начал смешивать третий. — А насчет Циклопа — сделайте что-нибудь. Вытащите его из России, в конце концов, после того, как вся эта каша заварится. Я, что ли, должен вас учить, это же ваша епархия, черт побери.
Сэр Энтони говорил еще что-то — но сэр Колин уже его не слушал. Он размышлял, как хорошо будет, когда после операции он задаст здесь кое-кому вопрос — а на каком основании этого ублюдка приняли в клуб. Интересно будет.

Средиземное море
29 июня 1992 года

Уже несколько часов на этой субмарине была объявлена минута тишины. «Минута» — это такое название, на самом деле шел уже шестой час этой гребаной тишины. Кок не готовил ужин для членов команды, потому что кухонные приборы на камбузе могут дать небольшой шум. Совсем небольшой — для скрытности на этой лодке даже лопасти кухонного миксера обтянуты резиной, — но если иметь дело с русскими, то и такого шума может оказаться достаточно. Была полностью отключена связь между отсеками, за исключением связи между реакторным отсеком и командным постом лодки. Были строжайше запрещены всяческие ненужные перемещения из отсека в отсек, и даже разговаривать в полный голос было запрещено. Они входили в одно из самых опасных для боевых субмарин мест — Средиземное море, полностью перекрытое Черноморским флотом русских. Хотя войны и не было — но русские готовились ко всему, готовились долго и упорно, готовились десятилетиями. Сейчас примерно в морской миле от них находилась цепь датчиков русских, которые как раз и были предназначены для того, чтобы обнаруживать вражеские подлодки. Русские так и называли эту систему — «Цепь». Автономные, способные обмениваться информацией между собой и с командным центром датчики, они висели у самого дна подобно адским мячам. Каждый датчик в случае войны дополнялся несколькими минами — самонаводящимися, самотранспортирующимися на глубину постановки, смертельно опасными. Скорее всего, в особый период тут предполагалась постановка и «Шквалов-М» — минных самонаводящихся контейнеров со знаменитыми русскими ракето-торпедами «Шквал», развивающими под водой скорость в триста километров в час. Если такая штучка, пусть и в неядерном исполнении, наведется на тебя — даже крикнуть не успеешь. Сейчас этих «кошмаров подводника», конечно же, не было — здесь было место интенсивного судоходства, и ни один дурак не стал бы устанавливать здесь управляемое минное поле. Но датчики были — и без мин они безопаснее не становились. Если они засекут чужую субмарину — уже через десяток минут над районом повиснет «Морской змей», еще через пару часов в район обнаружения лодки начнут подходить русские боевые корабли. Потопить, конечно, не потопят — но забросают бомбами с отражающей краской. А это пятно не на резиновой обшивке лодки — это пятно на репутации капитана и команды. Если лодка возвращалась в порт приписки с таким вот позорным пятном — командир подлежал увольнению, а экипаж — расформированию.
Именно поэтому сейчас тяжелый атомный ракетоносец «Джорджия» типа «Огайо» — самый большой подводный корабль на флоте САСШ — шел не своим ходом, его реактор был почти заглушён. Самый большой шум на ядерной подлодке, издавали главные циркуляционные насосы реактора, подававшие воду для охлаждения активной зоны, и поэтому сейчас, при прохождении «Цепи», они были отключены полностью. Если бы любой физик-ядерщик увидел работающий пусть и на самой минимальной мощности ядерный реактор с выключенными главными циркуляционными насосами — он бы поседел. Сразу. Работа реактора в таком режиме рано или поздно привела бы к расплавлению активной зоны и ядерной катастрофе. Без вариантов. Для беды достаточно было малого: остановит сухогруз, например, патрульный корабль русских — и привет. Но иначе обмануть проклятых русских было нельзя.
Подводный линейный атомный ракетный крейсер — ПЛАРК, так правильно он назывался — «Джорджия» был одним из четырех атомных ракетоносцев класса «Огайо», переоборудованных в подводную платформу сил специальных операций два года назад. Всего в американском флоте было, считая «Джорджию», четыре такие переоборудованные лодки, а также три новые, изначально подстроенные как подводные платформы — носители крылатых ракет и поддержки специальных операций малошумные субмарины класса «Сивулф», поменьше размером. Эти лодки, переоборудованные в памках программы «Скальпель», стали одними из наиболее часто встречающихся кораблей на флоте.
Ведь суть в чем? Те громадные атомные субмарины, что скрываются под толщей воды, неся в своем чреве по двадцать четыре ракеты с разделяющимися головными частями, — по сути, они бесполезны. Русские знают местоположение каждой из них, за каждой следит лодка-охотник русских типа «Тигр» или того хуже «Касатка», нацелив в корму своей потенциальной жертве чудовищные полуметровые жерла торпедных аппаратов. По расчетам главного штаба ВМФ САСШ, если русские внезапно начнут войну, то из двенадцати ПЛАРК «Огайо», постоянно находящихся на боевом дежурстве, уцелеют в худшем случае две, в лучшем — четыре субмарины — остальные будут мгновенно потоплены русскими. Если внезапный ядерный удар решат нанести североамериканцы — то свои ракеты сумеют выпустить от шести до восьми субмарин. Но даже в этом случае ответный удар русских, что испепелит весь мир, неизбежен — у русских было не меньше ракет и не меньше средств доставки. Накрыть ядерными ракетами русских — это все равно, что покончить с собой: просто сначала погибнут все русские, а потом — все североамериканцы. И все человечество вместе с ними заодно.
Да и у русских были такие же проблемы — точно так же в хвосте каждого их «Тайфуна» следовала североамериканская подводная лодка-охотник. Получалось, что державы выбрасывали каждый год миллиарды на бесполезные игрушки. Просто, если у русских есть двенадцать таких лодок — значит, и у нас должно быть не меньше.
Рано или поздно должен был возникнуть вопрос — а зачем вообще нужен такой подводный флот? Не лучше ли потратить деньги на что-то иное, если войны нет и не предвидится, а имеющиеся лодки в мирное время все равно бесполезны. Вопрос такой был задан — и ответ был найден.
Помимо задач ядерного сдерживания существует много других задач, в том числе в мирное время. Практически единственными частями и русского флота, и британского, и флота САСШ, которые реально выполняли боевые задачи, а не красовались друг перед другом, были войска специального назначения ВМФ. Боевые пловцы. Задачи у них были самые разные, но суть оставалась одна — скрытно выйти на берег и провести разведку, а возможно — и диверсию, операцию по уничтожению. И вот тогда умным людям в Норфолке пришла гениальная идея: а почему бы не переоборудовать несколько лодок в платформы поддержки специальных операций — вооружить их крылатыми ракетами «Томагавк» и оборудовать для длительного пребывания на них групп спецназа. В этом случае рисунок операции, которую бы могла выполнить такая лодка, выглядит так — спецназ скрытно выходит на берег, производит разведку целей. Если может уничтожить — уничтожает самостоятельно, если нет — помечает цели, а лодка скрытно, из подводного положения запускает по ним «Томагавки» в обычном или ядерном исполнении. Такая лодка может и просто поддерживать разведоперации на берегу, не обязательно стрелять «Томагавками». Но если «Томагавки» вдруг понадобятся — они будут.
Из переоборудованных лодок ракетоносцы класса «Огайо» были самыми большими — длина сто семьдесят метров, водоизмещение около семнадцати тысяч тонн. На переоборудованной лодке могли находиться длительное время шестьдесят шесть бойцов спецназа ВМФ со всем снаряжением, также лодка несла сто пятьдесят четыре «Томагавка», два подводных носителя спецназа типа ASDS, систему противоминной обороны, четыре торпедных аппарата калибра 533 миллиметра и два крупнокалиберных пулемета на всякий случай. Можно было также нести систему постановки мин, но обычно ее не ставили. Во флоте САСШ такая лодка была самой крупной из тех, что поддерживала боевых пловцов. Русские, как обычно, увлеклись гигантизмом — они также переоборудовали для таких целей лодки — но не четыре, а всего три. Зато каких — их лодки класса «Акула» были на шестьдесят метров длиннее, несли двести сорок тактических ракет и могли вместить до ста спецназовцев. Зато лодок, подобных «Сивульфу», у них пока не было — кроме «Акул», русский подводный спецназ пользовался небольшими сверхбесшумными дизельными подводными лодками класса «Амур».
Но какова бы ни была лодка — аналитики в Норфолке рассчитали, что через три эшелона системы «Цепь» незаметно ей не пройти, поднимется тревога. Нужно было новое, нестандартное решение, позволяющее обмануть русских. И такое решение было найдено.
Спешно из двух крупных танкеров в сухом доке создали корабли-матки. Носители подводных лодок. Уже в море подводная лодка цеплялась к танкеру, глушила до минимума реактор, выключала все системы — и становилась своего рода тенью. А танкер, идущий по обычному маршруту, не вызывающий подозрений у русских, тащил ее прямо над датчиками «Цепи», которые опознавали объект как танкер и не реагировали на него. По крайней мере, рассчитали, что будет именно так, а как будет на самом деле, сумеет ли это обмануть русскую подводную линию обороны — не знал никто.
Сейчас до первого эшелона датчиков «Цепи» оставалось меньше морской мили, под брюхом идущего средним ходом танкера черной тенью замерла «Джорджия», в рубке которой ее командир нервно смотрел на часы. Рубка была освещена только красным аварийным светом, операторы молча сидели перед отключенными мониторами, а красные тени на лицах делали собравшихся в рубке похожими на чертей в аду. Усилием воли капитан первого ранга Гэри Сойстер заставлял себя не смотреть на единственный горящий экран, где показывалась температура активной зоны реактора.
— Первый рубеж «Цепи» через три минуты… — шепнул на ухо капитану первый помощник, коммандер Мичам.
— Температура? — не оглядываясь, также шепотом спросил капитан.
— Минус триста двадцать семь, растет.
Минус триста двадцать семь — это не свидетельствовало о том, что активная зона реактора замерзла как сосулька. Это всего лишь говорило о том, что от ядерного апокалипсиса на глубине, когда даже работающий на минимальном ходу реактор пойдет вразнос, их отделяло всего триста двадцать семь градусов.
Лодка как будто плыла по реке мертвых, по Стиксу. Обычно на посту горел свет, каждый был занят своим делом — а сейчас, когда ничего не работало, а люди сидели молча, освещенные зловещими красными всполохами, капитану Сойстеру казалось, что они плывут прямиком в ад.
Все равно, что-то надо делать… Капитан сделал пару шагов, осторожно, чтобы не нашуметь, подошел к специалисту — реакторщику Эдмунду Торну, который единственный из находящихся в рубке серьезно разбирался в реакторах.
— А еще поглотителей туда нельзя?
— Нельзя, — шепотом ответил Торн. — Реактор сразу же заглохнет.
Черт, черт, черт… 
Капитан мельком бросил взгляд на шкалу, показывающую рост температуры активной зоны реактора. Лучше бы он этого не делал.
— Прошли первую линию датчиков.
— Температура?
— Минус двести шестьдесят один, повышается.
Капитан знал, что температура растет не по линейной, а по экспоненте.
— Давайте добавим еще стержней…
— Если реактор заглохнет…
— А если реактор взорвется — то от нас и пепла не останется, понял ты, умный сукин сын!
С раздраженным видом Торн повернулся, чтобы что-то ответить, но потом махнул рукой, взялся за микрофон, переключился на реакторный отсек…
— Добавить еще четыре стержня… Да знаю, знаю… Дай на монитор картинку по реактору…
Зажегся еще один монитор, на котором отображалось состояние реактора, в частности — выдаваемая им мощность.
— Мощность падает… — словно ни к кому не обращаясь, вымолвил Торн…
— Зато температура растет намного медленнее.
— Поглотителями нейтронов все равно реактор не охладить! — огрызнулся Торн.
— Тихо! Две минуты до второго эшелона.

В отличие от прежних лодок, где места не было даже для экипажа, а уж попавшие на подводную лодку спецназовцы в ожидании высадки вообще не знали, где себя приткнуть, — здесь часть пространства, раньше занятого пусковыми установками ракет, была всецело отдана спецназу. Здесь были каюты на шесть человек — отдельные! Здесь было достаточно места для хранения любого снаряжения, какое только в голову придет. Наконец, здесь было достаточно места даже для миниатюрного тира для стрельбы с использованием ЛИС — лазерных имитаторов стрельбы. Короче говоря — по сравнению с прошлым, нынешние условия размещения спецназа на лодке смело можно было назвать райскими.
Сейчас почти все каюты были заполнены — спецназовцев было ровно шестьдесят человек. На это задание отбирали только добровольцев — но их было так много, что пришлось устраивать отборочный конкурс. Только после него шестидесяти избранным сказали, что им предстоит сделать, прямо перед посадкой на лодку.
И если изначально все были в приподнятом настроении — как же, им предстояло схватиться в жестокой схватке с русскими, с империей зла, как частенько называл эту страну бывший президент САСШ Фолсом, — то теперь, по мере того, как лодка приближалась к цели, в головы бойцов, словно подколодные змеи, вползали самые разные мысли. Они начинали осмысливать предстоящую им операцию — и не все мысли были радужными.
— Сэр… — Капрал Мантино отложил книжку, которую читал, и посмотрел на первого лейтенанта Лири, командира их ударной группы. — Можно задать вам вопрос?
— Попробуй, — усмехнулся Лири, — но за последствия я не отвечаю…
— Сэр… — Капрал помолчал, будто размышляя, говорить или нет, но потом все-таки продолжил: — А зачем все это?
— Что?
— Ну то, что мы собираемся сделать?
— А тебя что-то смущает, капрал? — вкрадчиво спросил Лири. — Русские еще далеко от нас, а ты уже наложил в штаны. Что же будет, когда придется с ними драться, а, Мантино?
— Нет, сэр… я не подведу. Просто… — Капрал явно подыскивал слова, — просто я не понимаю. Мы ведь североамериканская армия, мы должны быть за хороших. А где же здесь хорошие?
— Ну, Мантино… — протянул Лири. — Внимательнее надо было слушать. Объясняли ведь и не один раз — русские много лет назад оккупировали земли, которые никогда им не принадлежали, и многие годы угнетают арабов, не дают им жить так, как они того хотят. Мы и британцы должны помочь народам Востока сбросить русское иго. Ты ведь видишь, иваны обнаглели вконец и просто напрашиваются на хорошую порку. Даже сейчас они ведут себя так, как будто это море целиком принадлежит им, а мы вынуждены идти, скрываясь, хотя у них не больше прав на это море, чем у нас. Теперь понял?
— Нет, сэр, — протянул Мантино.
— Чего ты опять не понял? — с величайшим терпением спросил Лири.
— Я не понял одно, сэр. Нам сказали, что мы будем должны захватить хорошо охраняемый объект и держать его, пока арабы разбираются с иванами. Это все для того, чтобы иваны не перебросили свою армию и не начали геноцид местных за то, что они подняли восстание против русской диктатуры. Нас поддержит лодка ракетами и британская авианосная группировка. Но я не могу понять одного сэр — а чем мы будем тогда отличаться от того парня, что покупает автомат и берет в заложники людей в супермаркете? Чем, сэр?
К разговору стали прислушиваться, в каюте повисла мертвая тишина.
— Тем, капрал Мантино, что тебе отдает приказ президент Североамериканских Соединенных Штатов. Президент. Североамериканских Соединенных. Штатов. Теперь понял?
— Да, сэр.
— Вот и все. Теперь тихо — не хватало еще, чтобы девчоночье хныканье капрала Мантино услышали иваны и поняли, что в SEAL служат одни педики. Тихо!
Для себя Лири отметил, что капрал Мантино ненадежен, но заменять его сейчас было поздно.

— Внимание, проходим последний эшелон!
— Температура?
— Минус сто одиннадцать!
— Тишина в рубке!
Лодка парила в непроглядном мраке, скрываясь в тени, отбрасываемой днищем громадного корабля. Самое страшное — что о реакции системы невозможно было узнать сразу. Если хитрость не удалась и лодку засекли, то противолодочные самолеты русских появятся над заданным квадратом минут через тридцать, а тогда обратно не нырнешь, не вырвешься на свободу.
Секунды текли медленно, казалось, даже секундная стрелка на часах шла медленнее обычного.
— Кажется, прошли… — пробормотал кто-то.
— Тихо! — шикнул капитан.
Лодка продолжала парение во тьме.
— Температура?
— Минус восемьдесят семь.
Все… Дальше с этим шутить нельзя… 
— Включить охлаждение активной зоны реактора!
— Сэр, если я включу сейчас главные циркуляционные насосы, реактор однозначно заглохнет, — занудным тоном произнес Торн, явно раздражаясь от того, что капитан, ни хрена не понимающий в реакторе, пытается им командовать.
— И что же делать?
— А ничего! — с вызовом сказал Торн. — Прежде чем включать ГЦН, нужно убрать из активной зоны хотя бы восемь стержней! Но тогда температура активной зоны вырастет скачкообразно, и молитесь Богу, чтобы она не стала положительной до того момента, как ГЦН подаст воду в контур охлаждения активной зоны!
Положительной — это значит, начнется неконтролируемый расплав активной зоны и уже через несколько минут корпус лодки превратится в адскую радиоактивную топку…
Минус восемьдесят один градус… 
— Действуйте, Торн!
Больше делать было нечего…
Торн нажал на какую-то кнопку, капитана бросило в пот.
— Стержни пошли!
— Температура минус пятьдесят шесть, резко повышается! — крикнул оператор от пульта управления.
Капитан оттолкнул Торна.
— Включить ГЦН, немедленно! Температура?
— Минус тридцать семь!
Кажется, доигрались… 
И в этот момент в тишину, царившую на корабле, вплелся новый звук, едва слышный, — ровное гудение. Включились главные циркуляционные насосы.
— Температура?
— Минус восемнадцать.
Капитан лихорадочно пытался прикинуть в уме — хватит ли им того времени — меньше минуты! — что осталось до начала неконтролируемых процессов в реакторе, для того чтобы насосы успели прокачать воду, чтобы начать охлаждение контуров реакторного отсека…
— Сэр, началось охлаждение! — Лейтенант от пульта не сказал это, крикнул, нарушая приказ о полной тишине, — но его можно было понять.
Капитан обернулся к пульту — на пульте зловещим белым светом мерцала цифра «девять». Девять градусов до апокалипсиса…
И вдруг — сначала капитан первого ранга Сойстер не мог в это поверить, не мог поверить своим глазам — девятка сменилась на десятку.
Прошли… 
— Всем спасибо, — устало сказал капитан.
В отсеке управления раздались жидкие, нестройные хлопки — измученные люди выражали свою радость. Пусть впереди была неизвестность — но первое препятствие на своем страшном пути они взяли…
Расслабляться было рано…
— Проверить стыковочные узлы! Приготовиться к процедуре расстыковки с носителем. Начать перевод реактора в штатный режим работы!

Санкт-Петербург Исаакиевский собор
29 июня 1992 года

Гулко грохнула пушка. Это было одной из достопримечательностей города — пушка на стрелке Васильевского острова стреляла каждый день, в течение уже бог знает сколького времени, отмечая наступление полудня. День пошел на убыль — но никто этого не заметил, город продолжал жить своей шумной и суетливой жизнью. На площади перед Исаакиевским собором было не протолкнуться от туристов — шумные, говорливые, плохо знающие русский язык, они не отрывали лица от фотоаппаратов, и постоянный их гомон сливался в один сплошной гул. Затянутое тучами небо грозило в любой момент разразиться мелким, холодным, моросным дождем — столица Империи не радовала погодой. На шпиле Адмиралтейства уныло обвисал морской Андреевский флаг. Иногда порыв ветра пытался его поднять — но набравшаяся за ночь воды ткань упорно не хотела становиться по ветру. Погода была совсем не летней, скорее она походила на середину весны — и только серо-свинцовые воды Невы без единой льдинки говорили о том, что дело происходит все-таки летом. Было сыро и холодно.
Среднего роста пожилой человек с небольшим фотоаппаратом вынырнул из толпы, словно пловец выныривает из мутной воды пруда. Единственным, что бросалось в глаза в его облике, была куртка — ярко-красная, с британским «Юнион Джеком» на спине. Когда двадцать минут назад он вошел на площадь — куртка его была серого цвета, а фотоаппарата в руке не было. Двусторонняя куртка, с одной стороны серая, с другой яркая — старый как мир сыщицкий прием, которым он пользовался еще несколько десятков лет назад, когда только делал свои первые шаги в качестве сыщика. Филер всегда, чтобы не потерять человека в толпе, выделяет какой-то яркий отличительный признак и ищет потом человека только по нему. Если же этот признак пропадет или, наоборот, появится другой доминирующий признак — скорее всего филер след потеряет. Надежно проследить путь человека в этой шумной, волнующейся разномастной толпе было решительно невозможно никакими силами — и он, улучив момент, сначала снял куртку, сделав вид, что ему жарко, а потом вывернул и надел снова. Никто, ни один из туристов не обратил ни малейшего внимания на произошедшее — все они были поглощены величественным видом Исаакия и объяснениями гидов. Фотоаппарат он просто достал из кармана, сделал для приличия пару снимков — и так и оставил в руках.
Скорее всего, маневр этого человека по отрыву от наружного наблюдения удался бы — если бы по нему не работало целых три команды НН одновременно. Двадцать один человек — лучших из отдела наружного наблюдения департамента контрразведки. Почувствовав маневр отрыва, они буквально окружили площадь кольцом и Беглеца — а именно так в переговорах именовался тот, за кем они наблюдали, — не упустили.
Первой Беглеца заметила Роза — одна из лучших в своем ремесле, несмотря на молодость. Невысокая, стройная, демонстративно подтянутая, она больше походила на гимназистку старших классов, особенно если одеть соответствующим образом. Вот и сейчас, расположившись на самом краю толпы, она просекла, как один из британских туристов начал понемногу отдаляться от шумящего, волнующегося людского моря. И хотя одежда была совсем не та — рост и комплекция совпадали.
Роза слегка наклонилась к левому плечу, где был закреплен миниатюрный микрофон…
— Роза всем! Он в моем квадрате, уходит!
Собрать все наличные филерские силы быстро не представлялось возможным — если быстро протискиваться через толпу, то это сразу будет заметно. Не исключено, что за Беглецом ведется контрнаблюдение, об этом предупреждали на инструктаже. Беглец тем временем пошел быстрее, явно спеша. Приняв беззаботный вид и прижавшись к какой-то компании, Роза припустила за ним.
И — не успела. Беглец свернул в небольшой проулок, возможно, это была проверка, и идти следом в одиночку было нельзя. А еще через пару минут из этого проулка — вообще-то это была пешеходная зона, и автомобильное движение здесь было запрещено — медлительно и важно выкатился массивный черный, как будто облитый черным стеклом «Хорьх». Вместо обычного гражданского номера на передней табличке значились четыре цифры и золотистого цвета двуглавый орел — правительственный номер. Розе ничего не оставалось, как только запомнить приметы и номер машины.

— Вы рискуете, господин Гирман… — с неопределенным выражением проговорил начальник третьего отделения СЕИВК Владимир Владимирович Путилов. — Встречаться в центре города — это не слишком предусмотрительно…
Полковник Путилов умел говорить так, что окружающие не понимали по тону — шутка это или нет. Сейчас в голосе его было что-то непонятное, неопределенное.
— Если хочешь спрятать что-то, положи это самое что-то на самом видном месте… — Моисей Аронович Гирман наконец-то отдышался, сбросил проклятую куртку. Все-таки не мальчик, и так бегать… — Хотя… береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет.
— А если хочешь занять место повыше, не стоит играть в двойную игру! — грубо перебил полковник Путилов.
— О чем вы, милейший? — поинтересовался Гирман. — Для чего вы меня вызвали?
— Да все о том! Все о том же, уважаемый! Вы пытаетесь угодить и нашим и вашим, я только не знаю, с какой целью. Вы подбросили идею о том, что нужно создать единый координирующий орган, и о том, что террористов нужно просто ликвидировать, проводя агентурно-боевые операции — я вам за это благодарен. Но что я узнаю?! То же самое вы говорите и Цакая! Точно те же самые идеи! Интересно, а что еще вы ему говорите? То, что вам неплохо было бы занять место начальника третьего отделения? Мое место?! На чье место вы вообще претендуете, на его или на мое?!
Тайный советник Моисей Аронович Гирман побледнел. Что-то давило в груди, мешая дышать.
— О чем вы говорите?
— Не прикидывайтесь, Моисей Аронович, не прикидывайтесь, — раздраженным тоном продолжил Путилов. — Вы прекрасно знаете о том, что люди Цакая действуют в Бейруте, что они уже ликвидировали несколько человек и все ближе подбираются к основным звеньям цепи в этом регионе. Не поверю, что не знаете. Вы хотите, чтобы я поверил в то, что все это не более чем случайность? Что совершенно случайно постоянному заместителю министра внутренних дел и вашему хорошему другу, господину Цакая, пришла в голову та же идея, что и вам? А теперь я, милостью вашей, поставлен в самое что ни на есть дурацкое положение!
Гирман молчал — это действительно было случайностью, но именно той случайностью, в которую ни один человек в здравом уме не поверит.
— Остановите машину!
«Хорьх», медленно катившийся у самого тротуара, плавно сбавил скорость и остановился.
— Извольте выйти вон, господин Гирман! Больше никаких дел я с вами иметь не желаю! — надменно и жестко проговорил Путилов. — И обо всех наших договоренностях можете забыть. Раз и навсегда!

Пожилой человек, покинувший бронированную правительственную машину, нетвердым шагом вышел на тротуар, как-то беспомощно огляделся. Если на площади перед Исаакиевским собором, взглянув на него, ему можно было дать шестьдесят, максимум шестьдесят пять лет — то сейчас это был глубокий старик. Доковыляв до скамейки из чугунного литья, он присел, каким-то бессильным движением приложил руку к левой стороне груди.

Бейрут, район Борж эль-Бражнех
Вечер 29 июня 1992 года

Почти месяц жары сделал свое дело — под палящими лучами солнца иссыхала земля, плавился асфальт, город плыл в знойном мареве. А сегодня под вечер, впервые за этот месяц, на горизонте стали собираться тучи. К вечеру поднялся ветер, иссиня-черные горы наступали на город, погасив до положенного срока солнце — и первые артиллерийские разрывы грома уже вспарывали воздух.
Но дождя, что принес бы облегчение измученной солнцем земле, пока не было.

Было больно. Просто по-человечески больно, и все. Я уже вышел из того возраста, когда поют серенады под окном и когда сердце разрывается от мимолетного взгляда, который любимая подарила постороннему мужчине. Наверное, я слишком рано повзрослел.
Вечеринка… Набережная… Кафе… Черно-белая кинопленка с треском крутилась через старенький кинопроектор памяти, скрипя и постоянно обрываясь. И каждый обрыв отзывался новой вспышкой боли в выгоревшей до пепла душе… 
Просто она предательница. Вот и все. Британцы — непонятно как — подставили мне ее, а я купился. Повелся, как тот осел, которому перед носом повесили морковку на палке. И чуть сам не стал предателем.
А за предательство есть только одно наказание…
— Мы приехали… Вставайте, князь, вас ждут великие дела! — Отчаявшись обратить на себя внимание, действительный статский советник Иван Иванович Кузнецов весьма больно толкнул меня в бок, и только тогда я вернулся в этот мир.
— Да… Я понял.
— Мы будем внизу. Сноу желательно взять живым, остальные — на ваше усмотрение. Ничего не бойтесь. Если даже будет стрельба — полиция не приедет по вызову.
Я должен поступить как мужчина. Как мужчина, которого предали — господи, бред-то какой… Кто кого предал? Меня? У нее есть какие-то обязательства передо мной? Страну? Как все глупо, неправдоподобно, невозможно… До невозможности бредово… 
Я вышел из машины. Пистолет — его я положил в потайной карман пиджака — весил, казалось, килограммов десять, холод его стали я чувствовал даже через рубашку. Тучи накрывали город сплошным покрывалом, и во тьме молочно-желтыми шарами висели фонари. Безмолвными исполинами, словно стражи, стояли по обе стороны дороги кедры. Взглянул на часы — до полуночи полтора часа.

— Этот?! — Мехмет первым заметил идущую к двери фигуру. Что-то в походке было странное, так обычно идет пьяный или больной человек, медленно, слегка покачиваясь и внимательно рассчитывая каждый шаг.
Сидевший за рулем Сноу повернулся, вгляделся, пытаясь распознать в черной фигуре, освещаемой только светом уличных фонарей и окон, знакомые черты. Как раз в этот момент змеистая синяя молния разрезала мглу неба, фотографической вспышкой осветив окрестности…
— Кажется, он… Больше некому. Он!
— Берем? — Мехмет опасно подобрался, словно бойцовая собака перед прыжком.
— Сидеть! — резко ответил Сноу. — Я сказал, когда он в доме будет, тогда и берем. Тут пара человек уже хотели его взять — в морге сейчас лежат! Следом хочешь?
— Я этого кяфира руками порву, — мрачно сказал Мехмет, — голыми руками…
— Когда я скажу, только тогда и порвешь! — с угрозой в голосе проговорил Сноу. Мехмет хотел что-то сказать, но передумал. Англиз сейчас для него эмир, за неподчинение эмиру с отступника полагается снять живьем кожу. Ничего, придет и другое время…
— С бабой что делать? — угрюмо спросили с заднего сиденья.
— Что хотите…

Дверь открылась сразу — как будто Юлия ждала прямо за дверью. Сегодня она надела длинное, черное, пошитое в Париже платье, готовясь к разговору. Возможно, самому важному разговору в жизни их двоих. Когда зазвенел звонок, она бросилась к двери, открыла — и замерла на месте… По лицу своего возлюбленного она сразу поняла, что он — знает. Все знает.
Не говоря ни слова, она отступила в прихожую. Руки и ноги наливались мертвящим холодом…

Санкт-Петербург,
Большая Морская Императорский яхт-клуб
Вечер 29 июня 1992 года

Действительный статский советник Гиви Несторович Карадзе, товарищ начальника отдела контрразведки, молодцевато, одним движением выскочил из таксомотора, подхватил толстый кожаный, набитый бумагами портфель, с которым не расставался. Портфель был набит бумагами по текущей работе — почему-то Карадзе не доверял сейфу даже в своем служебном кабинете и считал, что на плече эти бумаги будут в большей безопасности, чем за бронированной дверью сейфа. Сегодня в этом портфеле были бумаги только по одному делу — по результатам наблюдения за неким Моисеем Ароновичем Гирманом. Результаты были обнадеживающие — только совсем не в том направлении. Карадзе просто не знал, что делать с информацией, которую он получил. А бюрократическая мудрость, проверенная десятилетиями, гласила: когда не знаешь, что делать, посоветуйся с начальством. Именно это и собирался сделать Карадзе — вот только начальство в лице несменяемого товарища министра внутренних дел Кахи Несторовича Цакая очень уж место выбрало странное для встречи. Не кабинет в здании министерства, защищенный от прослушивания, а задняя комната в здании Императорского яхт-клуба. Место достойное, слов нет — вот только для тайных встреч, на взгляд товарища начальника департамента контрразведки, совсем неподходящее. Но начальству виднее…
Войдя в здание, Карадзе кивнул швейцару, тот внимательно всмотрелся в него. Карадзе членом клуба не был — не тот уровень.
— Каха Несторович, — тихо сказал Карадзе швейцару, и тот, не меняя бесстрастного выражения лица, кивнул.
— Разумеется. Пройдемте.
Обслуживание в Императорском яхт-клубе было всегда на самом высшем уровне… 

Каха Цакая располагался в своем любимом кресле, в глубине комнаты. Камин сегодня не горел — его заменяло несколько толстых свечей в массивных бронзовых подсвечниках. Лицо постоянного товарища министра тонуло в полумраке…
— Итак, Гиви. Расскажи нам о своих изысканиях…
Карадзе вздрогнул, оглянулся — ему показалось, что в этой комнате, больше похожей на комнату в склепе, есть кто-то еще, кроме него, и за это он был вознагражден сухим, больше похожим на кашель смехом.
— Никого нет. Здесь только мы двое. Ты присядь, присядь поближе, Гиви, в ногах все равно правды нет, генацвале.
Карадзе, знавший Цакая много лет, работавший с ним, за это время прекрасно научился распознавать настроение и даже оттенки настроения своего шефа. Прорвавшееся грузинское слово означало, что товарищ министра волнуется намного больше, чем хочет это показать.
— Итак, результатов пока мало, но все же есть. Для начала — мы прогнали все доходы и расходы Гирмана за несколько лет через систему анализа и получили очень интересный результат. Его доходы постоянно — подчеркиваю, постоянно — превышают расходы. За эти годы, по которым мы провели анализ, набирается весьма существенная сумма, которая пошла неизвестно куда. Можно купить домик на берегу, землю, и останется на то, чтобы встретить старость в достатке. Объяснений этому мы не нашли, но… работаем по этому направлению дальше.
— Нетипично, — задумчиво сказал, скорее сам себе, чем собеседнику, Цакая, — обычно бывает наоборот…
— Вот именно. Если бы расходы превышали доходы, все было бы понятно. Но наоборот…
— Играет? — поднял брови Цакая.
— Рано говорить, слишком мало времени наблюдаем, но… никаких признаков. Мы немного пошерудили в его доме… ни малейшего объяснения, куда деваются деньги. Ни картин старых мастеров на стенах, ни карт, ни коллекции вин, ничего. Я чувствую, он и дома-то не бывает…
— Чувствуешь? — недоуменно переспросил Цакая. — Ты это чувствуешь?
Карадзе молчал, понимая, что сболтнул совсем не то, что надо…
— Насколько я помню, мы сыщики. А у сыщиков нет такого понятия, как чувства. Нет и не может быть, Гиви, неужели ты так этого и не понял? Мы вообще говорим только о том, что видим и знаем. Он пошел, она принесла, они встретились. Чувства же запри под замок. Прибереги их для семьи, генацвале. Продолжай.
— А вот сегодня, — продолжил Карадзе, — произошло нечто, что выбивается из колеи. В девять пятнадцать он вышел из здания министерства, причем мы его едва не потеряли — он переоделся. Прошел пешком аж до самой Исаакиевской площади. Там попытался сорваться — двойная куртка…
Каха Несторович довольно кивнул — прием был знаком.
— Примерно в девять пятьдесят он сел в машину, находившуюся в пешеходной зоне, и на этом мы его потеряли. Машина — «Хорьх», правительственные номера, 5646.
— И?
— Машина закреплена за гаражом Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Возит начальника третьего отделения Владимира Владимировича Путилова.
Удар достиг цели — Карадзе видел, что ему удалось на самом деле удивить своего начальника, а такое бывало очень и очень нечасто.
— Может, кого другого возили… — недоуменно пробормотал Цакая, — деда шено…
— Это «Хорьх»-то? — саркастически заметил Карадзе. — На разгонную машину он никак не тянет, слишком жирно даже для Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Повисло молчание.
— Продолжай работать, — наконец прервал молчание товарищ министра, — самое главное вот что. Подними всю его биографию. Любой ценой узнай, куда он отправляет деньги. Завтра я подпишу у министра приказ на поощрения на крупные суммы, в том числе и по Гирману. Узнай, куда они пойдут.
— Понял… — кивнул Карадзе, мысль о внеочередной премии его весьма воодушевила.

Когда за действительным статским советником захлопнулась дверь, Каха Цакая откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Мир уплыл из-под ног, единственным источником шума остался ритмично стукающий на погасшем камине метроном. Минута тянулась за минутой, Цакая мог так сидеть и час и два, не обращая внимания ни на что, кроме собственных мыслей. Нужно было остановиться и понять, что делать дальше. Пока что он не до конца понимал, что происходит — и это было очень опасно. Если ты действуешь в ситуации, которую не понимаешь, — это все равно, что идти в дремучий лес без карты. Отойдя от опушки на несколько метров, еще можно быстро и безошибочно выбраться назад. Но чем дальше ты забираешься в незнакомую чащу без карты — тем меньше шансов, что ты найдешь дорогу назад. Сейчас была именно эта ситуация. В молодости, да и сейчас, постоянный товарищ министра поигрывал в карты — не для денег, а исключительно для тренировки, для гимнастики ума. Оттуда он вынес одно правило: если ты сел играть и в течение двадцати минут от начала не понял, за чей счет идет игра, — значит, она идет за твой счет. Сейчас он чувствовал именно то, что идет большая игра — за его счет.
Наконец Каха Несторович открыл глаза. За то время, пока он сидел в своего рода прострации, никто не посмел открыть дверь и побеспокоить его, нарушить уединение. Он встал, дотянулся до одного из подсвечников, свечи в котором сгорели уже наполовину, поставил его на приставной столик. Из стоящего у столика кейса достал несколько листов белой бумаги и простой карандаш. Задумался…
Гирман и Путилов. Объяснений этой встречи — а она, безусловно, не случайна — могут быть два. Гирман и Путилов сговариваются о чем-то — и в том и в другом случае.
Карандаш вывел на листе бумаги «сговор»… 
О чем они могут сговариваться? Либо это обычная бюрократическая интрига — прожив на свете довольно долго, повращавшись в кругах высшей петербургской власти, Каха Цакая уже не удивлялся никаким бюрократическим заговорам, направленным на то, чтобы спихнуть кого-то, кто сидит выше, и самому занять его место. Гирман может метить на его место? Да вполне — хотя сложно, сложнее даже, чем подсидеть министра, — но вполне возможно. Хотя маловероятно — именно потому, что по статуту должности несменяемый товарищ министра на то и называется несменяемый, что его не меняют. Для того чтобы его сменили, нужно, чтобы произошло что-то совсем из рук вон выходящее. Гирман мог подсиживать двоих — либо его, Цакая, либо министра. Если бы он подсиживал министра — то скорее всего пришел бы к самому Цакая. Был еще маловероятный вариант, что Путилов просто переманивает работника в свою структуру — такой вариант хоть и маловероятен, но его исключать полностью тоже нельзя.
Карандаш написал три цифры,  с единицы по тройку, и напротив каждой из них соответственно: «копает под меня», «копает под министра» и «меняет работу». 
Подумав, товарищ министра зачеркнул написанное и написал то же самое, только в другой последовательности, по степени вероятности событий. На первом месте — «копает под министра», на втором — «меняет работу», на третьем — «копает под меня». Все-таки сместить постоянного товарища министра и занять его должность самому сложно, даже очень сложно. Наверное, так…
Второй вариант сговора — то, что и подозревал Цакая.
Ему уже давно не нравилось то, что британская разведка весьма вольно действует на Восточных территориях, слишком часто ее эмиссары обходили расставленные для них ловушки. Этому напрашивалось только одно объяснение. Оно было страшным, но еще страшнее было совать голову в песок, уподобляясь австралийскому страусу. Где-то на самом верху действовал британский агент, передавая информацию об антитеррористических и контрразведывательных мероприятиях своим хозяевам.
Цакая отложил исписанный лист, достал следующий. Итак, идущий из Лондона заговор…
На что он может быть направлен? Судя по размаху — а Цакая как опытный игрок угадывал масштаб интриги, — на что-то серьезное. Таким серьезным может быть только отторжение территорий от России. Сейчас Россия занимает доминирующее положение на рынке нефти, вместе с Германией с ее африканскими запасами — почти абсолютное. Остальные, если кто и добывает, — то только для своих нужд, и то часто не хватает. Россия устанавливала такую цену, какую хотела, но дело было даже не в цене, цена была разумной. Расплата за нефть шла не национальными валютами, то есть мало чего стоящими бумажками, — а либо золотом, либо товарами, на которые укажет продавец — то есть Россия, — по зачетным ценам. Британия вместе с САСШ уже не раз поднимали вопрос о создании некоей глобальной наднациональной расчетной валюты, долженствующей оживить межгосударственную торговлю, чахнущую из-за несовершенства расчетной системы (простыми словами, из-за того, что у тех, кто хотел покупать, не было, на что покупать, не было того, что нужно было продавцу).  Естественно, ее эмиссионный центр должен был находиться в Лондоне, пыжившемся стать мировой финансовой столицей. Но для этого не хватало главного — согласия России и Германии, а без них наднациональная валюта оказывалась необеспеченной. Если же у британцев будет Восток — у них будет не только нефть, у них будет громадная и вполне к нашему времени обустроенная должным образом территория — с производством, с коммуникациями, с энергетической системой, с образованным и большей частью выведенным из вековой нищеты населением. Куш, ради которого любая держава пойдет на все.
Итак, отторжение. Предположим, это будет отторжение. Военное вторжение не подходит — хотя Цакая и не был военным аналитиком, но его познаний в военном еле хватало, чтобы понять — прямое военное вторжение обречено на провал. Никто не будет связываться с державой, имеющей на вооружении более двух тысяч ядерных зарядов с современными средствами доставки. Никто не будет связываться с державой, у которой десять тяжелых авианосцев. Никто не будет связываться с державой, в которой только в Императорском стрелковом обществе, фактически народном ополчении, состоит больше шестидесяти миллионов человек, и каждый из них готов защищать свою землю с оружием в руках. Никто не будет связываться с державой, у которой уже больше миллиарда населения и которая занимает едва ли не четверть территории Земли. Никто не будет связываться с таким государством — если только находится в здравом уме. Готового плацдарма для сосредоточения войск на берегу нет, а любой морской десант, даже поддержанный всем британским и американским флотом, обречен.
Но то, что нельзя получить мечом, — можно получить ядом! Любимый прием «просвещенных мореплавателей», они вообще избегают открытых схваток.
Мятеж. То, чего не было уже десятилетиями, — последние открытые столкновения крупных соединений мятежников с регулярными силами русской армии имели место более сорока лет назад. Костер потушили — но в угольном мраке остались тлеющие огоньки, и если на них плеснуть бензином…
Для того чтобы произошел мятеж, должно произойти примерно то, о чем говорил Гирман. Нечто такое, что заставит любого мусульманина выйти на улицу, что заставит любого исповедующего ислам почувствовать себя оскорбленным до глубины души. Нечто такое, что заставит его выступить против государства. Теракт в этом случае не подойдет, большая часть уммы ненавидит террористов, проливающих кровь и христиан, и мусульман, убивающих стариков, женщин, детей. Какой бы теракт ни произошел — люди не пойдут из-за этого на улицу устраивать массовые бесчинства и выступать против власти.
Тогда что же? Что?
Предположим, Гирман сказал то, что нужно британской или североамериканской разведке. Что он тогда сказал?
Остается один вопрос — как они выведут людей на улицы? Почему люди должны поверить их лозунгам и пойти за ними? Если у них есть столько верных им людей, готовых поддержать мятеж, — почему мы не знаем об этом? Даже про десять процентов активистов мы бы знали — среди этих десяти процентов обязательно был бы наш агент и не один. В любой среде, включая и мусульманскую. В конце концов — и мы не лаптем щи хлебаем, простите… 
Вот и делаю я вывод, други мои, — что на данный момент никакого заговора в широких массах не существует. Да, внедрены на свои места организаторы — но не более. Те, кто будет выходить на площади, бить городовых и участвовать в массовых бесчинствах, до сих пор не знают, что они будут делать именно это. Не знают и не хотят этого делать — сейчас. Должно произойти нечто такое, что подвигнет этих людей выйти на баррикады. Нечто настолько страшное — что дома не сможет остаться ни один правоверный мусульманин. Вот так вот… 
И это еще не все, кое-что он сказал потом, когда они остались наедине. Возможно, самое важное из сказанного.
Вот смотри. Сейчас мы чем занимаемся? Ловим — то одного, то другого, то третьего. Ловим, потом в кутузку, потом к судье. А сейчас нам британцы такой шанс дают, какого у нас не было и не будет. Если сейчас мы передавим и дадим британцам понять, что нам все известно, — они просто отложат намеченную ими операцию. Операцию-то они отложат — но вся разведсеть останется. Все те, кто работает на них, все, кто спит и видит британское владычество на Востоке — все они останутся живыми — у нас в тылу. А вот если они начнут — но мы будем знать об этом и будем готовы встретить их во всеоружии. Тогда все гады вылезут из своих нор — и мы накроем одним ударом всех! Понимаешь — всех, до последнего. И что с ними произойдет — решать только нам, во время мятежа есть единственный суд — военно-полевой… 
Должны. Мы должны скрытно выдвинуть в район возможных боев самые свои лучшие силы. Скрытно — это значит скрытно, в полном смысле слова скрытно. Если мы воспользуемся военным транспортом — неважно, наземным морским или водным — британцы это быстро отследят. Но я кое-что придумал… 
В Балашихе расположена подчиненная нам ДОН-4, проходящая по жандармскому корпусу. Один полк оставляем на месте, для создания видимости. Еще два ночью скрыто выводим на терминал стратегической железной дороги, грузим на поезда и отправляем. Как раз они в Казани перегрузятся и к предполагаемой дате начала операции будут на месте. 
Карандаш рисовал странные каракули — то ли головы людей, то ли — каких-то страшных хищных зверей…
Предположим, британцы готовят взрыв. Для того чтобы произошел взрыв, нужно всего две вещи — взрывчатка и искра…
Искра! 
ДОН-4! Дивизия особого назначения, ее передислокация в какой-то район означает подготовку к введению там чрезвычайного положения. Гирман предлагает действовать незаконными методами — возможно, для того, чтобы вызвать взрыв недовольства даже у тех, кто на сей момент лоялен власти. Если предположить, что то, что готовят британцы, представляет собой взрывчатку — то не будет ли как раз эта самая ДОН-4 той искрой, что взорвет ситуацию. Предположим, что происходит нечто и как раз в этот самый момент в этом же месте оказывается одна из самых подготовленных боевых единиц жандармского корпуса. В то, что это случайность, никто не поверит…
Где это должно произойти? Где лежит взрывчатка, дожидающаяся своей искры… 
Бейрут!!! 
Стоп, стоп, стоп…
Ну, хорошо… Допустим, это будет Бейрут. Какая выгода для британцев в том, что в месте непонятного пока инцидента окажется особо подготовленная дивизия Жандармского корпуса. Чего хотят британцы — чтобы мятеж был быстро подавлен? Не может быть.
Может, это провокация? Может, мятеж будет спровоцирован именно Путиловым, возможно, и Гирманом как раз для того, чтобы его быстро подавить? Какая им в этом выгода? Да никакой! Приказ на передислокацию ДОН-4 отдавал он, Цакая, — значит, и лавры подавителя мятежа достанутся ему. Он проявил мудрость и предвидение, вовремя принял решение на передислокацию в район будущего мятежа отборной дивизии, и это решение оказалось на сто процентов правильным. Так они его не скинут с места, наоборот — возвысят! Нет, что-то не то. Единственный вариант, при котором игра имеет смысл, — если окажется, что передислокация ДОН-4 была тяжелейшей ошибкой, за которую кто-то должен ответить…
Не хватало информации. Было что-то еще, какой-то кусочек мозаики, которого не было. И это не давало возможности увидеть всю картину целиком…
Цакая пошевелился в кресле, достал из внутреннего кармана пиджака телефон спецсвязи — он был примерно в полтора раза больше обычного мобильного и помимо работы в обычной сети позволял выходить на закрытую, так называемую «транковую» связь. Подержал в руке, будто задумавшись, потом по памяти набрал нужный номер.
Ответили по набранному номеру мгновенно.
— Павел Порфирьевич… Анализ возможных целей для удара готов? Хорошо, через час в министерстве. У вас, не у меня…
Возможно, там-то и есть недостающий кусочек мозаики… 

Бейрут…

Час ночи. Время воров, время убийц, время теней на улицах. Время тайных дел.
Британец посмотрел на часы. Времени прошло уже достаточно, свет в квартире, за которой он наблюдал, погас больше часа назад. Вполне достаточно времени, чтобы заснуть. Мертвецким сном.
И даже мудрость, в конце концов, уступает место красоте… 
— Пошли!
Из машины они вышли одновременно, хлопнули дверьми. Британец шел первым, Мехмет вторым, еще двое подручных — мелкие бандиты из арабских кварталов — держались в хвосте. Перед дверью британец порылся в кармане, нашел ключ — электронный, представлявший собой небольшой чип на удобной пластиковой карточке, поднес его к замку. Через секунду механизм массивной двери сработал, раздался короткий музыкальный аккорд — путь был открыт. Повезло — в роскошно обставленном холле не было ни единой души. Мехмет обернулся — за ними никто не шел. Друг за другом налетчики быстро прошли к лифту.

Если бы они поднимались не на лифте, а по лестнице — возможно, кто-нибудь и увидел бы, как зашевелилась ночь, когда закрылась входная дверь высотного дома по улице Борж эль-Бражнех, девятнадцать. То тут, то там промелькивали тени, призрачные фигуры людей, чьей задачей было оставаться всегда невидимыми. Дом по Борж эль-Бражнех, девятнадцать, брали в кольцо… 

Вот и дверь. Знакомая стальная дверь, без номера на ней и с надежнейшим швейцарским сейфовым четырехточечным замком. Перед дверью — вязаный коврик со смешным желтым утенком на нем.
Сноу достал из кармана увесистый кожаный футляр, раскрыл его и достал длинный круглый, со сложной нарезкой, сейфовый ключ. С замиранием сердца — а вдруг дверь заблокирована изнутри — вставил его в замочную скважину, надавил — ключ неожиданно легко провернулся. Кто-то положил руку на плечо, оглянулся — Мехмет. Тот с улыбкой показал британцу на место рядом с лифтом — смысла входить в квартиру британцу не было. Все трое налетчиков достали оружие — У Мехмета была короткая, но очень тяжелая стальная цепь, у одного из бандитов — пистолет, стреляющий резиновыми пулями, у второго — настоящий, хотя и дешевый револьвер.
Мехмет не верил в то, что русский опасен. Первого русского он убил в четырнадцать лет — то был ухажер его сестры, что стала шлюхой и позволила себе связаться с русским, с кяфиром. С оккупантом, попирающим его землю, держащим в рассеянии многие миллионы мусульман. В один прекрасный день Мехмет пошел за сестрой, дождался, пока она встретится с русским, и неожиданным ударом из темноты убил кяфира, обесчестившего его сестру. Рания тогда что-то крикнула, она узнала его — но жалости не было. Совсем. Еще один удар — и сестра упала рядом с оплывающим кровью русским.
Потом он убил еще двоих — обоих из-за денег, но оба были русскими. Своего соплеменника Мехмет не тронул бы никогда. А потом он вступил в братство, прошел подготовку в лагере и больше не убивал за деньги — сейчас он убивал за идею.
Сейчас в его руках была точная копия той цепи, которой он убил свою сестру, сделанная своими руками. Его любимое оружие, с небольшой, но очень тяжелой гирькой на конце — Мехмет ходил на бойню и тренировался пробивать череп быку с одного удара. Самое главное было не переборщить — если он ударит русского слишком сильно, то не миновать неприятностей. Да и бабу — бесстыжую русскую шлюху — тоже не стоит убивать сразу, она может принести много удовольствий братьям.
За дверью был короткий коридор, ведущий в огромную, почти стометровую гостиную. Баюкая гирьку в руке, Мехмет осторожно ступил в темноту, прислушался, принюхался. Ни звука, ни шороха — зато странный аромат, похожий на аромат благовоний, только сильнее.
Еще шаг. Еще.
То, что что-то не так, Мехмет понял, когда ступил в гостиную. Англиз говорил, что кяфир должен быть в спальне. Но, оказавшись в гостиной, Мехмет каким-то звериным чутьем понял, что впереди кто-то есть, он этого не видел, просто чувствовал. Мехмет выпустил гирьку из ладони, замахиваясь — но больше ничего сделать не успел. Кромешный мрак гостиной располосовали слепящие вспышки выстрелов.
Когда в нескольких шагах, приглушенные прикрытой дверью, загремели выстрелы — один за другим, словно молотком по листу жести, Сноу прижался к стене. Страхи, которые он безуспешно глушил алкоголем, вернулись удесятеренно — он понял, что никого из тех, кто зашел в этот дом, уже нет в живых. Русский снова переиграл их, сейчас он выйдет на площадку и увидит его.
Решение пришло само собой — бежать. Бежать куда глаза глядят, спрятаться где-нибудь, любой ценой вырваться из этой кровавой мясорубки, обмануть британцев, русских, всех! Ноги сами понесли к лестнице, этаж за этажом размыто мелькали перед глазами. На третьем этаже Сноу остановился, врезавшись с разбега в стену, заполошно оглянулся и понял — его никто не преследует. Может, русский подумал, что, кроме этих троих придурков, больше никого и нет? Еще три этажа, дверь — и свобода… Тяжело дыша, спотыкаясь и запинаясь, Сноу побежал дальше. Выход в холл на первом этаже с лестницы — она здесь была как запасная, пожарная — преграждала легкая дверь. С разбега толкнув ее, британский разведчик выбежал в холл — и остановился как вкопанный. Несколько человек, в почти одинаковых строгих костюмах, стоя в разных местах холла, внимательно смотрели на него.

— Что теперь?
Я включил свет. Держа на изготовку пистолет, подошел к распластавшимся в узком коридоре арабам, наклонился, приложил пальцы к шее одного, затем проверил второго, третьего. Пульса нет ни у одного. Белый ковер в прихожей, впитывая кровь, медленно набухал красным…
— Это ты убиваешь людей? Муллу и всех остальных. Я подозревала — но не хотела верить… — каким-то чужим, старым и страшным голосом спросила она.
Я убрал пистолет, повернулся к Юлии.
— Да. Что-нибудь скажешь по этому поводу?
Мы молча смотрели друг на друга.
— Мне собираться?
— Собирайся, — наконец проговорил я, — только быстро, минуты три, не больше. Пока они внизу, заняты делом. Я выведу тебя, пройдем через грузовой лифт. Там никого нет. Возьмешь такси, приедешь в порт. Сядешь на пароход, и больше не появляйся. Ни здесь, ни в моей жизни. Поняла?
— У меня паспорт в ванной. И деньги. Мне надо их забрать.
— Быстро.
Юлия отвернулась…

Вот и все… 
То, что произошло, — должно было произойти. Это и есть кара. Не наказание — кара. Кара за все, что сделано… Места для нее в моем мире больше нет… 

Юлия зашла в ванную, аккуратно повернула защелку. Конечно, не выдержит — но все же.
На краю ванной, матово поблескивая в свете потолочного светильника, лежала опасная бритва.

Санкт — Петербург
Здание Министерства внутренних дел
Ночь на 30 июня 1992 года

Улица, где находилось новопостроенное здание МВД — старое было слишком тесным и его в семидесятые отдали под музей МВД, — была полностью занята правительственными зданиями. На некоторых были вывески, на некоторых не было. Основательное, модерновое здание МВД располагалось между роскошным, но в два раза меньшим зданием Министерства уделов с одной стороны и зданием Фонда новых технологий с другой. Офисной площади хватало всем, не хватало мест для стоянки машин, в этой части города со стоянками были постоянные проблемы. В Москве, например, вопрос со стоянками решался просто — строили подземные, уходящие вглубь на десятки метров стоянки, строили же и подземные дороги для разгрузки наземных магистралей. В Петербурге этого сделать было невозможно, почва была зыбкая и болотистая, поэтому выкручивался, кто как мог. Но сейчас, когда часовая стрелка только что минула цифру «двенадцать», отдавая дань наступившему новому дню, машин не было, и те, кто приехал в министерство, припарковались у самого его входа. Матово горящие во тьме окна свидетельствовали о том, что те, кто поставлен Государем следить за порядком и благочинием на Руси, работают до глубокой ночи.
Собрались в кабинете коллежского асессора Круглова, хотя помещение, выделенное ему, вряд ли можно было назвать кабинетом. Это была причудливая мешанина из работающих и неработающих компьютерных системных блоков, мониторов, какие-то стойки с проводами. Сами провода в беспорядке змеились по полу, и непривычный человек, зайдя в кабинет, вполне мог зацепиться за них ногой и упасть. Стульев в кабинете было только два, один из них хозяин кабинета предложил товарищу министра, на втором уселся начальник департамента по борьбе с терроризмом. Сам же Круглов уселся на давно вышедший из строя компьютерный системный блок, причем уселся привычно и по виду никаких неудобств от столь неудобного сиденья не испытывал.
— Давай, покажи, — кивнул Ковалев, который подавал Круглову данные на анализ.
Коллежский асессор, пробежавшись пальцами по клавиатуре, вывел на самый большой монитор карту Империи с горящими на ней непонятными значками.
— Мы проанализировали общественную, политическую и религиозную активность на предстоящий месяц, забили в программу все мероприятия, что должны состояться, включая даже мероприятия, что указываются в разделе светской хроники. Отдельно мы взяли уже давно известную карту с нанесенными на ней объектами с повышенным риском террористических атак. И вот что получилось.
Круглов ударил по нескольким клавишам, и на карте замигали тревожным красным светом десятки точек.
— Что это? — спокойно спросил товарищ министра.
Он знал, что докладывать как положено Круглов никогда не научится и надо всего лишь проявить немного терпения, чтобы получить информацию, обычно оказывающуюся нужной и ценной.
— Анализ выдал несколько десятков возможных целей террористов. Прежде всего мы немного изменили алгоритм поиска, поменяли приоритеты. Если раньше программа ставила в качестве приоритетных целей для террористического удара объекты техносферы, такие, как атомные станции, нефте- и газопроводы, опасные производства, объекты стратегической железной дороги, то теперь в качестве целей высшего приоритета мы поставили места массового скопления людей, используемые для отправления религиозных культов. Все объекты техносферы у нас являются режимными, они надежно прикрыты с точки зрения контрразведывательных и антитеррористических мероприятий. А вот с местами отправления религиозных культов намного сложнее — там сложно установить надежный режим прикрытия. Объекты эти посещаются огромным количеством людей, при входе их не обыскивают, технический контроль тоже затруднен. К тому же и Духовное управление и Патриархат категорически возражают против усиления режима на своих объектах. В результате родилась новая карта возможных целей, но из всех них наивысший приоритет имеет одна! — Круглов показал на один из маячков на мониторе, находящийся в самом центре карты России.
— Это Казань, господин товарищ министра, — ответил за Круглова Ковалев, — наиболее предпочтительная цель для удара. Новый исламский конгресс-центр, более ста мечетей, три исламских университета, медресе. Проанализировав все данные и возможную связь потенциального объекта для удара с исламом в рамках заданного промежутка времени, программа выделила как основную именно этот город и прежде всего — новый исламский конгресс-центр. В этом году соревнования чтецов Корана проходят именно в Казани и именно в этом конгресс-центре, хуже того — они начинаются завтра!
Цакая отодвинул стул, встал, вышел в пустой, неосвещенный, гулкий коридор. Тяжело привалился к стене. Никто не последовал за ним.
Казань. Почему Казань? При чем здесь Казань? Почему не Бейрут? 
За время, пока он ехал к зданию министерства, товарищ министра уже предварительно сложил кусочки мозаики примерно так, что все выглядело правдоподобно. Сейчас он понимал, что это была ошибка — принимать решение на основании неполной информации, — но как бы то ни было, удалось связать воедино и Путилова и Гирмана, и Кузнецова, и Бейрут. Всех. Но новая информация, если ее принять за истину, снова разбивала мозаику на десятки неровных, нелепых кусков.
Если предположить, что либо Воронцов, либо Кузнецов солгали насчет истинных целей своего предприятия — отстрела лидеров Аль-Каиды без суда и следствия, — то ведь все вставало на свои места. И механизм провокации, и ее последствия.
Искра — это действия Воронцова или Кузнецова в Бейруте. Они одного за другим убирают людей, вовлеченных в деятельность исламского террористического подполья, все ближе подбираясь к его руководителям. Вполне возможно, что финалом и станет уничтожение кого-то из руководителей Аль-Каиды. Бессудная расправа над мусульманскими религиозными лидерами, что вызовет волну народного гнева и выведет народ на улицы. Похороны погибших могут превратиться в восстание….
Гирман и продвинул эту идею. Гирман и Путилов, ведь именно Путилов предложил казнить боевиков и их лидеров без суда и следствия. Путилов продвинул по своим каналам, Гирман по своим — через тех же Кузнецова или Воронцова.
А как только начнется — тут и британские войска подоспеют, которые концентрируются совсем неподалеку.
И теперь эта Казань. Конгресс-центр, соревнования чтецов Корана. Совсем новая, не укладывающаяся в картину информация.
Стоп, стоп, стоп. 
Опять не складывается. Даже первоначальная картинка.
С чего это убитые лидеры Аль-Каиды станут религиозными авторитетами? Мулла Джималь? Так его уже прославили, люди плюются при упоминании его имени. С чего бы обычному, законопослушному, исповедующему ислам гражданину выходить на улицу по поводу расправы над террористами, терроризирующими весь регион. Если он и выйдет — так только для того, чтобы воздать хвалу властям, избавившим город от постоянного страха, а как избавившим — неважно! Главное, что избавившим. Да, выйдет на улицу процентов десять населения — те, кто всегда поддерживал сепаратистов. Хватит ли этого? Нет!
А с чего британцы вдруг направят свои войска, решатся на прямую поддержку мятежников, ведь сил у них явно меньше, даже сравнивать глупо.
Не сходится.
Значит, либо есть что-то еще, что-то, чего он не знает. Либо вся конструкция заговора, которую он придумал, не имеет ничего общего с действительностью и заговор кроется совсем в другом месте, например — в той же Казани. Возможно, Бейрут и то, что в нем происходит, — это всего лишь маневр, отвлекающий от истинного направления удара.
А решение принимать надо. Сейчас. Цакая чувствовал, не понимал, а именно чувствовал, хотя и говорил, что чувства не основание для принятия решений, а все равно чувствовал, что решение надо принимать сейчас.
И он его принял.
— Готовьте самолет, Павел Порфирьевич. Возьмите аналитиков и силовую группу человек сорок. Вылет сегодня ночью, направление — Бейрут. Также передайте в Казань, пусть усилят режим безопасности на этих соревнованиях чтецов Корана и вообще в городе. Максимально усилят, насколько возможно. Если нужно — пусть собачатся с Духовным управлением, пусть вводят «Огненную завесу» своим решением, я потом санкционирую задним числом. И передайте в Бейрут срочной телефонограммой за моей подписью — найти и задержать Кузнецова и Воронцова до выяснения.
— За ночь я персонал не соберу, — сказал Ковалев, — дежурная группа есть, а аналитиков удастся собрать только с утра. Раньше утра не получится, Каха Несторович.
— Тогда с утра. Но самое главное — задержать Кузнецова и Воронцова. Любой ценой!

Многоопытный товарищ министра внутренних дел на сей раз ошибся. Пытаясь выстроить логическую цепь из тех фактов, что были в его распоряжении, он априори предполагал, что все факты взаимосвязаны между собой. Именно поэтому он предположил, что Кузнецов и Воронцов, либо один из них, либо оба сразу, вольно или невольно работают на британскую разведку. В то, что реализуемая в Бейруте операция действительно является предложением князя Воронцова, он не поверил, слишком много фактов было против этого. Поэтому товарищ министра и предположил, что провокация будет прежде всего в Бейруте, а не в Казани. Это и была та самая ошибка, которая привела к тяжелейшим последствиям… 

Бейрут, район Борж эль-Бражнех
Вечер 29 июня 1992 года

То, что Юлии нет, я понял не сразу. Надо было обыскать тех, кого я застрелил в коридоре. Трое, все трое по виду арабы. У одного какая-то тяжелая, похожая на кистень цепь, у одного — дешевый американский револьвер, у третьего — резинострел, который продается по паспорту, с шестнадцати лет. Естественно, ни у одного нет документов, в кармане — какая-то мелочь.
В дверь постучали, я машинально положил руку на рукоять пистолета.
— Можно войти, князь? — послышалось за дверью.
Знакомый голос.
— Извольте! — крикнул в ответ я.
Как на светском приеме… 
Иван Иванович осторожно открыл дверь, вошел. Хмыкнул, глядя на распростертые под ногами тела и намокший от крови ковер.
— Хоть одного, наверное, можно было живым?
— Нельзя! — отрезал я. — Они вошли втроем, света не было, какое у них оружие, я не видел. В этих условиях любое промедление может скверно кончиться. Или я, или они — тут третьего не дано. Да и учили меня стрелять так, что сразу — и наповал.
— Хорошо учат в морских училищах… — с какой-то иронией заметил Кузнецов.
— Жаловаться не приходится.
— А где ваша дама? Вы с ней объяснились?
Объяснился… 
— Я хочу, чтобы она покинула страну, — твердо сказал я. — Опасности она мне не представляет, крови на ней нет.
— Вы много хотите, господин Воронцов. На ней висит обвинение в шпионаже.
— Труднодоказуемое.
А где, в самом деле, она… 
— Юлия!
Ответа не было.
Я прошел к двери в ванную, постучал.
Дверь была заперта. 
Замок поддался с первого же удара, хотя коридор был узким, но ударил как надо — замок вылетел с хрустом, дверь ушла внутрь…
Кровь на белом кафеле казалась иссиня-черной… 
— Дура! Сука, дура проклятая!
Я плохо помню те мгновения. Описать их и вовсе невозможно. Первое, что я сделал, — с размаху хлестанул ее по щеке, просто чтобы она открыла глаза. Голова бессильно дернулась.
Дура… 

Оцепенение длилось секунду, две — не больше. Потом — потом сработали инстинкты. Те самые, которые вбивали нам в голову в Санкт-Петербургском нахимовском. В бою думать некогда — все действия, в том числе и оказание первой помощи раненому, должны быть инстинктивными, вбитыми в подкорку. Думать в бою некогда.
Любой разведчик-диверсант всегда носит в кармане несколько метров тонкой, но прочной веревки. Всегда найдется там и нож, пусть небольшой, складной, но все же. Первым делом нужно остановить кровотечение — любой ценой, без крови человек умирает. Сколько точно она потеряла крови, я не знал, но видел — много.
Отхватил два куска веревки, перетянул руки чуть выше запястий так сильно, как только мог, затянул узлы. Весь перепачкался, веревка скользила в мокрых пальцах, к горлу подступала тошнота, перед глазами плыли круги. Пока ничего другого у меня не было — но пока сойдет и это. Главное — остановить кровь, все остальное потом.
— Твою мать…
Я обернулся. Иван Иванович стоял в двери ванной, лицо его стремительно белело.
— «Скорая» есть?!
— Внизу. На всякий случай вызвали. Осторожно, давайте помогу.
Приложил два пальца к артерии на шее, остро, до боли желая ощутить хотя бы слабую пульсацию. Но пульса не было…

Карета «Скорой помощи», мерзко завывая сиреной, рванулась вниз по улице, к бульвару — ближе всего был как раз госпиталь, тот самый, где месяц назад побывал и я. Как сказал врач, шансы еще были…
— Выпьете? — Иван Иванович протянул серебряную, на один хороший глоток фляжку.
— Нет. — Я привалился к уличному столбу. Ливень уже прошел, сейчас шел спокойный, даже тихий дождь. Мерзко…
— Напрасно.
— Где эта тварь? — тихо спросил я.
— Которая?
— Сноу. Где он?
— Его взяли. В машине допрашивают.
— Допрашивают? Сейчас я его сам допрошу!
— Не делайте глупостей, — Иван Иванович заступил мне дорогу.
— Уйдите, советник, — тихо попросил я. — Уйдите, не заставляйте брать грех на душу.
— Пистолет сдайте и идите.
Я достал пистолет — он был заткнут за пояс, протянул его Ивану Ивановичу. Достал из кармана также и нож.
— Не переусердствуйте. Он должен говорить.
— Он заговорит. Обязательно заговорит.

Сноу держали в обычном, ничем не примечательном фургоне с длинной базой и высокой крышей — обычно такие использовались для перевозок в городе. У самого фургона стояли два человека, одна из створок задней двери была открыта. Передо мной они безмолвно расступились.
Настало время рассчитаться и с этим. А заодно со всеми. Самое худшее для них — если сорвутся их планы, если в клочья разлетится их сеть. Тогда их ждет смерть — что в Британии, что у нас. Свидетелей того, что они сделали, в живых не оставляет ни одна спецслужба. 
— Все вышли отсюда.
Те двое, что допрашивали Сноу, прикованного наручниками к одному из откидных сидений, переглянулись. Потом, ни слова не говоря, поднялись и вышли из фургона. Тихо закрылась дверь.
Я сел у откидного столика — за ним стоял ноутбук, видеокамера, подключенная напрямую к компьютеру с встроенным микрофоном, и компактный принтер. Плоский, жидкокристаллический экран монитора светил ровным матовым светом. Холодный электронный глаз фотокамеры неусыпно следил за скорчившимся на сиденье британским шпионом.
— Страшно?
Сноу не ответил.
Справа от меня, прямо на обитой каким-то мягким, пружинящим под рукой пластиком стене фургона был небольшой пульт для системы кондиционирования и освещения в кузове. Это была спецмашина, часто она использовалась для засад, когда приходилось ждать долгими часами, пока добыча сунется в капкан. Или не сунется. Поэтому здесь были и раскладушка, и кофеварка, и микроволновка, и кондиционер, и свет здесь регулировался не просто «включено-выключено», а по яркости, таким пластиковым барашком. Поворачиваешь его вправо — и длинные лампы, встроенные в потолок, начинают светиться ярче. Я повернул регулятор яркости на максимум, осмотрелся. На столике стоял стаканчик с кофе, полный, даже горячий — дымился.
— Кофе хочешь? Посмотри на меня!
Британец поднял голову, с ужасом уставился на темные пятна на одежде, на испачканные засохшей кровью руки. Предложенный стаканчик он не взял.
Играй! Играй до конца, как бы тяжело ни было, как бы тебе ни хотелось убить этого урода! 
— Как хочешь.
Я одним глотком выпил кофе, поморщился — без сахара совсем. К горлу подступила тошнота.
— Знаешь? — Я старался говорить как можно более спокойно. — Меня всю жизнь мучил один вопрос. Для чего мы живем? Его я задавал и себе, и другим людям. Но ни разу не получил ответа. Может, ты знаешь?
Британец не отвечал.
— Смотри на меня!!
Сноу вздрогнул, как от удара кнутом, поднял голову. Его взгляд был похож на взгляд затравленного борзыми волка.
— Тебе понравилось ее трахать? Отвечай!!!
Британец молчал, в ужасе глядя на меня.
— Можешь не отвечать. Знаю, что понравилось. Я только не могу понять — как ты ее мне подставил. Но это уже неважно. Ни для нее. Ни для тебя. Ни тем более для меня.
Расколоть можно было только одним способом — сыграв психопата. Человека, тронувшегося рассудком. 
— Значит, дело обстояло так. Сначала к ней приходил я. А потом и ты. После меня. И вы вместе смеялись надо мной. Так?
— Что тебе надо, русский? — выдавил из себя британец.
— Знаешь? — я не обратил внимания на его слова. — на твоем месте я задал бы себе один простой вопрос. Если я смог поступить так с женщиной, с которой я спал и которую я любил, — то как же я поступлю с тобой? Ты ведь знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь…
— Что тебе надо? — Британец таял, как воск от пламени свечи.
— Мне? Немногое. Благодаря тебе я связался со шлюхой, опорочил свое имя. Но об этом пока никто не знает. Шлюхи больше нет, она ничего не скажет. Есть задание — и я должен его выполнить. Если ты мне поможешь — я его выполню. И тогда никто не посмеет сказать что-то плохое про меня. Победителей не судят — нигде. Если нет — тогда остается единственный человек, которому известно все до конца. Это опять-таки — ты. Соображаешь? Мне нужна верхушка, голова спрута. Те, кто отдает приказы, исполнители мне не нужны. И я предлагаю тебе купить свою жизнь за их жизни. Ты ведь знаешь, где они находятся, не так ли?

Сноу говорил минут двадцать. Я запоминал, ничего не записывал. Все равно здесь явно все пишется, сейчас самое главное — успеть нанести удар. Удар, который обезглавит террористическую сеть в этом регионе. Что бы они ни планировали — такого удара, как одновременный арест или ликвидация всех руководителей подполья, система не выдержит.
Сноу рассказал все. Явки, тайники, имена. Но самое главное — он знал местонахождение лидеров террористического подполья — и Атты, и Бен Ладена.
Когда Сноу закончил говорить, я посмотрел на него, но ничего не сказал. Время слов кончилось, пришло время действий. Глянул на часы — новый день уже наступил и действовать надо было быстро.
— Есть. — Я подошел к нервно курившему — первый раз видел его курящим — Ивану Ивановичу. — Точное местонахождение Пророка известно. Брать его надо сейчас, у нас есть час или два. Потом британцы обнаружат пропажу Сноу, поднимут тревогу, и вся эта тварь расползется по новым норам. Либо сейчас — либо никогда.
— У нас не хватит сил, — мрачно ответил Кузнецов. — Имеющимися мы можем захватить британского добывающего офицера, но не лидера террористической организации вместе со своими телохранителями. Сколько адресов?
— Основных — два. И тот и другой.
— Прекрасно.
— Я хочу принять участие в операции.
Иван Иванович взглянул мне в глаза, покачал головой.
— Не стоит. Вам и так хватило на сегодня. Лучше вам либо домой, либо в больницу.
— Пока не раздавлю этих тварей, не успокоюсь. Из-за них она…
Из-за них ли? Может, из-за меня? 
— Как знаете.
— А насчет сил…. Насколько я помню, сигнал тревоги, разработанный к предыдущей операции, еще действует?
— Должно быть…
— Вот и необходимые силы. А мне надо заехать домой и кое-что взять.

Правильно ли я поступил тогда? Не знаю. Если рассуждать о правильности поступков — тут надо начинать с того самого первого дня, когда мне предложили убивать людей, а я согласился. Хорошо ли убивать людей? А если эти люди тоже убивают людей? А если эти люди не остановятся, пока их кто-то не остановит, например — ты. Лично ты, не перекладывая на других, своими собственными руками. 
Знаете… Можете смеяться, но я против смертной казни. Против войны. Против убийства вообще. Потому что когда ты убиваешь человека, что-то умирает внутри тебя самого. Я это знаю. Не понаслышке… 

Средиземное море
Десантный корабль «Адмирал Колчак»
Ночь на 30 июня 1992 года

На большом десантном корабле жизнь достаточно однообразна. Если не начинаются боевые действия, конечно. Подъем — во флоте это семь часов утра по местному времени. Зарядка, завтрак. Потом подготовка посерьезнее — физическая. За неимением возможности бегать — по палубе десантного корабля, с которого ведутся полеты, не побегаешь, поэтому больше налегали на тяжелую атлетику и отработку приемов рукопашного боя. Потом теоретическая подготовка и обед. А после обеда — так называемая боевая подготовка. Это либо стрельба, либо плавание, либо отработка типовых задач. Например, если типовая задача — эвакуация пилота сбитого над морем самолета, то зависает вертолет, спускается трос — и вот ты таскаешь манекен туда-сюда. Ты его в вертолет затащил — а сверху его в воду бросили, и опять снова-здорово. Личное время после ужина, потом сон — в койку, как в пропасть, проваливаешься. А если боевые операции ведутся — иногда вообще поспать по часу в день удается. В учебках на факультете разведки во время выпускного экзамена так и учат — экзамен длится семь дней, и за это время курсанту на сон выделяется семь часов. Вот так — хоть стой, хоть падай. Хоть отчисляйся — никто и слова не скажет, не можешь — так не можешь. Впрочем, у сухопутных разведчиков есть экзамены и похуже — там не только спать не дают, но еще и не кормят во время полевых занятий. В поле как хочешь — так и питайся. Хоть мышей лови, хоть траву ешь — твое дело, личное.
Сирена резанула по ушам, когда часовая стрелка перешла цифру «единица» и двинулась к цифре «два». Учебная тревога — они объявляются именно в такое поганое время, когда организм не успел за счет сна снять усталость. Чаще всего учебные тревоги заканчиваются построением на палубе по секундомеру, после чего объявляется благодарность по службе и проклинающие все и вся моряки идут досматривать свои сны. Точно так же должно было быть сегодня — но когда невыспавшиеся моряки высыпали на палубу, они увидели, как корабельные техники выстраивают на палубе в ряд черные транспортно-боевые вертолеты, лихорадочно дозаправляют их, причем все одновременно, и подвешивают вооружение. И вот тогда-то они поняли, что тревога — отнюдь не учебная…
Тягачи-электрокары выкатывали на палубу плоские зеленые ящики.
— Получить дополнительное вооружение и боекомплект!
А вот это уже совсем скверно.
Еще со времен замирения в армии был введен порядок — личное оружие солдата должно быть не дальше, чем он может до него дотянуться. Обедаешь — оружие с собой, спишь — оружие у кровати, идешь в сортир — оружие рядом. Но помимо оружия существовали дополнительные приспособления к нему, и вот они-то выдавались перед операцией, в зависимости от того, какая операция намечалась.
И вот сейчас-то, получая по четыре боекомплекта (для автомата это шестнадцать снаряженных магазинов), навешивая на свои автоматы подствольные гранатометы, стрелковые модули двенадцатого калибра, проверяя батарейки в термовизорах, все понимали, что на сей раз — точно не учения. Такое снаряжение могло быть выдано, если ожидается длительный и жестокий бой в городских условиях.
На самом краю штабс-капитан по адмиралтейству Изварин беседовал с руководителем летных операций на сегодняшний день (день только начался) капитаном третьего ранга Соколовским.
— Значит, поднимаемся двумя волнами — дело срочное, а пока сможем только четыре дежурных вертолета поднять. Вооружение у них какое?
— Легкое. Только на этих, на остальных придется менять.
— Не надо, это время займет. Проследи только, чтобы на ПТУР были термобарические головки, и сразу поднимай вторую волну. И свяжись с базой, пусть поднимают заправщики. Один и пусть один в готовности еще будет. Черт его знает, как обернется.
— А что вообще-то случилось? Почему посреди ночи подняли?
— Если бы я знал. Через десять минут вылетаем. На предельно низкой высоте, без огней — как при прорыве линии фронта. Не подведи! — Капитан хлопнул коллегу по спине, побежал обратно к строящимся на палубе морякам.
— Командиры экипажей, ко мне!
Восемь командиров экипажей подбежали к командиру спецроты, образовав кольцо.
— Значит, вводная такая. Только что установлено местонахождение особо опасных террористов, численность и вооружение неизвестны. У нас — два адреса, оба в мусульманских кварталах, а вы знаете, что это такое.
В обоих случаях — «кротовые норы», а это еще хуже. Поэтому — готовиться надо к большому дерьму. Сейчас — доводите задачу до личного состава, проверяете экипировку. У каждого — по меньшей мере две осколочные гранаты, две вспышки и две со слезоточивым газом. Также у каждой группы — обязательно взрывчатка для подрыва тоннелей, скорее всего по-хорошему не выйдут, придется выкуривать. На рожон не лезть, до города идем вместе, дальше делимся. Первой группой командую я, второй — старший лейтенант Халеми. Наведение — с земли по рации, на стандартной волне, там сейчас спокойно. Позывные команд наведения — Земля-один и Земля-два. Поступаете в распоряжение команд наведения, но действуете, оценивая обстановку самостоятельно. Вопросы?
Слова «старший лейтенант Халеми» были произнесены с иронией — потому что повысили в звании его отдельным приказом, непонятно за что и тайно. На флоте тайны недолюбливали.
— Никак нет, — ответил за всех Халеми.
— Тогда последняя проверка. Позывные: мои — Ястреб-ноль, первый экипаж — Ястреб-один и так далее. До личного состава доводите только общие данные об операции. Через пять минут взлетаем. Все!

Пять минут пролетели незаметно — и вот уже четыре вертолета оторвались от освещенной мощными прожекторами палубы корабля и в едином строю журавлиным клином пошли в сторону города.

Бейрут, район Ашрафех
Улица эль-Салам
Ночь на 30 июня 1992 года

По дороге заехали домой — верней, не домой, а в ту квартиру, которую я снимал и которая сейчас считалась для меня домом. Там в устроенном мной в туалете тайнике лежало оружие, то самое, которое мне выдали в самом начале — штурмовая винтовка «штайр» и снайперская винтовка «маузер». С «штайром» я был знаком плохо, настрел — всего лишь пара магазинов в учебке несколько лет назад, в рамках ознакомления с оружием иностранных государств. С «маузером» лучше, это почти стандарт для снайперов. Идти в бой с таким оружием — а бой обещал быть жестоким — было опасно, но другого оружия взять было неоткуда и некогда.
У моего дома мы разделились — одна из групп направилась к тому месту, которое британец указал как местоположение норы Атты, а мы — всего четверо: я, Кузнецов, сам Сноу и один из агентов — направились в район Ашрафех. Именно там, по словам Сноу, находилось логово Пророка — человека, ради которого затевалась вся эта облава.
Британца посадили за руль, я уселся сразу за ним на заднее сиденье. Расчет был на то, что если по дороге машину остановят и о чем-то спросят, то англичанин ответит — он здесь все знает и его тут видели не раз именно те, кто и может остановить машину. Кроме того, если кто-то хочет остановить машину огнем — по какому месту в первую очередь будут стрелять? Правильно, по водительскому. Понимал это и Сноу, судя по виду, он все понимал — однако не дергался, по крайней мере, пока.
На эль-Салам сворачивали с улицы Рашида Давлати, есть такая улица в Бейруте. Названа в честь человека, который в свое время сдал город без боя подошедшей к нему русской армии, чтобы не допустить его разрушения. В свое время велись дискуссии — стоит ли называть город его именем и как расценивать этот поступок: как трусость или как благоразумие? Сочли все-таки, что это было благоразумие — город все равно было не отстоять, да и за кого бороться? За подыхающую Османскую империю, когда ее столица — Константинополь — уже была взята нашими войсками? Или ждать британцев с их флотом? Вот и назвали…
— Стоп.
Сноу послушно нажал на тормоз.
— Далеко еще?
— Метров пятьсот.
— Наблюдатели?
— Не знаю.
— Не знаешь?!
— Лавка Али. Около нее постоянно крутятся.
— Еще?
— Честно, не знаю!
Скорее всего и вправду не знает, у террористов, тем более подготовленных, по меньшей мере три рубежа контроля. Людей хватает — тот же пацан с сотовым за мелочь хоть целый день сидеть и смотреть будет. Еще и рад будет поучаствовать в борьбе против русских оккупантов. Нехороший район, нехороший. Больше всего я опасался того, что сейчас на окраине города кто-то всматривается в небо с рацией, такой же, как у нас, или с сотовым. Арабы, те, кто воевал против нас, уже давно привыкли — русские обычно приходят со стороны моря. И какой-нибудь передовой дозор вполне могли выставить. Хотя и экипажи пойдут опытные — по приборам, без огней, на предельно малой, — а все равно заметить могут.
— Пути экстренной эвакуации?
— Не знаю.
— Слушай. А зачем ты мне нужен, если ничего не знаешь?
— Честно не знаю. — От британца исходил кисловатый запах страха.
— Как шел под землей?
— Метров двадцать.
— Куда?
— На север, по-моему.
— По-моему?
— Как я под землей различу?
— Там и в самом деле не различишь, — подал голос контрразведчик, оставшийся рядом с нами.
Черт, он так смотаться может. Запросто — в таких местах есть тайные лазы. 
— Значит, внизу дежурят — и в начале коридора, и в конце — там пулемет, так?
— Так.
— Понятно. — Мне и в самом деле стало понятно, что больше ничего из этого гада не выжать. Такие кротовые норы обычно имеют дополнительные выходы. Хлопнешь — руку отобьешь.
Я оставил Сноу в покое, надел гарнитуру рации, которая стояла рядом со мной на заднем сиденье — мощная, способная обеспечить связь с вертолетами, причем в закрытом режиме.
— Земля вызывает Ястребов, выйдите на связь!
— Ястреб-четыре, принимаю отчетливо. Прием!
Али! По голосу — Али! Вот теперь — повоюем! 
— Ястреб-четыре, сообщите свой статус!
— Идем над городом, РВП — две минуты!
— Вас понял! Включаю рацию в режим радиомаяка, начинаю движение!
— Вас понял!
— Что встал — поехали! — Я пихнул британца в спину…

Четыре вертолета — в ночи они были похожи на четыре черные уродливые тени — неслись над самой водой, в плотном строю. До воды было метров тридцать, между вертолетами — метров десять, не более. Все как на войне — во время боевой операции по высадке разведывательной роты за линией фронта. Летчики ориентировались по горизонту и с помощью очков ночного видения. Город приближался — скалы, извилистая набережная и зарево огней. Даже ночью этот город не хотел спать.
— Ястреб-ноль всем Ястребам! Вошли в оперативную зону! Расходимся!
— Вас понял, Ястреб-ноль, удачи!
— И вам! С нами Бог!
— С нами Бог, за нами Россия!

— Они могут уйти. В любой момент уйти, мы не знаем, какие норы ведут оттуда, мы знаем только то, какая нора ведет туда.
— Мы первый раз получили точные данные.
— Этого мало…
До вертолетов было секунд тридцать, тихий рокот турбин и свист винтов уже слышался в отдалении. Влажный после прошедшего ливня воздух приглушал звуки. Времени на раздумья уже не было.
— Иван Иванович, встретьте вертолеты. Пусть начинают штурм немедленно, иначе эти уйдут.
— А вы?
— А я прогуляюсь по окрестностям.
Выскочил из машины, огляделся. Надо понять, где эти ублюдки и как будут сваливать. Там внизу — явно оголтелые, не боящиеся смерти фанатики. Они останутся внизу и будут драться до конца (хотя какое «драться до конца» — подрыв подземного заряда убьет их всех), а Бен Ладен и с ним пара человек личной охраны попытаются выскочить из кольца.
Думай! 
Как они будут уходить? Не пешком же! Что-то должно быть…
— Должна быть машина! — внезапно произнес я вслух.
— Какая машина? — недоуменно поинтересовался Иван Иванович, который тоже успел вылезти из машины и теперь всматривался в небо, уже разрываемое лопастями вертолетов.
— Вы знаете этот район?
— Знаю. Как и любой другой.
Машина должна где-то стоять. Причем не просто на улице стоять — надо учитывать возможность оцепления, повального обыска — она должна стоять где-то там, где она может стоять годами! А это может быть только стоянка! Подземная автостоянка, еще желательно и выходящая куда-нибудь на другую улицу. 
— Здесь есть автостоянка? Подземная?
— Есть, конечно. Вон там пройти — и на соседней улице.
— Куда она выходит?
— Немного проехал — и на Маазру выходишь…
Карниз Маазра! Улица через весь город, даже не улица, а скоростное шоссе. 
— Я пошел. — Я сунулся в машину, достал снайперскую винтовку, повесил себе за спину. На плечо повесил «штайр». Один магазин всего, тридцать патронов — ну и то хлеб.
Вертолеты уже висели в небе, по тросам на землю скользили десантники….

Бейрут, район Ашрафех
Стоянка, переулок аль-Шарб
Ночь на 30 июня 1992 года

— Стойте здесь, эфенди! Я проверю.
Облава оказалась неожиданной — об обычной облаве их бы предупредили сразу, как только департамент жандармерии додумался бы до такого. Но факт оставался фактом — их предупредили только тогда, когда боевые вертолеты уже зависли над кварталом, а по тросам скользили морские десантники. Стало понятно, что надо уходить. И как можно быстрее…
Эвакуация была отработана до мелочей, боевиков из Аль-Каиды и Исламского джихада консультировали лучшие специалисты из британской разведки и двадцать второго полка особого назначения. В любом подземном убежище, которыми изобиловал Бейрут еще со времени сопротивления, был как минимум один тайный выход. Был он и здесь, в убежище под лавкой старьевщика Али — извилистый подземный ход вел в соседний переулок аль-Шарб. Там, на трехэтажной подземной стоянке, закрытый пледом стоял самый настоящий полицейский автомобиль «Рено» — и его стоянка всегда оплачивалась на год вперед. В нем были документы, позволяющие в случае необходимости выскочить из кольца.
Сейчас начальник охраны Пророка по кличке «Абу Интикваб», осторожно придерживая автомат, подошел к стальной двери, ведущей на стоянку. Она была замаскирована под дверь, ведущую в распределительный шкаф. Там даже было оборудование и источник шума, удачно имитирующий звуком гудение настоящего электрического трансформатора. Но в нем почти не было необходимости — многозначительные череп и кости на двери надежно избавляли от любопытства.
Начальник охраны осторожно отодвинул в сторону панель с фальшивым электрооборудованием, прислушался. Одной из проблем было то, что в этой проклятой двери нельзя было сделать глазок — распределительных щитов с глазком в двери не бывает. Если их предали — то с той стороны их ждут полицейские и жандармы, а на дверь направлено не меньше десятка стволов. Что же, будь что будет, Аллах велик — с этой мыслью Абу Интикваб осторожно толкнул дверь с черепом и костями…
Но за ней никого не было. Ни жандармов, ни полицейских, ни автоматов, ни криков «стоять!». Только тусклый свет ночного, дежурного освещения, ровные ряды машин, в таком освещении кажущихся все как один черными…
— Чисто! — обернувшись, сказал он.

«Рено» завелся «с полтычка» — специально отряженный для этого дела человек каждый месяц проверял состояние машины и делал короткую поездку на ней. Он не знал, для чего здесь стоит эта машина, просто получал неплохие деньги и делал то, за что ему было уплачено. Сейчас все эти вложения — можете себе представить, как дорого делать все эти лазы в каменистой почве побережья, да еще тайно, — все эти вложения окупились сторицей…
Абу Интикваб приготовил пистолет с глушителем — на всякий случай. Там, наверху, на выезде, в будке перед шлагбаумом, сидел один дежурный охранник. Его стоило убить — никто не должен был видеть машину. Пока во всем разберутся, пока найдут подземный ход — они уже будут за городом…
Машина выехала на крутую, ведущую вверх спираль. Паркинг был большой — пять этажей вверх и три — вниз, под землю. Машины перемещались с этажа на этаж по крутой, отлитой из бетона спирали, где могли разъехаться, хоть и с трудом, две машины…
Минус третий этаж. Минус второй этаж. Минус первый…
Аллах всемогущий!!! 
Ночного охранника в освещенной будке — прекрасная цель, как в тире — на месте не было. А вместо него там стоял человек, целящийся в машину из какого-то уродливого, странно выглядящего оружия. Абу Интикваб осознал, что происходит, но не успел даже крикнуть — свинцовая плеть стегнула по машине…

Отложив в сторону замолкший автомат, я подошел к расстрелянной машине. Исхлестанный пулями «Рено» по инерции врезался бампером в шлагбаум, но пробить его не смог. Все стекла были разбиты пулями, лобового стекла не было вообще. Преодолевая отвращение, открыл заднюю дверь, сунулся в салон, повернул к себе прибитого пулями к сиденью высокого, одетого в длинную белую галабию человека. Запомнил его лицо, затем проверил остальных, тех, что сидели впереди. И у того и у другого было оружие.
В этой машине на сиденьях распластались три человека, чьи жизни оборвались в одну и ту же секунду. Оборвались моей волей — волей судьи и палача. Еще три жертвы на залитом кровью алтаре беспощадной многолетней войны. Но все правильно, все — справедливо.
Тот, кто убивает женщин и детей, тот, кто взрывает и жжет, тот, кто отринул человеческие законы и живет по законам беспредела, — тот и сам в любой момент может стать жертвой беспредела. 
И пусть кто-нибудь скажет, что это — несправедливо… 

— Сдавайтесь! Шансов нет, при оказании сопротивления будете уничтожены!
— Аллаху Акбар!!!
Внизу, в темном лазе, ведущем в тоннель, полыхнул огонек выстрела, противно визгнул рикошет. Старший лейтенант Али Халеми отпрянул от черной дыры в земле, досадливо выругался…
— Не хотят по-хорошему, — констатировал он. — Дмитрий, готово?
Во время боевых операций ни у кого из спецназовцев на униформе не было никаких знаков различия, обращались они друг к другу только по именам, исключая звания. К командиру обращались так же, как и к остальным. Если за ними наблюдает, к примеру, снайпер — он не должен понять, кто командует.
Дмитрию, саперу из вертолета, уже спустили подрывные заряды — на всякий случай два. Сейчас он затащил их в лавку, последний раз проверил.
— Готово, — коротко доложил он.
Подрывные заряды изобрел русский сапер, подполковник Борщевский, еще давно, в конце двадцатых годов, когда встал вопрос — что делать с боевиками, скрывающимися в подземных лабиринтах. Просто бросить туда гранату — этого было мало, даже мощности «Ф-1» не хватало. Опустить туда саперный заряд — тоже было не то, да и взрывчатки в этом случае требовалось много. А большая часть энергии саперного заряда уходила вверх, по лазу — то есть впустую.
Решение оказалось простым. Два заряда, связанные одной подрывной цепью. Вверху — граната с электрическим запалом, внизу — саперный заряд вдвое уменьшенной против обычного мощности. Идея была в том, что граната взрывалась на долю секунды раньше саперного заряда — и взрывная волна образовывала своего рода пробку из газов. Эта самая пробка мешала энергии взрыва саперного заряда уходить вверх, в лаз, как бы закупоривала этот лаз на доли секунды. И вся энергия взрыва уходила в тоннель, убивая его защитников смертельным избыточным давлением. И в то же время мощность саперного заряда не разрушала тоннель, так что по нему можно было пройти штурмовой группе. Проверив заряд, Дмитрий подтащил его к самому краю лаза, готовый сбросить его вниз…
Бойцы надели маски, взяли на изготовку оружие. Спускаться предполагалось по тросу — для этого в лавку втащили один из сброшенных с вертолета тросов, по которому флотские десантники спускались на землю, закрепили его как смогли. Должен был выдержать.
— Можно, — кивнул Али.
Длинный шланг с двумя утолщениями на нем, внизу побольше, вверху поменьше, полетел в лаз. Оттуда, из темной, словно ведущей в преисподнюю дыры, снова визгливо застучал автомат. Те, кто там был, понимали, что проживают последние секунды своей жизни, но предпочитали бессмысленное сопротивление и смерть. Впрочем, живыми их взять никто и не надеялся.
— Бойся!
Гулко хлопнул первый заряд — и почти сразу дрогнула под ногами земля, с потолка старой лавки посыпалась пыль. В какой-то момент показалось, что сейчас обрушится лаз, потом и лавка, похоронив под своими руинами спецназовцев. Внизу взорвался второй, основной, заряд. — Чисто! Заряды сработали штатно!
— Спуск!
Воздух внизу был обжигающим, пыльным, мерзким. Пахло сгоревшей взрывчаткой, поджаренным мясом, порохом. В любой момент лаз мог рухнуть — но десантники шли до конца. Надо было зачистить внизу и убедиться, что там никого не осталось в живых. Никого и не могло остаться — после подрыва пещер никто не выживал — но надо было в том убедиться.
Почувствовав под ногами пол — командир группы у русских всегда шел первым, это было шиком, демонстративным пренебрежением к смерти, — Али отпустил толстый канат, перехватил автомат, включил фонарик. Луч света тонул в какой-то мутной мгле, видно было метра на три, не больше. Халеми сместился вперед, держась по центру тоннеля, — если прижиматься к стенам, больше шансов, что заденет рикошетом. Сзади почти бесшумно на пол соскользнул второй боец, продвинулся вперед, освобождая место следующему, хлопнул Али по плечу, подтверждая, что рядом. За спиной уже спускался третий боец, затем четвертый…
Пол был завален — хотя потолок и стены лаза были укреплены, не выдержали даже они. Осыпавшиеся угловатые камни соседствовали с чем-то мягким — ударная волна буквально раздавила оборонявшихся, не оставляя им никаких шансов. Пыль в воздухе мешалась с пеплом и какой-то мерзкой мутью.
Коридор. Бронированная плита, за которой прятался пулеметный расчет, была вмята в землю и едва держалась — такой силы был взрыв. Слева зияет дыра — выбитая дверь?
Рисковать или не рисковать?
Черная дыра — явно это вход в помещение, дверь частично самортизировала ударную волну, и там, внутри, могут быть живые. Можно, перед тем как войти, бросить гранату — но никто не сможет поручиться, что еще один взрыв просто не обрушит земную твердь тебе на голову. А можно заходить без гранаты — но тогда есть шанс словить случайную пулю.
И решение надо принимать быстро.
Али сорвал с пояса гранату, дававшую при взрыве мгновенную вспышку в миллионы свечей. Тот, кто не успел отвернуться при взрыве, рисковал сжечь сетчатку глаза.
— Бойся!
Черный цилиндр летит в проем — и через секунду взрывается нереальным, голубоватым, режущим глаза светом. Адский свет, словно рентген, на мгновение высвечивает все подземелье — и снесенную дверь, и разрушенную, опаленную пламенем мебель, и черные кучи на полу…
— За мной! Контроль!
Лучи фонариков мечутся по стенам, по полу, освещая картину хаоса и разрушения. Иногда они останавливаются на лежащих на полу кучах — когда-то это были люди, сейчас они мало похожи на людей, взрыв изломал и опалил их. И тогда гремят одиночные выстрелы — никто не идет дальше без контроля, в этой адской норе у каждого может быть пояс шахида или граната, каждый, представься ему такая возможность, умрет, утащив с собой на тот свет хотя бы одного русского. Здесь нет людей — здесь есть взбесившиеся звери, которых нужно уничтожить и не пострадать при этом самому.
— Господин лейтенант, здесь ход!
Подземный ход обнаруживается во второй, отделенной от первой комнаты. Это не дверь — это ослабленный кусок стены, который надо выбить при эвакуации, — и тогда перед тобой открывается новая, узкая, извилистая и ничем не освещенная крысиная нора. Куча кирпичей — и темный зев дыры за ним.
— Трое, за мной!
Из всех только командир группы, старший лейтенант Али Халеми знает истинную цель налета. И не потому, что ему сказали об этом, — просто он знал, что где-то здесь находится Воронцов, и знал, чем он занимается. Потому что сам занимался тем же самым.
— Идем тихо, все команды подаю рукой!
Разумная предосторожность — очень часто террористы на пути отхода оставляют заслон — одного или двух шахидов с автоматами, чьей единственной задачей является полоснуть из автомата длинной очередью по преследователям, а потом умереть от ответного огня.
Этот лаз намного хуже первого — щербатые стены, полтора метра высотой, узкий — едва протискиваешься. Пол тоже неровный — того и гляди упадешь. А идти надо осторожно — под любой камень могли подложить гранату, стронешь камень — и в таком ограниченном пространстве взрыв убьет всех.
— Дверь! Всем стоп!
Прикрытая стальная дверь — четкие прямые линии в мире неровностей. Что за дверью — непонятно. Видимо, выход — в какое-то здание, или подвал, или куда-то еще. Старший лейтенант Халеми прислушался — с той стороны доносился какой-то неясный шум, но что это за шум — понять было невозможно. Осторожно, стволом автомата начал открывать дверь, готовый в любой момент отпрянуть, нырнуть назад во тьму и понимая, что это не поможет.
Автостоянка. Длинные ряды машин, дежурное тусклое освещение. Ни души!
— Вперед!
Вчетвером по стоянке можно было пройти — четыре человека как раз на четыре сектора огня по девяносто градусов каждый. Зачистить вчетвером огромное помещение, где за каждой оставленной на ночь машиной может скрываться стрелок — невозможно. Али огляделся, увидел выезд — идущую вверх бетонную спираль. Те, кто ушел, ушли именно этим путем, здесь они задерживаться не стали бы.
Минус второй этаж. Минус первый этаж…
— Не двигаться! — Шедший первым Али вскинул автомат — и тут же понял, что сделал глупость. Стоявшие у расстрелянной машины люди моментально вскинули свое оружие.
— Не стрелять! Мы из флота, не стрелять!
— Представьтесь! — крикнули от машины, не опуская оружие.
— Старший лейтенант Халеми, военно-морской флот! Я опускаю оружие, со мной еще трое!
— Выходите, и без резких движений!
— Не стреляйте! Перестреляться не хватало, придурки синепогонные, вашу в якорь мать!
— Кажись, и вправду с флота, — громко сказал кто-то из жандармов, — только там так выражаются.
Уже не обращая внимания на столпившихся жандармов, Али подошел к машине, заглянул внутрь. Изорванные пулями тела, забрызганный кровью салон — но ему нужно было увидеть.
— Он там… — за спиной раздался знакомый, до боли знакомый голос. Старший лейтенант Халеми обернулся.
— Он действительно там. Мы сделали это — ты, я — мы все. Больше ничего не будет.
Возможно, те, кто стоял у расстрелянной машины — и князь Воронцов, и старший лейтенант Халеми, и жандармы,  — они все думали, что война кончилась, кончилась со смертью человека, которого называли Пророк. Но все они ошибались — война только начиналась… 

Средиземное море, литораль
Десять морских миль от берега
Поздний вечер 30 июня 1992 года

Кто рискует — побеждает. Этот девиз изначально принадлежал знаменитому британскому двадцать второму десантному полку. У двадцать третьего и двадцать четвертого полков девизы были другие — но по умолчанию этот удачный девиз считался девизом всей Специальной авиадесантной службы. И нельзя сказать, что этот девиз не подошел бы всем силам специального назначения в целом — как, например, морским котикам. Спецназу МВС (море — воздух — суша), усиленная рота которого сейчас находилась меньше чем в десяти морских милях от берега и в пятнадцати — от объекта, который им предстояло атаковать. Кто рискует — побеждает…
Атомный реактор удалось усмирить буквально у самой последней, красной черты, нормально прошла и расстыковка с кораблем-носителем. После чего предстоял небольшой — сорок морских миль — переход к месту базирования лодки. Над Средиземным морем барражировали русские поисковые самолеты-охотники, называемые «морские змеи», но их маршруты патрулирования были хорошо известны, и курс лодки был проложен так, чтобы последний переход не был засечен с воздуха. Была еще и сеть подводных микрофонов, улавливающих и передающих для анализа подводные шумы, — но эту систему обмануть было легче. При модернизации лодки «Джорджия» на нее установили огромный восьмилопастной винт малой скорости хода вместо обычных, устанавливаемых на подлодках. Звуковая сигнатура этого винта была подобрана таким образом, что она ничем не отличалась от звуковой сигнатуры судов торгового флота, которыми Средиземное море просто кишело. Поэтому последний переход к месту стоянки прошел удачно — без сучка без задоринки…
Удачно выбрали и место, где лодке предстояло провести несколько суток — она должна была залечь на грунт буквально в десятке метров от затонувшего несколько лет назад с расколовшимся при шторме корпусом большого сухогруза. Русские поисковые самолеты помимо прочего имеют магнитометры и отслеживают появление больших металлических масс в воде. Но тут, согласно картам русских, лежал затонувший корабль, возмущение приборов имело логическое объяснение, и поэтому лодку так обнаружить не могли. Тем более что она должна была лежать на дне, прикрывшись расколовшимся корпусом сухогруза и в режиме максимальной скрытности, остановив все издающие шум механизмы, которые только можно остановить. Правда, перед этим лодке нужно было связаться с главным штабом Атлантического командования ВМФ САСШ, сообщить о своем местоположении и получить подтверждение на продолжение операции. А также высадить боевых пловцов, совершить еще одну операцию, возможно самую важную, и только потом идти к точке, где она заляжет на дно.
Сейчас лодка, двигающаяся вперед по инерции со скоростью не более двух миль в час, замерла на глубине сорока метров под поверхностью. Столько же было под днищем лодки.
— Всплываем на перископную глубину! Подготовить пакет для отправки!
Шум продуваемых цистерн главного балласта не спутаешь ни с чем, он сам по себе — сигнал тревоги для тех, кто осуществляет противолодочную оборону. Хорошо, что, по данным разведки ВМФ, никаких датчиков у русских в этом районе, в такой близости от берега, не было, а до прохождения над квадратом очередного «Морского змея» оставалось более четырех часов. Есть перископная глубина!
— Перископ в рабочее положение!
Современный перископ на подводной лодке — это не просто длинная раздвижная труба с системой линз, как было раньше. Сейчас это сложная система, позволяющая наблюдать за обстановкой сразу через несколько каналов — обычный оптический, ночной, термовизорный. Более того — с использованием перископа можно сразу было наводить на цели торпедное оружие, передавая координаты в первый отсек лодки.
Капитан Гэри Сойстер почему-то не любил смотреть в перископ. Не любил, и все, ему неприятна была сама мысль, что над водой появляется перископ, демаскируя подводную лодку. Поэтому он смотрел на большой дисплей, на который выводилась картинка, получаемая с перископа, а перископом управлял кто-то из находившихся в рубке офицеров.
— Визуальное наблюдение — горизонт чист!
— Подтверждаю, горизонт чист, ближайший объект шесть точка четыре морские мили, гражданское судно, — эхом отозвался второй специалист, заведовавший радаром.
— Отправить пакет! — скомандовал Сойстер.
— Пакет отправлен, жду подтверждения, — через долю секунды произнес специалист, отвечающий за связь.
Пакетом было шифрованное сообщение, содержащее основные параметры лодки и ее местонахождение и сжатое в несколько сот раз. От него остался лишь импульс, длительностью несколько миллисекунд, и сейчас этот импульс со скоростью света метнулся на спутник, был им принят, обработан, и через две секунды он уже был у адресата — в Главном штабе Атлантического командования ВМФ САСШ в Норфолке, штат Виргиния. Связь творила чудеса, засечь такую передачу было просто невозможно, на экране любой следящей аппаратуры она проходила как радиовсплеск непонятного происхождения. Запеленговать точку передачи тем более было нереально.
— Есть подтверждение! — На расшифровку принятого сообщения и подготовку ответа в Норфолке ушло семьдесят восемь секунд. — Начинаю расшифровку.
Капитан прошел к одному из компьютеров, на котором должен был появиться расшифрованный текст. Привычно прикрыл компьютер от посторонних глаз — хотя обмен шел не только шифрованный, но и с использованием условных слов-символов. Если бы кто-то и увидел ответ — все равно, кроме капитана, никто не знал, что «Солнечный удар», например, есть сигнал к продолжению операции.
— Погружение, глубина сто футов! — приказал Сойстер после того, как на экране появилось расшифрованное сообщение. Ударил по клавише «delete » на клавиатуре, стирая его…
— Есть погружение, глубина сто футов! Приступить к заполнению балластных цистерн! Выровнять дифферент! — Офицеры в рубке подводной лодки привычно выполняли свою работу.
— Первого ко мне!
Первым называли командира усиленной роты спецназа ВМФ, находившейся на корабле. Сейчас это был первый лейтенант Тимоти Ф. Лири…
Первый лейтенант появился в рубке почти сразу после вызова, дошел меньше чем за две минуты. «Интересно, где он ошивался?» — мелькнуло в голове капитана.
— Получено подтверждение. «Солнечный удар», — коротко сказал капитан.
— Великолепно, — белоснежно (у боевых пловцов всегда были великолепные зубы), на тридцать два зуба улыбнулся первый лейтенант Лири, — мои люди готовы начинать.
— Тогда давайте согласуем время. Я приказал опуститься на глубину сто футов. Нормально?
— Великолепно, сэр. Наша рабочая глубина, может, чуть пониже.
— Сколько времени вам потребуется, чтобы выйти на поверхность?
— Час, сэр.
— Достигнуть объекта?
— Три часа, сэр.
— Хорошо. Значит, через три часа я наношу удар, сначала пойдет вспышка, затем — и все остальное. Первым делом отрабатываю ваш объект, потом работаю по остальным намеченным целям. Советую не торопиться с проникновением на объект — иначе как раз попадете в мясорубку.
— Мясорубка — это наша специальность, сэр, — с напускной беззаботностью ответил Лири.
— Хорошо, хорошо. Но все же не подставляйте свои задницы. Мне не доставит удовольствия всю оставшуюся жизнь вспоминать, что я отправил в ад не только пару тысяч русских, но и несколько десятков североамериканских моряков. И учтите — внешний периметр охраны я смету с лица земли, но внутренний остается за вами!
— Это не проблема. Мы разберемся с ними, сэр.

Бейрут
Ночь на 30 июня 1992 года

День уходил, уступая место ночи. Еще один день — летний, солнечный, жаркий — с гомоном туристов, с променадом, с разноязыким шумом базара подходил к концу. Туристы возвращались в свои гостиницы, весело делясь впечатлениями, торговцы довольно подсчитывали свой барыш, сидя за чашкой турецкого кофе, молодежь веселилась на дискотеках, открытых всю ночь. Шумные, запруженные машинами улицы с наступлением ночи превращались в пульсирующие ярко-желтым линии, пронизывающие город насквозь. Еще один день — мало кто знал, что этот день должен стать последним мирным днем этого города, что завтра город вспыхнет тысячами пожаров и гомон восточного базара сменится грохотом автоматных очередей, а из тех, кто сегодня жил, веселился, отдыхал, любил друг друга, ссорился и мирился, кто желал, чтобы лето было бесконечным, — не все доживут до утра. Город должны были казнить, подставить под удар палача, казнить без вины, по приговору, вынесенному за тысячу километров отсюда, в тихом неприметном кабинете безвестным аналитиком, просчитавшим, что удар по этому городу будет наиболее эффективен. Никто, случись кого спросить, не хотел умирать здесь, в этом средиземноморском раю, где даже время течет по-иному, оно именно течет, как сладкая патока. Но приговор был вынесен — и обжалованию он не подлежал…

Районная полицейская управа в Маазре располагалась на самой окраине города, примерно по центру квартала — свернул с восьмиполосного скоростняка Карниза Маазра, проехал примерно метров двести по темной узкой Бейт Юсеф — и вот она, местная полицейская управа. Мрачное приземистое трехэтажное здание, словно вырастающее из каменистой земли, оно было построено еще в начале сороковых, когда нередки были обстрелы полицейских управ даже из минометов. Вот и возводили крепости со стенами в три кирпича, совершенно нетипичные для этих жарких мест. Сейчас, конечно, необходимости в стенах такой толщины не было, и полицейские управы в центральных и припортовых районах уже давно обживали современные каркасные, недавно построенные здания — а на окраинах местные исправники вынуждены были умирать от жары в таких вот катакомбах…
Несмотря на окраину города — работы у местной полицейской управы было много. Дело в том, что через дорогу — парк, крупнейший в городе, а в парке чего только нет — две молодежные дискотеки и шикарный ресторан, а раз рядом с дискотекой есть парк — значит, найдется немало парочек, желающих расширить и углубить состоявшееся на танцплощадке знакомство. Найдутся и лихие люди, желающие ознакомиться с содержимым кошелька неосторожно заглянувшего в парк индивида. В общем — работы у местных исправников хватало…
Большой бело-синий внедорожник «Егерь», весь большой багажник которого был зарешечен мелкой решеткой, свернул с суматошного Карниза Маазра, покатился под горку, к полицейской управе по улице Бейт Юсеф. покатился почти бесшумно, крадучись, не включая ни фар, ни желто-синей крикливой мигалки над крыше.
— Шайтан! — ударил от переполнявших его чувств ладонями обеих рук по баранке молодой полицейский. — Клянусь Аллахом, сейчас я возьму дубину и пройдусь как следует по этой проклятой стоянке.
Вся улица перед полицейской управой и даже те места, где черным по белому было написано «только для машин полиции», были заставлены припаркованными на ночь машинами — почти вплотную. Жители этих мест так и норовили оставить машину поближе к полицейской управе, объяснение было простым — не угонят. Штрафы не помогали.
— Спокойно… — философски ответил сидевший рядом командир патрульной машины, кряжистый, усатый, пожилой, чем-то похожий на отставного казака исправник, — вон там место есть, кажется. Там и вставай.
— Шайтан их забери!
— Скоро, скоро… — туманно проговорил старший.
Машину младший припарковал там, где и было сказано, заглушил мотор. Старший тем временем вместе с еще двумя одетыми в полицейскую форму людьми открыл «загон».
— Руки за спину! Выходим!
— Пошел ты, мусор… — четко раздалось из «обезьянника», отсека для задержанных.
— Чего… А ну-ка вышли из машины, руки за голову, построились у машины, мордами в борт! — Старший патруля многозначительно отстегнул клапан чехла перцового баллончика.
Желающих отведать перцового экстракта не оказалось, и скоро шесть здоровенных расхристанных лбов выстроились у машины. Все арабы…
— Шагом марш в участок. Как хулиганить…
Дверь, ведущая в дежурную часть, была стальной и с бойницей — наследие еще тех, прежних, времен. Заведя задержанных в тамбур, старший патруля подошел к окошку в стене с толстым стеклом и решеткой, требовательно постучал:
— Ну что там, заснули, что ли?!
В окно высунулся заспанный дежурный — видать, и вправду решил урвать сна секунд шестьсот.
— Открывай!
— Что там у тебя? — зевнул дежурный.
— Не видишь? Шестерых оглоедов с «Луны» привез, еле в обезьянник запихнул. Сейчас сдам по описи и обратно поеду, что-то там сегодня неспокойно.
— А… Ну да… Щас открою.
— Быстрей давай…
Дискотека «Луна» в парке пользовалась недоброй славой, там торговали наркотиками в полный рост. В целом ситуация — раздраженный, уставший как собака старший патрульного наряда, жмущиеся к стене драчуны — была совершенно обыденной и подозрений не вызывала. Тем более если тебя только что оторвали ото сна, голова требует каких-то действий, а тело все еще спит. 
— Щас выйду…
Зевая и ругая последними словами свою работу, дежурный поплелся открывать. Дверь — так было заведено — можно было открыть только изнутри, отодвинув засов.
— Черт бы все побрал…
Глухо лязгнул засов, проехал по хорошо смазанным направляющим, открывая вход в дежурку…
— Заводите давайте… Оформим по-быстрому.
— Заходим!
Один за другим шесть угрюмых драчунов под конвоем городовых прошествовали в помещение дежурки. В дежурке управы, как и во всех других сходных по назначению помещениях, остро и противно пахло дезинфицирующим средством, мокро блестел только что помытый пол.
— Их всех по одной статье?
Если по одной — то и оформлять намного проще, не надо протокол на каждого отдельно писать, один на всех — и в камеру до утра, а там дознаватель придет и разберется, что к чему. 
— По одной, по одной! Не разговаривать! — прикрикнул пожилой, доставая из кобуры пистолет.
— Что? А?
Глухо стукнул выстрел, так и не успевший окончательно проснуться дежурный полетел на пол, словно сбитый ударом в спину кулака боксера-тяжеловеса. Пожилой резко развернулся — и вторым выстрелом, точно в лоб, — снял второго, оказавшегося некстати в этот момент в помещении дежурки городового.
— Быстро!
Драчуны, чьи закованные в наручники руки чудесным образом оказались свободными, бросились каждый на свое место — кто-то контролировать дверь, кто-то — к оплывающим кровью на только что помытом полу городовым, за оружием. Еще один «полицейский», единственный среди всех с автоматом, метнулся вперед, срывая с плеча свою трещотку, перескочил через истекающего кровью дежурного, проскочил в коридор. Он действительно был полицейским, и работал здесь, и сам не раз дежурил по ночам, и знал, что все, кто был не на выездах, — все собирались в одной из комнат первого этажа, пили там кофе и играли в карты. Он появился как раз вовремя — короткой очередью сбил открывшего дверь той самой комнаты сослуживца, просунул ствол автомата в дверной проем и не отпускал спуск, пока не расстрелял весь магазин. Потом достал из кармана стальной мячик гранаты, закатил в комнату, прижался к стене. В комнате глухо грохнуло, осколки добили тех, кто еще был жив. Больше в полицейской районной управе никого не было…
Молодой — его звали Рашид — повернулся и пошел назад, в дежурку. Он даже не пожелал посмотреть на тех людей, с которыми он делил службу и которых он убил. Для него они даже не были людьми — просто кяфиры, неверующие, подонки, захватившие землю мусульман и извратившие их веру, рядом с которыми надо притворяться, стиснув зубы, и мечтать о том самом дне, когда притворяться больше будет не нужно.
И этот день — верней, пока ночь — кажется, наступил…

Пожилой тем временем сноровисто обыскал дежурку — он тоже раньше был полицейским и прекрасно знал, где что лежит. Первым делом он отключил коммутатор, обрезав связь, вторым — провел пальцами по косяку двери и довольно улыбнулся, найдя то, что искал. Ключи от сейфа, в котором лежали запасные ключи от всех помещений управы, полагалось носить дежурному па цепочке на шее и передавать при сдаче дежурства — этим правилом частенько пренебрегали. Впрочем, если бы и не пренебрегали, легче бы не стало, ибо дежурный лежал совсем недалеко отсюда…
Пожилой открыл сейф, безошибочно достал нужные ему ключи и вышел в дежурку как раз, когда в ней появился молодой с разряженным автоматом…
— Ну?
— Чисто.
— Аллаху Акбар.
Вместе они направились по коридору к самой дальней, сделанной из стали, двери с зарешеченным окошком в ней, похожем на тюремную кормушку. Старший быстро отпер оба замка, в этот момент должна была сработать сигнализация на пульте дежурного, но пульт дежурного был отключен вместе с коммутатором. Один за другим террористы прошли в комнату, довольно большую, без окон, заставленную под потолок. Старший включил свет — и лампы под потолком высветили стоящие рядами оружейные сейфы и штабеля с зелеными армейскими ящиками, стоящие чуть ли не под потолок. Это была оружейная комната — и оружия здесь было как минимум на полноценную роту.
— Иншалла… — выдохнул кто-то.

Менее чем через час неизвестные изрешетили из автоматов тех, кому не повезло в этот момент оказаться на дискотеке «Луна». Приговор для неверных, которым было столько же лет, сколько и нападающим, и чья вина состояла лишь в том, что им хотелось развлечься, был один — смерть. Полиция на вызов не приехала — потому что уже началось…
Иншалла… 

Хемлайа, севернее Бейрута
Ночь на 30 июня 1992 года

Армия в Российской империи для такой численности населения страны — больше миллиарда подданных — и для такой громадной территории была небольшой — примерно два с половиной миллиона человек. Поскольку такими силами оборонить без малого четвертую часть территории Земли было невозможно, на случай большой войны был предусмотрен мобилизационный план и конечно же, существовали мобилизационные склады. Каждый мобилизационный склад представлял собой огражденную колючей проволокой и охраняемую ротой солдат территорию, на которой располагались склады, а на складах… чего только не было на складах. Армия постоянно перевооружалась, военное дело шло вперед — а морально устаревшие образцы, ресурс которых иногда составлял девяносто процентов и более, отправляли вот на такие вот склады — пылиться в ожидании большой войны. Вот и ждали своего часа тысячи единиц бронетехники, законсервированные самолеты и вертолеты — и, конечно же, миллионы единиц стрелкового оружия. А автомат Калашникова, пусть и шестидесятых годов выпуска, — он все равно автомат Калашникова.
Ближайшим мобилизационным складом к Бейруту был склад в Хемлайе — на окраине небольшого населенного пункта, примерно пятнадцатью километрами северо-восточнее Бейрута. Представлял он собой несколько приземистых одноэтажных бетонных зданий, окруженных колючей проволокой, с вышками часовых и КПП, чуть в стороне была казарма. Охраняла склад стрелковая рота, причем, как и следовало ожидать, на такое отрядили далеко не лучших, лучшие были в спецвойсках, в десанте, в морской пехоте. А здесь — либо сосланные за дисциплинарные проступки, либо просто те, кому надо дослужить до пенсии. Ждать особого усердия в несении караульной службы от местных в этом случае не приходилось — да и не нужно было оно, усердие-то, их почти никто никогда не проверял, и службу они несли — шаляй-валяй, даже не знали, что именно находится в складах, потому как они были опечатаны. Это раньше, несколькими десятилетиями раньше служба на Востоке была делом опасным, а охрана складов, доверху набитых оружием, — даже смертельно опасным. Сейчас же не было войны, не было опасности. Был мир. Пока…
Темно-зеленый, в камуфляжных пятнах «АМО» с армейскими бело-черными номерами проехал Айн Аар, свернул на узкую, извилистую, едва позволяющую разъехаться дорогу на Хемлайю. В кабине «АМО» сидели двое — здоровенный, вахлаковатого вида вольноопределяющийся и подтянутый, усатый, с наголо выбритой головой ротмистр в полевом обмундировании. На груди у ротмистра висел короткоствольный автомат, причем висел так, чтобы можно было в любой момент им воспользоваться, так носят оружие люди, имеющие опыт боевых действий. Вольноопределяющийся был вооружен пистолетом в кобуре, но большего от него и не требовалось, его дело — баранку крутить, ехать куда скажут.
Было уже темно, и водитель включил фары, узкие из-за светомаскирующих колпаков на фарах лучи метнулись вперед, высвечивая пыльную ухабистую дорогу, растущий в изобилии придорожный кустарник. Глухо бормотал дизель, тяжелая машина громыхала, переваливалась на ухабах, руль бил по рукам…
Зарево огней Хемлайи слегка высветило горизонт, разгоняя уже сгустившуюся тьму. Машина пошла ровнее — у населенных пунктов дороги всегда были ровнее и лучше, по мере сил и возможностей их ремонтировали сами местные жители.
Ротмистр посмотрел на часы.
— Пять минут! Подъезжаем!
— Внимание! — продублировали в кузове.
Хемлайа. Невысокие, окруженные заборами дома, кусты винограда прямо под окнами, пыль из-под колес…
— Одна минута! Приготовились.
— Приготовились!
Залязгали автоматные затворы, боевики в кузове в последний раз проверяли снаряжение, устраивались за мешками с песком, какие были привалены к невысоким бортам кузова, чтобы служить защитой от пуль.
На КПП было всего три бойца, причем двое из них, в нарушение устава караульной службы, спали. Один, самый младший, стоял у ворот, его автомат висел, как это и положено, за спиной, стволом вниз, и патрона в патроннике не было. Больше он думал о том, чтобы не свалиться и не заснуть, об отражении хорошо спланированного нападения он и помыслить не мог.
Грузовик с ходу проломил ворота, сидевший в кабине ротмистр очередью срезал не успевшего прийти в себя горе-часового, кто-то из кузова бросил гранату точно в открытое окно караулки. Хлопок, звон осыпающихся стекол, яркая вспышка внутри караулки — и путь свободен.
Нападающие хорошо знали расположение объектов воинской части — вольноопределяющийся безошибочно направил машину к казарме. Был поздний вечер, многие были в увольнительных, остальные либо уже «совершили отбой», либо сидели в комнате дежурной смены, абсолютно неготовые к бою.
Грузовик резко затормозил, один из боевиков встал в кузове в полный рост, вскидывая на плечо тяжелую кургузую трубу огнемета. Он целился по первому этажу, по тем окнам, где горел свет, по окнам караулки. Огненный факел метнулся к обреченному зданию, ворвался, пробив окно, лопнул сгустком раскаленной плазмы, миг — и здание вспухло огнем, выгорая изнутри. Больше у складов, на которых только стрелкового оружия хранилось не меньше, чем пятьдесят тысяч единиц хранения, защитников не было.
Иншалла… 

Бейрут, мечеть на улице аль-Хорж
Утро 01 июля 1992 года

Ни одному человеку Мы не давали вечной жизни
Каждая душа вкусит смерть

— Иннаа лилляхи ва иннаа илейхи рааджиъуун!
— Да иллаха илля-Аллах!
— Неверные закопают нашего вождя в могилу со свиньями! — истошно выкрикнул кто-то…
За спинами собравшихся у мечети застучал автомат — и, словно перекрикивая друг друга, ему ответили еще несколько…
Уже ночью в городе начались беспорядки. Серьезные, такие, каких не было уже давно. К утру бой шел уже в нескольких местах, но самое главное — он не прекращался. Наученные горьким опытом предыдущих десятилетий, террористы действовали по принципу: ударил — ушел. Сейчас же целые городские районы оказались в их власти, полиция и даже жандармерия не справлялись с ситуацией…
Тела погибших при ночной штурмовой операции лежали в полицейском морге, доступ к ним был строго ограничен. Прошел слух, что власти намерены даже в смерти отомстить тем, кто противостоял ей с оружием в руках, похоронив тела убитых на скотомогильнике, где хоронят свиней. И хотя в радиусе пятисот километров от города не было ни одной свиньи, на Востоке свиней не разводили, — волна слухов ширилась, леденящие душу подробности передавались из уст в уста. Немногие после намаза ушли от мечети, многие собрались в мадафе или просто около мечетей. И речи, произносимые там, призывали не к миру — они призывали к крови, к войне…
Имам мечети аль-Хордж был одним из тех немногих людей, что попытались встать на пути безумия, собственными телами подпереть готовую прорваться плотину. После намаза он вышел к верующим, ожесточенно о чем-то спорящим около мечети, поднял руку, требуя тишины…
— Опомнитесь, правоверные! — громко крикнул он. — Путь иблиса лежит перед вами, его губы нашептывают вам слова мести и крови. Опомнитесь!
Один из крикунов, появившихся в это утро перед мечетью, тот самый, что кричал о вожде и о могиле со свиньями, посмотрел на часы… 
— Но как же быть, когда русские не дают похоронить правоверного по законам шариата? — спросил кто-то имама.
— Правоверного? Вы называете этих людей правоверными?
— Но ведь они верили в Аллаха и в спасение и делали намаз так же, как делаем это мы…
Примерно в трехстах метрах от мечети около одного из домов остановилась полицейская машина. Сидевший за рулем человек в форме урядника вышел из машины, приложил к глазам бинокль. Затем обернулся и коротко кивнул. 
— Вера правоверного проверяется не столько в словах, сколько в делах его! За этими людьми нет благочестивых дел, они сеяли кровь и смерть везде, где ступала их нога! Как можете вы…
В большом полицейском внедорожнике пополз в сторону люк, в полный рост поднялся снайпер, вооруженный штурмкарабином Драгунова с армейской оптикой; опершись локтями, он прицелился, задержал дыхание…
— …как можете вы ставить этих людей в ряд тех, кто живет…
Не договорив, имам схватился за горло и начал оседать, между сжатых судорогой пальцев заструилась алая кровь. Толпа слитно выдохнула…
— Вон они! — выкрикнул тот же самый, кто до этого кричал про свиней. — Это русские! Русские убили имама, русские убивают нас одного за другим! Русские нарушили договор с нами — воздадим же мучительным наказанием!
Иншалла… 

Третий ангел сыграет на ржавой трубе
Славу тем, кто читает судьбу между строк.
И очнется вдруг воин на старом гербе
И опустит копье в установленный срок…

Часть вторая

Бейрут, госпиталь Святого Петра
Вечер 01 июля 1992 года

— Земцова Юлия. Должна была поступить вчера ночью.
Дама на регистратуре, которой не мешало бы сбросить килограммов восемьдесят, а то медицинский халат на столь роскошных телесах чуть не лопался, раздраженно посмотрела на меня.
— Уважаемый! Я уже несколько раз говорила — таких здесь нет. Нет, и все тут!
— Должна была быть. Попытка самоубийства, потеря крови, проверьте еще раз!
— Я же сказала русским языком, не понимаете…
Раздражаться начал и я:
— Ее здесь и в самом деле нет, князь!
Кузнецов сидел на диване для посетителей, отложив в сторону «Санкт-Петербургские ведомости». Скорее всего, он сидел здесь и тогда, когда я вошел в холл больницы, просто мне было ни до чего, и я его не заметил. Это минус мне, причем серьезный. После того, что я сделал, мне вообще стоило бы завести глаза на затылке, а еще лучше — валить из города, вылететь первым же рейсом транспортного вертолета на «Колчак» и больше в городе не появляться. То, что я сделал, не прощается.
Я подошел, присел рядом, чтобы не кричать через весь холл. Внимания на нас пока никто не обращал.
— И где же она, советник?
— На «Колчаке», вывезена утром, специальным рейсом. В любом госпитале в городе, даже в военном, ей будет грозить опасность.
По идее, оно так. Странно, как я сам не подумал об этом. 
— Она жива?
— В тяжелом состоянии, потеряла много крови. Кровь уже перелили. До сих пор без сознания — врачи пытается определить, насколько сильно поврежден мозг. Может быть всякое.
— Что именно? — Я должен был знать до конца.
— Я разговаривал с врачами. — Иван Иванович тщательно подбирал выражения. — Состояние стабилизировали, она не умрет. Но может всю оставшуюся жизнь прожить как растение — это если кислородное голодание серьезно повредило мозг. Вот так вот.
Вот и расплата. За всё свершенное. Не ей — мне. 
— А вы что здесь делаете? — после долгого тяжелого молчания спросил я. — Полиция хочет допросить меня еще раз? Я, по-моему, сказал все, что только мог сказать.
— Не в этом дело. Нам нужно срочно покинуть город. В городе начались беспорядки — вы не заметили?
Если бы… Я даже вас, милейший господин Кузнецов, не заметил. 
— Пора уносить ноги? — горько усмехнулся я.
— Нечто в этом роде. Окончательно стало ясно, что Атте удалось уйти. Получается, мы ликвидировали их идеологического лидера, руководитель боевой организации находится на свободе. Похороны переросли в беспорядки. На несколько дней нужно перебазироваться на «Колчак» и понять, что делать дальше.
— Почему нельзя этого сделать в городе?
— Потому что в городе уже стреляют, вы что, не понимаете? — На сей раз Иван Иванович всерьез разозлился. — Придите в себя! Вертолет уже ждет, нужно немедленно ехать в аэропорт!
— Поехали, — поднялся я.

Они ждали нас у дверей больницы, в холле — четыре человека. Про таких можно сказать «четверо из ларца, одинаковых с лица» — самое точное определение. Дешевые, явно с одной вешалки серые костюмы, невыразительные лица, внимательные глаза, дурные манеры. «Скорохваты» — так их называют.
— Господа Берген и Воронцов? — осведомился один из них, видимо старший, делая шаг вперед и демонстрируя запаянную в пластик карточку удостоверения, прикрепленную к карману стальной цепочкой.
Мы переглянулись.
— В чем дело, господа? — надменно осведомился Иван Иванович (похоже, и впрямь моего начальника звать Берген, хотя нам как Кузнецов представлялся, у таких людей фамилий и документов — как у зайца теремов).
— Вы задержаны.
— По какому праву? Вы не ошиблись? Я чиновник по особым поручениям, мое задержание возможно лишь с санкции Генерального прокурора.
— Извольте ознакомиться.
Иван Иванович шагнул вперед, невольно прикрывая меня своим телом сразу от троих — и теперь против меня мог действовать лишь один из этих скорохватов. Явно какая-то служба собственной безопасности одного из силовых ведомств. Вырубить четвертого — да в момент. Они привыкли брать правоохранителей — полицейских, жандармов. Но не диверсанта-разведчика. Правда, есть одно большое «но». Ну, сделаю я его — а потом что?
— Давайте проедем в управление, там разберемся с этим безобразием. — Тон Ивана Ивановича был по-прежнему надменный, а вот уверенность в голосе уже не звучала.
— Именно это мы и хотим предложить, господа. Прошу следовать…

Наручники на нас не надели, все-таки на чиновника пятого класса наручники просто так не наденешь, да и на князя, потомственного дворянина, тоже. Вместо этого нас взяли в «коробочку» — двое спереди, двое — сзади. Будто арестованных конвоируют, пусть и без наручников. И в таком виде, один за другим, мы вышли на больничную стоянку. Фургон — настоящий большой полицейский фургон, правда без водителя, стоял чуть в отдалении от входа, потому что подъезд к зданию должен быть постоянно свободен для машин «Скорой помощи». Основной вход в больницу располагался на уровне второго этажа, туда вела длинная бетонная эстакада с перилами и бортиками, так чтобы кареты «Скорой помощи» могли, не снижая скорости, доставлять больных прямо ко входу. Был поздний вечер — на удивление свежий и прохладный, после месяца удушливой жары и жуткого дневного ливня погода наконец-то смилостивилась над людьми. На горизонте, над горами, клубились иссиня-черные тучи, сквозь них просвечивало садящееся за горы солнце. И к затянутому тучами небу, будто питая их, то тут, то там поднимались столбы черного, жирного дыма. Я словно видел их в первый раз — до этого я просто не помнил, что со мной происходило, и мало что видел перед собой…
— Вот они!!!
Те скорохваты, двое, что шли перед нами, — они и спасли нас. Весь обрушившийся на нас со стороны стоянки автоматный огонь из нескольких стволов они приняли на себя, каждый получив по нескольку пуль в первую же секунду боя. Из всех первым среагировал я — по крику упал на землю, перекатился к поребрику, дававшему хоть какую-то защиту от пуль. Чуть в стороне тяжело осел на землю Иван Иванович, грохнул одиночный пистолетный выстрел — и на него снова, свинцовой скороговоркой, ответили три автомата…
Несколько секунд. Все время, какое есть — несколько секунд. Сейчас они добьют магазины, перезарядятся и пойдут вперед — один идет, другой прикрывает. И расстреляют с близкого расстояния тех из нас, кто еще останется жив к тому моменту. Если кто-то еще останется жив… 
Оружие! Первым делом нужно оружие — хоть какое-то. Хорошо, что руки не скованы, со скованными руками оставалось бы только повернуться к смерти лицом. А так — еще повоюем…
Обернулся — я лежал, прижавшись к самому поребрику, пули гвоздили по бетону, противно стучали, казалось, что с той стороны в серую каменную массу забивают гвозди. Одного взгляда хватило понять, что дело дрянь. Двое скорохватов, что шли первыми, — уже не жильцы, они лежали недвижно, словно сбитые кегли, и кровь медленно текла вниз, багряня грязный бетон.
Чуть в стороне от меня лежал Иван Иванович, он лежал боку, спиной ко мне в какой-то странной, скрюченной позе, невозможно было понять, что с ним. Один из скорохватов был жив, он лежал выше меня, прижавшись всем телом к бетону, и держал в руках пистолет, но ничего не предпринимал. И еще один, последний из скорохватов, лежал буквально в двух шагах от меня. Он-то мне и нужен…
Скорохват был мертв — пули прошили его навылет, разворотив грудную клетку и живот. Пачкаясь в горячей липкой дряни, я зашарил по поясу и почти сразу наткнулся на знакомую стальную рукоятку. «Браунинг», пятнадцатизарядный, стандартный выбор полицейских. Один «браунинг» против четырех автоматов — мало, но хоть что-то.
Заглох сначала один автомат, потом второй — меняют магазины. Сейчас сменят — и начнется. Второй акт Марлезонского балета. Два других, прикрывая, редко стреляли одиночными, берегли патроны — такой момент упускать было нельзя…
Перекатился, на мгновение вышел из-за поребрика. Вот где надо благодарить Санкт-Петербургское нахимовское и офицеров, преподававших там «стрелковую подготовку», «ближний бой», которые вместо того, чтобы вывозить нас на стрельбище, до одури заставляли стрелять друг в друга из пневматики и пейнтбола. Скорее всего, ни один обычный пехотный офицер, привыкший стрелять из стрелковой стойки, на двадцать пять метров, не сделал, не смог бы сделать того, что сделал сейчас я. Оттолкнувшись левой рукой, я на мгновение показался над защищавшим меня бетонным гребнем, оценил ситуацию и сразу выстрелил. Всего один раз выстрелил — но этого хватило с лихвой. Одного из автоматчиков, стрелявшего из-за полицейского фургона, отбросило назад, на переносице появился третий, кроваво-красный глаз. Выстрелив, я снова упал на бетон, за поребрик и вовремя — в следующую секунду застучали все три автомата, противно засвистели пули. Со звоном лопнуло больничное окно, затем еще одно…
Минус один. Уже неплохо — но теперь они знают, что среди нас есть кто-то, кто способен защищаться. Больше такой фокус не пройдет… 
Повернувшись, я встретился взглядом с единственным оставшимся в живых скорохватом. Есть такое выражение — еще жив, но уже умер — это про него как раз. В глазах мутной волной плескался страх. Черт, как же их готовят слабо…
— Давай сюда!
Он покачал головой. Вот сволочь, как людей арестовывать — так нормально, а как… Зачем тогда пистолет с собой таскать? Но он был мне нужен.
Ползя по-пластунски, я оказался рядом с ним, частично прикрылся одним из лежащих на бетоне тел. Чем дальше от поребрика — тем больше шансов, что зацепит, даже рикошетом.
— Сюда слушай! Я иду вниз. Как махну рукой — стреляй. Хоть в воздух, понял?
Тот кивнул головой…
— Не подведи! Вон там укройся, там не достанет.
Сейчас ситуация была отчасти патовая — три оставшихся стрелка укрывались на стоянке, за машинами. Мы же укрывались на пандусе, выше их, защищенные толстыми, полуметровой высоты бетонными поребриками. Продвигаться вперед они явно не хотели — труп товарища хорошо дает понять, что на рожон лезть не следует. Но им надо действовать — и если хоть один из них пройдет, к примеру, с той стороны пандуса и окажется у самого подъезда — то сверху, от подъезда он расстреляет нас, как в тире. Такая мысль должна была прийти кому-то из нападавших в голову в самое ближайшее время, если уже не пришла.
Перекатываясь — так быстрее, чем по-пластунски, — я спустился по пандусу вниз, метров на десять. Залег — так, чтобы иметь возможность быстро вскочить. Махнул рукой и…
Грохот пистолетных выстрелов толкнул меня вверх, словно выстрел стартового пистолета на стадионе. На этом и строился мой план — отвлечь хотя бы на секунду стрельбой из другого места — и отстреляться самому.
План сработал — два автомата ударили выше, по тому месту, откуда велся огонь, я буквально взлетел над пандусом и встретился взглядом с одним из стрелков. Он подобрался к пандусу метров на десять, не больше и сейчас укрывался машиной, открывая мне весь бок. Его винтовка была направлена на то место, откуда велся огонь, перевести огонь на меня он не успевал. Тем не менее попытался — что-то выкрикнул, начал падать на спину — конечно же, не успел. Первой пулей я попал ему в бок, почти в подмышечную впадину, второй — чуть ниже. После такого — не живут. Отстреляться по остальным я уже не успевал — прикрыл голову руками, оттолкнулся как мог, прыгнул, перевалился через поребрик, ныряя вниз, как пловец в бассейн с вышки. Только вместо воды на выбор был либо капот стоящей первой в ряду машины, либо еще хуже — загаженный асфальт стоянки. Ударился об капот руками, едва не сломав шею, скатился вниз, опережая летящие в мою сторону пули…

Пистолет я, конечно же, выронил — при таком прыжке иначе быть и не могло. Но оружие было у того боевика, которого я убил двумя последними выстрелами. Он был жив, едва дышал, хрипло и натужно, оставалось ему немного, пуля в живот здоровья не прибавляет. Еще кое на что сгодится — например, послужит мне живым щитом от пуль. Завалившись за тяжелое обмякшее тело, я нащупал выпавший из рук боевика автомат, за рукоять подтащил к себе, глянул…
Вот это номер… 
Оружие было совсем не то, какое обычно встречается в руках бандитов или боевиков-исламистов. Те пользуются купленным или украденным оружием, чаще всего русского производства, чуть реже — британского. Обычный старенький «Калашников» или какой-нибудь штурмкарабин — Драгунова или Токарева. Может быть — британский или германский пистолет-пулемет. Но никак не то, что я держал в руках.
Полупластиковая «MASADA», только что принятая на вооружение армии САСШ, причем не в обычном варианте под патрон североамериканского стандарта — а под наш, казачий патрон 7,62х45 и наш же старый стальной магазин к «АК». Ее у нас даже не продавали еще ни в гражданском варианте, ни в армейском — настолько новым было оружие. Читал в журналах — перевооружение на эту винтовку началось только в конце прошлого года, а про то, что существуют эти винтовки, сделанные под патрон русского стандарта, я вообще не слышал. Средней длины четырнадцатидюймовый ствол, короткий пламегаситель, коллиматорный прицел, тоже необычный — сверху защищенный ребристой стальной защитой в виде коробочки. Перезаряжается по германскому стандарту, не по стандарту САСШ — рукоятка затвора спереди справа, на цевье. Кстати, про перезарядку. Времени было мало, надо было двигаться — но не забрать снаряженные магазины у поверженного противника, остаться без патронов было бы глупо.
Снаряженных магазинов оказалось ровно четыре — одним из них я сразу заменил тот, что был в автомате. Сколько в том магазине оставалось патронов, я не знал и знать не хотел. Лучше заменить на полный, да еще три в запасе — вот теперь можно воевать. Целый боекомплект…
Снова застучал автомат, на сей раз только один. Тело боевика, которым я прикрывался от пуль, дернулось раз, потом еще раз, словно по нему ударили. Оттолкнув его в сторону, я вскочил, укрылся за машиной, за последней из стоящих в ряду. Подождал секунду — и перебежал к следующей, сменил позицию. Вдогонку полетели две пули, одна глухо шлепнула по кузову, вторая пробила стекло.
Черт, что за чертовщина вообще происходит? В центре города идет бой, где вся полиция? Рядом с больницей стреляют ведь. 
И тут до меня дошло. Странно, как я этого не понял раньше. Те звуки, что я принимал за далекие раскаты грома, на самом деле это ведь взрывы! В городе начался настоящий бой — и подмоги ждать неоткуда!
Значит, надо справляться самому.
Где еще один стрелок? 
Стрелял только один, где второй стрелок?! Это ведь классика — один отвлекает внимание на себя огнем, второй — не стреляя, прячась за укрытия, выходит на выгодную огневую позицию, скорее всего — с противоположной стороны от отвлекающего стрелка или с угла. И прижимают огнем с двух точек — окончательно. И бесповоротно.
Отвлекающий стрелок слева и спереди. Значит, второй, скорее всего, зайдет либо сзади, либо слева, чтобы стрелять вдоль рядов машин. И ноги, кстати, поберечь надо — могут достать, стреляя под днищами машин .
Прежде чем я это все осознал, начал смещаться влево, готовясь сменить укрытие — ситуация пошла вразнос. Вверху справа, почти за спиной и выше, на пандусе прострочила короткая автоматная очередь, затем одиночный выстрел из автомата и почти сразу же — из пистолета. Я упал на асфальт — если стрелок будет стрелять сверху по стоянке, то он меня достанет в считаные секунды. Все-таки какая-то умная мразь успела переместиться и зайти с другой стороны на пандус. Один стрелок сверху сзади, другой спереди и слева — это кранты, смерть без вариантов.
Но сверху больше не стреляли.
Черт, что же делается… 
Рискнул, бросился вперед, пробежал аж семь машин, чтобы уйти подальше от пандуса. Отвлекающий стрелок открыл огонь, тот, что был на пандусе, не стрелял. Сопровождаемый ударами пуль об кузова машин и бьющимися стеклами, я завалился за более серьезное, чем обычная легковушка, укрытие — гражданский, роскошно отделанный «Егерь». За таким девятиместным мастодонтом можно было даже стоять, не сильно при этом пригибаясь. На всякий случай вскочил на подножку — у этого внедорожника полный обвес, кенгурятник, багажник на крыше, подножки, все хромированное, все блестит…
Заглох и тот автоматчик, что был впереди — видимо, тоже меняет позицию.
Двое точно к Аллаху отправились, один точно жив, еще один — непонятно что, но не стреляет. Черт, если бы точно было ясно, что тот, на пандусе, мертв — было бы проще…
И тут…
И тут произошел случай — тот самый случай, который кардинально меняет правила игры либо в одну сторону, либо в другую. Со стороны дороги на стоянку, завывая сиреной, въехала карета «Скорой». Путь для нее был свободен, прокатившись метров пятьдесят до пандуса, она въехала в этот бетонный желоб — и затормозила, резко, до визга колес, даже ткнулась в поребрик. Автоматчик на парковке увидел «Скорую», запаниковал и совершил ошибку. Когда открылись двери — передняя пассажирская, где сидел врач, и боковая сдвижная, ведущая в салон машины, — он запаниковал и открыл огонь по карете «Скорой помощи». И тем самым выдал свою позицию — он был в трех рядах машин от меня, левее метров на двадцать. При первом же выстреле я засек вспышки, облокотился на широкий капот «Егеря» — и выстрелил в ответ тремя одиночными выстрелами по размытому силуэту, скрытому стеклами автомобиля. Этого хватило — последний стрелок заткнулся…
Только тогда, когда закончилась стрельба, я прислушался, пытаясь на слух определить, не грозит ли мне чего-нибудь еще, — и понял, что в городе уже стреляют. Стреляют везде…
На пандус высыпали врачи — и из «Скорой», и из больницы. И пока люди в белых халатах мельтешили на пандусе, пытаясь оказать помощь тем, кому она была еще нужна, — я пошел вперед. Пошел осторожно, держа на изготовку оружие — последний стрелок мог и притвориться мертвым, чтобы внезапно ударить очередью в спину. Никого не считай мертвым, пока сам лично не убедился в этом.
Последний из стрелков лежал, привалившись к машине, за которой скрывался, лежал неподвижно. На нем была черная, скрывающая лицо маска. Держа на изготовку оружие, я с силой пихнул его ногой — и тот как мешок с картошкой повалился на асфальт, оставляя мутно-красные разводы на кузове автомобиля. Уже особо не опасаясь, наклонился, приложил два пальца к шее, пытаясь нащупать пульс — пульса не было. Мертв.
Оружие лежало рядом — абсолютно то же самое, что и у первого. И тоже — полувоенная одежда, разгрузочный жилет с торчащими из него рожками, какая-то рация в держателе на плече. Разгрузка выполняла роль бронежилета — но легкого, кевларового. Только сейчас я оценил, как мне повезло. Первого я застрелил выстрелом в голову, второго — пуля попала в подмышечную впадину. Ну а третьего — бронежилет просто не смог остановить автоматную пулю, для этого нужно более тяжелое штурмовое снаряжение с титановыми пластинами.
Прости — но мне твое снаряжение еще пригодится… 
Пуля проделала аккуратную, сочащуюся кровью дырку, пробила тело насквозь. Я расстегнул разгрузочный жилет — он был сделан по армейским стандартам, где в числе прочего было такое требование, как возможность быстро снять жилет с раненого — снял свою куртку, примерил разгрузку — на вид в самый раз. Покойный был со мной примерно одного роста и сложения, даже подгонять не надо. Как смог вытер жилет от крови курткой, надел на себя. Скверная примета надевать вещи с убитого, но тут ничего не поделаешь. Сбоку к жилету была прицеплена пластиковая кобура, в ней — американский «кольт нью милитари». Новая модель, девятимиллиметровая, с восемнадцатиместным магазином, пришедшая на смену старому доброму «кольту-1911». По виду — стянут с богемского «CZ», только рукоятка сильно похожа на старый «кольт», чтобы не переучиваться, да и органы управления тоже. Ухватистая, стальная, надежная машинка с пятидюймовым стволом и тем же наклоном рукояти, что и на старом добром девятьсот одиннадцатом. Лучшего и желать нельзя. Кстати — а неплохо кто-то этих парней снабдил, очень неплохо. На рынке ни «MASADA» нет, ни этого «кольта», только в армию САСШ поступать начали.
Стащил маску — араб, молодой, загорелый, без особых примет. Может, я с ним позавчера на улице столкнулся — лицо из тех, которые не запоминаются. Из любопытства наскоро пошарил по карманам — серебро, тонкая пачка десятирублевых ассигнаций, приличный складной нож. Документов, естественно, нет.
— Вы господин Воронцов?
Я повернулся, вскидывая автомат. Передо мной стоял пожилой, в белом халате врач, возможно, с обстрелянной «Скорой».
— Собственной персоной.
— Один из раненых зовет вас. Пойдемте.
— Как он?
— И получаса не протянет. Медицина тут бессильна.

Раненым оказался Берген. Ему досталось неслабо. В первую же секунду он поймал две пули. Одна в бедро, едва не зацепив артерию и вызвав обильное кровотечение, вторая мазнула по голове, отчего он потерял сознание. И две пули добавил тот боевик, третий, который зашел нам в спину, с пандуса. Одна пуля в грудь, другая в живот. Около Бергена суетились врачи, стоял передвижной штатив с капельницами, пытались что-то сделать, но с первого взгляда было понятно — бесполезно. Несмотря на такие ранения, другого уже убившие бы, Берген был в сознании. Когда я опустился перед ним на колени, он перевел мутный от боли взгляд на меня…
— Все нормально. — Я взял его руку, сжал ее как мог.
— Скажи… — в горле Бергена что-то клокотало, он говорил хрипло, с трудом, — скажи… чтобы они ушли.
— Бросьте… Вам помогут, это же больница, черт возьми.
— Нет… Уже не помогут… ты должен… разгадать загадку…
— Что? Какую загадку?
— Не перебивай. — Было видно, насколько Бергену тяжело даются слова, но он держался. — Ты должен… британцы что-то затевают, я это знаю. Что-то…
— Что? Откуда вы знаете? — Я наклонился ближе, чтобы не упустить ни слова…
— Я… я работал на них… давно уже… сейчас все равно… для меня… все равно.
— На них? — Я не мог поверить сказанному. — Выработали на них?!
— Давно уже… Помнишь… Маанию? Тебя ждали… потому что я предупредил…
— Зачем?!
— Неважно… Слушай сюда. Я твою женщину… спрятал, куда сказал… спрятал от них. Все… подстроено… Сноу… Они специально подставили тебе Сноу… он должен был сдать тебе… Бен Ладена… должен был, они все знали… И там, у дома… все тоже подстроено было…
— Удома?
— У твоего дома… тогда. Слушай! — На какое-то мгновение взгляд Ивана Ивановича, подернутый пеленой боли, прояснился. — Я не разгадал загадку… ты должен… что-то произойдет. Сегодня или завтра. Что-то, что не позволит нам… действовать как обычно.
— Что? — Берген нащупал мою руку и сжал, я замер, боясь даже дышать. — Что произойдет?
— Не знаю… что-то страшное… разгадай загадку… мне уже все равно… найди Цакая… Каха Несторович… скажи, что от меня… от Бергена… Расскажи ему все. Разгадай загадку… ты можешь… я уже нет…
Пальцы, цепко державшие меня за запястье, обессиленно разжались.
Вот так вот… 
Я провел ладонью по лицу Бергена, закрывая глаза. Жил человек — и умер. Ради чего он предал? Ради всего этого…
Надо что-то делать. Причем сейчас, немедленно.
Тяжело опираясь на автомат, как на посох, я поднялся с колен, огляделся. Боевиков здесь не было — но в городе уже стреляли, стреляли много. Пока мы тут возились на пандусе — с другой стороны пандуса подъехало уже несколько карет «Скорой». До заката оставалось десяток-два минут, а что будет ночью — страшно даже подумать.
Последний из оставшихся в живых скорохватов сидел прямо на капоте одной из стоящих на стоянке машин и курил, жадно втягивая дым. По виду он был целехонек, что было очень странно и требовало разбора. Не ставя автомат на предохранитель, я подошел к нему.
— Представься.
— Ротмистр Голощеков, — выдохнул он вместе с очередным клубом дыма, — удостоверение показать? Кстати — сдайте оружие, вы, между прочим, задержаны.
И в самом деле, не понимает ничего, придурок. 
Неуловимым движением — одна из училищных подлянок — я выбил у него из рук сигарету.
— Встать!!!
Неожиданность, помноженная на вбитое в подкорку требование подчиняться командам, сыграла свою роль — Голощеков еще и не успел осознать, что делает, а уже вскочил, вытянулся во фрунт. Хорошо. Это еще одна проверка кстати — если он ряженый, то на стандартную уставную команду он бы так не отреагировал.
— Вольно, ротмистр, садитесь, — опередил я его.
— Неплохо… — скривился он, — что дальше?
— Дальше, — я протянул руку, — старший лейтенант флота Воронцов. Будем знакомы.
Еще один психологический прием. А как думаете — нас на разведфаке не по плацу чеканить учили, мы на плацу вообще два раза маршировали — при поступлении и на выпускном. 
Ротмистр руку мою пожал — его рука была твердой, но влажной от пота. Нервничает.
— Теперь по делу. Вы знаете, кого вы должны были брать? Кто вас послал?
Ротмистр взглянул на меня и усмехнулся — не скажет. Секретно. Ладно, с другой стороны зайдем…
— Ты знаешь о том, что и я, и тот человек, которого вы задержали и которого сейчас убили — действительный статский советник Кузнецов, — выполняли задание особой важности? За то, что вы сорвали наше задание, — вплоть до высшей меры светит. Соображаешь?
Ротмистр снова ничего не сказал, но по глазам вижу — проняло. Теперь главное.
— Куда вы должны были нас отвезти?
— В основное здание министерства. В Санайех, знаете, где это?
— Бывал. Совсем недавно побывал. Кто там?
— Не знаю. Начальство приехало, видел.
Начальство — это хорошо. 
— Ну, вот и поехали туда. Вместе. Поднимайся.
Ротмистр поднялся на ноги — и тут всю стоянку высветило мертвенно-белым, пронзительным светом. Я ошеломленно поднял голову — и увидел, как в вечернем небе медленно, поразительно медленно разбухала ослепительно-яркая сверхновая звезда, высвечивая беспощадными лучами нависшие над городом черные тучи.
Такое я видел только один раз — в засекреченном учебном фильме, который показывали нам на втором курсе нахимовского. Это был фильм о проводимых нашей армией испытаниях — такого рода испытания в воздушной среде не проводились уже лет тридцать, но Учебный фильм остался.
Ядерный взрыв… 

Западная Сибирь
«Дворец гномов»
Вечер 01 июля 1992 года

День сменялся ночью, а ночь — новым днем, но здесь, на глубине сто тридцать метров под землей, под многотонными пластами камня и бетона не было места ни ночи, ни дню. День и ночь обозначались интенсивностью свечения ламп — «днем» они светили ярче, «ночью» — тусклее. Просто для того, чтобы обитатели этого подземного города не потеряли связь с реальностью, с временем и пространством, не сошли с ума. Многим здесь действительно было очень тяжело находиться психологически, особенно новичкам. Казалось, не стальные колонны, не многометровые стены из преднапряженного армированного бетона, а человеческие плечи находившихся здесь людей держали на себе находившуюся над ними многометровую каменно-бетонную твердь.
А те, кто уже привык к многосуточным дежурствам здесь, находили это место очень даже неплохим. Небольшие, но уютные комнаты на одного, где можно отдохнуть от смены и поспать, пятиразовое бесплатное питание — кормили «от пуза», чистейший кондиционированный, обогащенный ионами воздух, бильярдная, небольшой тир с лазерными имитаторами стрельбы, кинотеатр на пятьдесят человек. Просто комнаты психологической разгрузки, где можно полежать, послушать музыку, выпить кислородный коктейль. Единственное, что напрягало здесь бывалых, опытных людей, — это ответственность. Напряжение было разлито в кондиционированном и отфильтрованном воздухе, а ответственность за принимаемые здесь решения буквально давила, давила почище той самой пресловутой толщи над головой. Это было одно из двух мест такого уровня защиты на Земле — вторым был «Хрустальный дворец» — центр НОРАД в Скалистых горах — где в любой момент могло быть принято решение о жизни и смерти всего человечества. 
В официальных отчетах этот объект проходил под кодовым названием «Москва-1000», а те, кто здесь служил, звали его «Дворец гномов». Здесь, в Сибири, где на пятьдесят километров вокруг сплошная тайга, куда любым ракетам с любой стартовой позиции лететь дольше, чем до любой другой точки Российской империи, находился основной штаб Системы стратегической обороны — так называлось это подразделение Российской армии. Задачей этого штаба было — не прозевать начало ядерной войны, вовремя засечь удар противника и сообщить в Санкт-Петербург. А при необходимости — спланировать и осуществить ответный ядерный удар. Удар возмездия.
Сейчас работа в «Дворце гномов» шла как обычно. До полной замены персонала — работали: месяц на дежурстве, месяц наверху, либо дома, либо в доме отдыха, на выбор — оставалось пятнадцать дней, замена традиционно проводилась в середине месяца. Четвертая смена — одновременно на объекте находилось четыре дежурные смены специалистов, и дежурили они по шесть часов в сутки — только недавно заступила на дежурство. Операторы систем уже освоились за своими местами, а старший предыдущей смены все еще «передавал смену» — то есть знакомил с обстановкой старшего заступившей на боевое дежурство смены.
Обстановка резко обострилась в двадцать три часа сорок одну минуту по местному времени. Или в восемнадцать часов сорок одну минуту по петербургскому…
— Старт ракет! Наблюдаю массированный старт ракет!
Побледнев, оба дежурных смены — и тот, кто сдал смену, и тот, кто ее принял, — бросились к оператору, подавшему сигнал тревоги. Оператор этот наблюдал за Средиземным морем посредством висевшего над ним разведывательного спутника.
Зал, где сидели операторы, чем-то напоминал кинотеатр. Многофункциональный экран на всю стену, на котором высвечивалась испещренная разными значками карта мира. Длинные ряды кресел полукругом перед экраном — кресла были похожи на дорогие анатомические кресла в спортивных автомобилях, и перед каждым из них был компьютерный терминал. Старший смены же находился в отдельной каморке на самом верху, примерно там же, где в кинотеатре находится киномеханик со своей аппаратурой. Быстро спуститься вниз невозможно — в каморку старшего смены ведет узкая и неудобная лестница, если с нее спускаться бегом, немудрено и шею сломать. Пока оба старших смены — подполковник и полковник — спустились вниз, от операторских мест раздался новый выкрик, от которого всех находившихся в зале прошиб холодный пот…
— Двойная термальная вспышка! Наблюдаю двойную термальную вспышку!!!
Двойная термальная вспышка — первый признак произошедшего ядерного взрыва… 
— Боевая тревога! — Полковник Слипчук, старший смены, на ходу хлопнул по большой красной кнопке — она находилась у каждого ряда кресел операторов систем.
В фильмах обычно в этот самый момент начинает мигать освещение, начинает выть ревун. Бред полный. Операторам всех систем надо максимально сконцентрироваться, сосредоточить внимание — а тут свет мигает и сирена завывает над ухом. Нормально? Поэтому на всех экранах на мгновение появились слова «боевая тревога», ревун взревнул и замолк, а на основном экране в углу возникло табло с бегущими секундами — включился таймер оперативного времени. Одновременно включилась система аудио- и видеозаписи действий каждого оператора систем. В обычном режиме фиксировались только отдаваемые через терминал команды.
— Что? — Три человека: полковник, подполковник и старший лейтенант — вперились в экран монитора, показывающего обстановку в районе Средиземного моря. — Докладывай, старлей, что у тебя тут делается?
Старший лейтенант, не отрывая взгляд от экрана, на котором расплывалось светящееся облако и то тут, то там мелькали новые вспышки, к счастью не двойные термальные, начал докладывать…
— Господин полковник, в восемнадцать часов сорок одну минуту я зафиксировал массированный старт ракет. Видно было плохо, но судя по всему — пуск с лодки, находящейся в подводном положении. Ракет около сорока. Из них одна отличалась по траектории полета от остальных, пошла по баллистической траектории. В соответствии с инструкцией я сообщил об этом вам. В восемнадцать часов сорок три минуты система засекла двойную термальную вспышку и классифицировала ее как атмосферный ядерный взрыв средней мощности.
— Что это?
— Бейрут, господин полковник. Ядерный взрыв в воздухе чуть севернее Бейрута.
— Смотрите! — Подполковник Овечкин, который смену уже сдал, но все еще оставался в центре управления, ткнул в угол экрана. — Вам не кажется это странным? Датчики радиоактивности не срабатывают — радиации нет! Радиационный фон в пределах нормы!
— Интересно… — скептически сказал Слипчук, — а это что такое? Что за облако? Топливно-воздушная смесь, что ли, взорвалась в таком количестве. А электромагнитный импульс? А ракеты — они что, метеорологические? Короче — оставайтесь здесь, я пошел наверх, объявлять «Набат» и докладываться. Установите координаты старта ракет, подключайте всех. Николай, выведи мне данные со своего терминала на мой, в кабинете.
— Есть!

Преодолевая крутые ступеньки, спотыкаясь и ругая себя за разгулявшиеся нервы, полковник Слипчук добрался до своего кабинета, плюхнулся в кресло, включил монитор. Несколько секунд смотрел на картинку, пытаясь ее осознать, запечатлеть в мозгу. И правда — или датчики на спутнике полетели, или и в самом деле нет радиоактивности. Но как такое может быть?
Впрочем, от обязанностей начальника смены его никто не освобождал — теперь он должен доложить в Санкт-Петербург, в штаб. Его дело в данном случае — вовремя доложить, дальше пусть решают.
Включив терминал связи, машинально пригладив волосы — только недавно здесь вместо обычного терминала поставили видеоконференцсвязь, — полковник Слипчук стал громко и отчетливо говорить, докладывая о сложившейся ситуации.
— Внимание! Произошел ядерный взрыв. Время взрыва — восемнадцать часов сорок три минуты по петербургскому времени. Координаты эпицентра: тридцать три — пятьдесят три — четырнадцать северной широты — тридцать пять — тридцать — сорок семь восточной долготы по сетке координат. Тип взрыва — атмосферный, высотный. Высота взрыва — около тридцати двух километров над уровнем моря. Мощность взрыва — около пятидесяти килотонн. Ширина облака — пять точка пять километров, увеличивается. Направление движения облака — тридцать один градус. Дополнительная информация — радиоактивность в зоне поражения не фиксирую, повторяю — радиоактивность в зоне поражения не фиксирую. Внимание! Зафиксирован массированный старт ракет. Тип ракет — крылатые, тактические. Носитель — предположительно подводный. Количество стартовавших ракет…

Каффрия, долина Бекаа
01 июля 1992 года

Болело не тело, болело что-то внутри. Это даже была не совесть — просто он чувствовал, что с ним поступили неправильно и несправедливо — и он не понимал почему.
Казак станицы Каффрия, расположенной в долине Бекаа, Тимофеев Александр Саввич, шестнадцати лет от роду, сегодня не работал. Отец и двое старших братьев работали, даже девятилетняя Нинка работала в полях — а он не работал, его оставили дома отлеживаться. Потому что три дня назад его выпороли.
Выпороли не просто так — выпороли по решению схода. Следователь, что вел дело по массовым бесчинствам в Бейруте, оказался честным — убрал из дела сопротивление полиции, убрал массовые бесчинства, оставил только хулиганство. По хулиганству, равно как и по другим мелким делам, казака вместо мирового судьи имел право судить сход. Вот и передали казака — хоть и не реестрового, а все равно казака Тимофеева А.С., вместе с другими такими же, как он, хулиганами приехавшему в полицию представителю местного казачьего войска. Представители войска доставили их всех по станицам и оставили ждать наказания — до очередного казачьего круга. А на казачьем кругу, состоявшемся три дня назад, пришла и расплата. Почесали казаки бороды и решили: хулигану — тридцать горячих по заднице, чтобы, значит, больше не хулиганил и род казачий не позорил. Порешили, вызвали Александра Саввича к позорной колоде, посреди крута стоящей. Ну, тут делать нечего — снял Александр Саввич штаны, лег на колоду, а атаман взял розог из стоящей тут же корзины да ему и всыпал. Хорошо так всыпал, с оттяжкой. Но дело было не в боли, у любого казака кожа дубленая и тридцатью горячими ее не продрать — дело было в обиде и унижении. Голой задницей на сходе сверкать — и за что? За то, что черным укорот дали? Неправильно все это. Неправильно…
А теперь казак Тимофеев Александр Саввич лежал в прохладном сарае на спине — чтобы больнее было, чтоб запомнить навсегда — и размышлял над случившейся в его жизни коллизией. Если раньше в кругу сверстников он пользовался непререкаемым авторитетом — как же, и отец и двое братьев, все реестровые казаки, отец старший урядник, один из братьев урядник, да и кулак у Александра Саввича был не по возрасту крепкий, — то теперь, после того, как выпороли, авторитет придется завоевывать заново.
Внезапно со двора донеслось рычание, недоброе такое, утробное горловое рычание. Сидевший на цепи кобель Мишка, помесь кавказской овчарки с кем-то еще, здоровенная и недобрая зверюга, одним своим видом отпугивающая воров и прочих лихих людей, что-то почувствовал.
Отец, что ли, пришел? Рано вроде еще, пару часов еще работать. Не будет Мишка так отца встречать, рыком. Самое время сейчас, пока гроза не грянула новая, надо оросительную систему подготовить, чтобы вода собиралась в резервуар, а не смывала плодородный слой своими потоками. Да и вообще — мало ли работ в поле летом.
Мишка глухо залаял, в голос — значит, кто-то и впрямь чужой на дворе. Надо пойти посмотреть…
— Мишка… Кто там у тебя? — Почесываясь, Александр Саввич вышел из темной прохлады сарая и…
На дворе стояли двое. Один — невысокий, пожилой, бородатый араб, второй — помоложе и повыше. На обоих — не обычные арабские галабии, не «тропическая униформа» — светлые брюки и рубашка с коротким рукавом, какие обычно носят русские, а странная, пятнистая, желто-коричневая форма. И у обоих в руках было оружие.
— О… Кто тут у нас… — с насмешкой протянул молодой.
— Как подыхать будешь, казак? На коленях или стоя? — с сильным акцентом спросил второй, пожилой. Акцент был незнакомый — все местные арабы почти ассимилировались и говорили по-русски чисто. Значит, эти — пришлые, чужие. Откуда они здесь?
Он не мог понять, что происходит. Все изменилось, фатально изменилось в считаные минуты. Только что он был в своем доме, на своей земле, в том месте, где война закончилась много лет назад, а теперь… Теперь все было то же самое — обшитый светлой рейкой дом, пробивающаяся во дворе зеленая трава, ворота с нарисованным на них красным рогатым быком — но все было по-другому. Чужие люди, враги пришли в дом, они пришли, чтобы убить его — и он не мог ничего с этим поделать.
Будто отвечая на заданный вопрос, тишину прорезал крик на улице, горохом сыпанула автоматная очередь, потом еще одна. Гулко хлопнула винтовка.
— Собаку кончай, все равно нашумели, — бросил пожилой.
Со звонким металлическим щелчком лопнула цепь — бычья, кованая — и огромный мохнатый комок, сгусток клыков и злобы, распрямившись в чудовищном прыжке, с размаху ударил в грудь молодого. Освободившийся Мишка с утробным рыком сбил с ног молодого боевика, жутко лязгнули клыки…
Пожилой среагировал — он среагировал быстро, очень быстро, сразу было видно, что он воевал, и воевал немало. Судьба молодого его не волновала ни в коей мере — он просто полоснул по катящемуся по земле исходящему рыком, брызжущему кровью комку длинной автоматной очередью. И в следующую секунду полетел на землю сам…
Если не знаешь, что делать, — делай шаг вперед.
Как только пожилой повернулся, молодой казак бросился вперед. Но захват у него не получился — он просто с разбега налетел на араба — и они оба полетели на иссушенную солнцем, мощенную камнем землю двора, полетели в разные стороны. В падении пожилой выронил винтовку, она оказалась между ними.
Пожилой пришел в себя первым, он пошевелился — и неуловимым, кошачьим движением вскочил на ноги. Почти сразу поднялся на ноги и Александр — но он проигрывал своему противнику — противник был старше, опытней, он умел убивать. Еще одно быстрое, почти невидимое взглядом движение — и в правой руке заиграло, заметалось вороненое лезвие ножа.
Пожилой не спешил. На улице стреляли, стреляли уже в несколько стволов — а он, находясь в защищенном со всех сторон дворе, чувствовал себя в безопасности. Время у него было, и он решил продлить удовольствие.
— Знаешь, казак… Я долго ждал этого дня, ждал многие годы, чтобы поквитаться…
Сашка вспоминал — его старший брат учил его разным приемам рукопашного боя, учили его и в школе. Но нож. Хотя и против ножа есть средства… для начала надо защититься.
Молодой казак одним движением выдернул из брюк ремень, быстро обмотал его вокруг кулака. Вокруг правого кулака — он был левшой и умел наносить неожиданные удары, а вот многие бойцы как раз были не готовы к ударам слева, меньше отрабатывали защиту от них и на этом проигрывали.
Увидев это, пожилой улыбнулся.
— Хочешь умереть быстро — вставай на колени, казак, и умрешь сразу, клянусь Аллахом!
Вилы… В сарае, из которого он только что вышел, прямо у входа лежат вилы, обычные четырехзубцовые русские вилы на длинном деревянном отполированном пальцами держаке.
В следующее мгновение Александр просто повернулся и бросился в сарай. Проскочил на бегу темный прогал двери, рука метнулась вправо, пальцы намертво зажали гладкое дерево держака. Взревев от негодования, араб бросился следом, он забыл свою обычную осторожность, ненависть затмила ему глаза. Сейчас, в данную минуту у него была только одна цель — добраться до позорно бежавшего от схватки неверного, почувствовать своими пальцами теплую кровь, струей льющуюся из перерезанного горла, услышать последний хрип. Неверный был рядом — первый неверный на длинном и кровавом пути сегодняшнего похода. Он был рядом, он был безоружен, его надо было просто догнать и зарезать как барана. Араб так и не понял, что с ним случилось — просто свет вдруг сменился тьмой, а в груди яркой вспышкой расцвел цветок боли…
Эту схватку Тимофеев Александр Саввич, молодой казак из Каффрии, обречен был проиграть. Двое с автоматами, подготовленные в лагере под Пешаваром боевики, против одного безоружного шестнадцатилетнего пацана. Один из этих боевиков воевал больше тридцати лет, был инструктором и амиром джамаата, на его счету был не один десяток неверных. Но он выиграл. Сначала его ценой своей жизни спас пес, насмерть загрызя одного из чужаков. А второй — тот самый пожилой, — ослепленный яростью, он забыл про осторожность, ворвался в помещение — и напоролся грудью на острые стальные зубцы вил…
Александр выпустил из рук отяжелевшие вилы — на другом их конце исходил предсмертным хрипом пожилой боевик… Один из зубцов вошел в грудь как раз напротив сердца. Террорист умирал, скреб в агонии землю — а он смотрел на него и не мог поверить в то, что сделал это, сделал сам, своими руками. Гулкий грохот дробовика в соседнем дворе — сдвоенный, почти без промежутка между выстрелами дуплет привел его в чувство…
На нас напали… 
Прижимаясь к стене, сопровождаемый полным ненависти взглядом умирающего боевика, он выбрался во двор. Бросился к лежащему у самых ворот, рядом с атакованным им террористом Мишке.
— Мишка…
Пальцы перебирали свалявшуюся, окрасившуюся в красный цвет липкую шерсть Мишки — кровь собаки смешалась с кровью загрызенного ею только что человека. Незваного гостя, который пришел в чужой дом с оружием, чтобы убить всех, кого встретит…
Несмотря на несколько попавших в него пуль, Мишка еще был жив, он смотрел на молодого хозяина умными, все понимающими глазами и тихонько подскуливал.
— Мишка… — пробормотал казак, — как же так-то, Мишка.
Мишка качнул тяжелой, косматой головой — мол, вот так вот, хозяин, так все и получается — в последний раз тяжело, с хрипом вздохнул и умер. Сашка остался один в залитом кровью дворе, один с тремя мертвецами…
— Чу!
Сашка дернулся — старый окрик казаков, которым они предупреждали друг друга об опасности. Посмотрел — с соседнего, отделенного глухим забором куреня к нему перепрыгнул старший из соседских детей — Михаил. Фамилия у него была смешная — Попейвода, его так и дразнили — Водохлебом. Сейчас у него в руках была курковая двустволка с короткими стволами, на поясе — патронташ черной кожи, заполненный до отказа толстыми тупыми ружейными патронами. Оглядевшись — сторожко, цепко, не зря Михаил из рода пластунов происходил, — в три прыжка подскочил к сидевшему около собаки Александру.
— Цел? Ты что расселся, напали на нас! Пошли!
— Кто напал? — В голове у Сашки был полный сумбур, хотелось заснуть и не проснуться.
— Какая разница кто? Пошли, пока нас тут на ремни не порезали!
Отвесив Александру полновесного леща, дабы тот быстрее возвращался к реальности, Мишка подскочил к лежащей посреди двора винтовке, подхватил ее.
— Черт, хорошее дело. Бери у того ствол! Патроны есть?
У порванного собакой боевика была та же самая штурмовая винтовка — дрянная британская «BSA», точная и хорошо отделанная, но несбалансированная, тяжелая и ненадежная. Зато четырехкратный оптический прицел на каждой — самое лучшее, что есть в этом детище британского военпрома. Кроме того, боевик был опоясан широким поясом, на котором располагались запасные магазины, пистолетная закрытая кобура и гранаты. Сашка перевернул боевика, пачкаясь в его крови, нащупал застежку, начал расстегивать ее. Пальцы скользили в липкой крови…
— Что ты там копаешься?!
— Снять не могу.
— Быстрее давай! Валить надо, валить!

Казань
Утро 01 июля 1992 года

Время пришло — время ужаса и смерти. День, когда они должны будут рассчитаться за многолетнее угнетение и рассеяние мусульман. Религия ислам по сути своей была религией войны и захвата — а русские, всемерно поддерживая предателей, мунафиков, превратили ее в бессмысленное чтение Корана. Тех же, кто открыто восставал против угнетения, русские убивали — как вчера. Но теперь каждый из них — и кяфир, и предавший истинную веру мунафик — познают ярость Аллаха…
День гнева настал. 
Самым сложным было вывезти юных шахидов за город. Дело в том, что начиненные взрывчаткой автомобили стояли за городом, а логово шахидов, воспитанников Школы, находилось в самом городе. Сегодня вечером британцы, которые как раз мастерили бомбы и отвечали за вторую стадию операции — должны были перегнать заминированные машины на одну из стоянок Большого кольца, откуда можно было выехать в любую часть мегаполиса. Но нужно было доставить туда шахидов — а вот с этим могли быть проблемы.
Решение нашлось — арендовав микроавтобус, они переделали его в нечто подобное автобусам для перевозки детей, используемым детскими и юношескими скаутскими лагерями. В скаутах состояли до восемнадцати лет, и не было ничего удивительного в том, что летом скаутов везут за город. Пришлось также купить скаутскую одежду — ее продавали во многих магазинах одежды города. Скаутов было много, и товар был ходовым.
Уже три дня шахиды постились, как это было предписано исламом, желая чистыми попасть на небо и предстать перед Аллахом. Сегодня же рано утром они встали на намаз. Не вовремя, но тем, кто готовится отдать свою жизнь на пути Аллаха, последняя молитва разрешается в любое время. После чего, надев непривычную скаутскую серо-синюю одежду, забрались в автобус. Александр сел за руль, Мария, игравшая роль вожатой скаутов, умостилась рядом с выходом.
Только выехав из темных узких переулков на более-менее широкую дорогу, они поняли, что что-то не так. На первом же перекрестке стояла машина дорожной полиции, сирена была выключена, но мигалка работала, освещала улицу тревожными синими сполохами. Это еще можно было списать на случайность — но на перекрестке с основной, ведущей из города дорогой стояла такая же машина. И если обычно один офицер дорожной полиции стоял с жезлом или скоростемером, а второй отдыхал в машине, то сейчас возле машины стояли оба офицера. Первый внимательно отслеживал поток машин, второй возился у какого-то установленного на крыше патрульной машины прибора, очень похожего на видеокамеру. У обоих вместо штатного оружия были армейские автоматы. Документы пока не проверяли — скорее всего, такой приказ будет отдан в самое ближайшее время.
— Особый режим, — сквозь зубы сказал сидевший за рулем набитого «скаутами» небольшого микроавтобуса Александр, стараясь выглядеть как можно естественнее, ничем не выдавая дикое внутреннее напряжение, владевшее им.
Мария дождалась, пока полицейская машина осталась позади, пересела на сиденье, стоявшее рядом с водительским.
— Возьми себя в руки! — Ее голос звенел от напряжения. — Они пока ничего не знают! Если бы знали — не выпустили бы даже из дома. У нас в машине ничего нет — ни оружия, ни взрывчатки, ничего. Только восемь пацанов — старших скаутов. Понял? Говорить буду я, если что, — а ты молчи!
Машины впереди ощутимо замедлялись, редкий в раннее время транспортный поток ощутимо густел, перемигивался рубиновыми стоп-сигналами…
— Впереди проверка документов. Похоже, дрянь дело!
— Молчи. Ни слова!

Впереди и в самом деле была проверка документов. Опорный пункт ДПС на выезде из города представлял собой небольшое двухэтажное здание, около которого стояли несколько полицейских машин. Но самое главное — у поста дорога расширялась, и каждая машина почти сто метров проезжала по одному из шести — по количеству полос на дороге — коридоров, выложенных массивными бетонными блоками. Впереди на каждой полосе был отдельный шлагбаум, там же было место для проверяющего документы сотрудника дорожной полицейской службы. Самое главное — стоило только нажать на кнопку прямо там, на выносном пульте — и из-под асфальта мгновенно выскакивали массивные шипы, дырявящие колеса и ломающие подвеску даже большегрузного автомобиля, не говоря уж о легковушке. Разрешенная скорость там была двадцать километров в час, и пока машина ползла эти сто метров в окружении бетонных блоков — с установленного в шести метрах над трассой пешеходного перехода на нее смотрели холодные электронные глаза камер слежения. Пока машина преодолевала этот коридор — ее номер фиксировался камерой и проверялся по базе угонов. В общем, прорваться силой через пост было невозможно, да и скрыться на находящейся «в базе» машине — тоже.
Вместе с остальным потоком фургончик вполз в один из коридоров, медленно, часто останавливаясь, пополз вперед. Если в обычном режиме документы проверяли, даст Аллах, у каждого пятидесятого — то сейчас шерстили всех.
Мария быстрым движением поднесла к глазам зеркальце, осмотрела себя, опытным, внимательным взглядом ища малейшие признаки страха, растерянности, неуверенности. Одна ошибка здесь — и операция закончится не начавшись. Но их не было — ни одного.
— Попрошу документы! — Высокий, чернявый полицейский, не представляясь, как положено, протянул руку.
Александр достал из-под солнцезащитного козырька и протянул документы, Мария бросила на руку мимолетный, хищный взгляд — не дрожит ли? Не дрожала…
— Что в машине?
— Офицер, а в чем дело? — Мария улыбнулась своей самой милой и доброй улыбкой, отработанной как раз Для таких случаев.
— Проверка документов. — Офицер ответил холодным, дежурным тоном, но, увидев красивую темноволосую даму, сменил тон. — Приказано проверять документы у всех, сударыня. Усиление, с утра объявили. Кто у вас?
— Дети. Скауты, старшая группа. В лагерь везем, в «Черноморец»…
— Не вовремя везете, не вовремя. Сейчас особый режим ввели, документы у вас на каждом шагу проверять будут…
При массовых проверках, какие имеют место быть при объявлении особого режима, глаз замыливается, а люди элементарно устают. Террористы допустили один промах — у них была детская скаутская форма, были чистые документы на себя и на машину — но не было путевок на детей. Жесткая проверка просто не предполагалась. И если бы сейчас проверявший машину офицер зацепился за эти слова и потребовал бы предъявить путевки — на этом бы и закончилось. Без шансов закончилось — оружия в микроавтобусе не было, силовой прорыв закончился бы через несколько метров. Но до офицера не довели точно задачу, да и неизвестна она была — точная задача. Искать террористов — то есть подозрительных, с ручной кладью, на подозрительной машине, у которой надо проверить багажник. Никто даже предположить не мог, что шахидами-смертниками могут быть едва достигшие совершеннолетия пацаны. И поэтому офицер бдительность не проявил и показать путевки на детей не потребовал… 
— Да уж видим. Решили выехать пораньше, чтобы не попасть в пробки. На выезде утром пробки бывают.
— Оно так. Сейчас, пока стойте здесь. Я пойду к начальнику смены, попрошу, может, даст машину, вас сопроводить. Я быстро…
В салоне повисло напряжение, словно грозовая, готовая разразиться ослепительными разрядами молнии и громовыми ударами туча. Это вполне могла быть уловка. Если офицер заподозрил неладное… он должен был понимать, что, если поднимет тревогу, — умрет первым. А вот если он отойдет от машины под благовидным предлогом — например, попросить, чтобы микроавтобусу с детьми полицейское сопровождение дали — и поднимет тревогу? Тогда — труба дело, из помещения поста выскочат уже несколько готовых к перестрелке бойцов, в бронежилетах, с автоматами. Возможно, там и снайпер найдется. Труба дело будет, труба, всех положат моментально, ахнуть не успеешь…
Едва слышно щелкнул замок — Александр чуть-чуть, почти незаметно приоткрыл водительскую дверь.
— Сиди! — злобно прошипела Мария, хотя у самой скулы от напряжения сводило. — Сиди, кому сказала!
Проклятые дети. Проклятые дети!!! Вместо того чтобы вести себя, как подобает обычным пацанам — вертеться на месте, пихать друг друга, шуметь, возмущаться, почему стоим, — сидят как истуканы, смотрят перед собой. Тут и дурак догадается, что неладно дело. Мерзкие, ублюдочные, проклятые щенки!!! 
В поле зрения появился идущий к микроавтобусу полицейский. Он был один, и автомат его по-прежнему висел на ремне за спиной…
— Извините. — В голосе капитана угадывалась искренняя досада. — Не получилось. Усиление, сами понимаете, старший на меня всех собак спустил. Но вы езжайте. Я передам дальше по связи, чтобы вас особо не задерживали. Извините, ради Аллаха!
— Ну что вы… Вам спасибо огромное, — почти искренне, с огромным облегчением вымолвила Мария.

Окрестности Петербурга
Ночь на 01 июля 1992 года

Вообще, само пребывание города Санкт-Петербурга в столичном статусе, тем более — в статусе столицы ядерной державы, порождало массу проблем. Когда государь Петр Первый в лесах и болотах закладывал новую столицу — имперский Санкт-Петербург, — он и представить себе не мог, например, что время подлета тактической крылатой ракеты с прокравшейся в Финский залив подлодки до Адмиралтейства — две минуты, а до Царского Села — на несколько секунд дольше. Да и создать заглубленный командный центр в Уральских горах, к примеру, не в пример проще, чем в зыбкой, болотистой петербургской почве. И не в пример дешевле — не приходится бороться с плывунами на каждом шагу. Ну не думали тогда люди государевы такими категориями! А теперь думали — и приходили в уныние.
Александр Четвертый Великий, когда ему принесли сметы на все эти объекты стратегического оборонного значения — сильно задумался о переносе столицы. Сметы были такими — что видит Бог, перенести столицу в Екатеринбург, к примеру, или в ту же Казань выходило немногим дороже. Но подумав, Государь все же оставил столицу на месте, проблему решили другим способом. Санкт-Петербург, стоящий на самом краю нашей земли, был в том числе и символом открытости государства, готовности к общению с внешним миром…
Возможно, зря. 
Решили тогда сделать ход конем. В Уральских горах создали мощнейший и относительно самостоятельный центр управления войсками на случай нападения. В Сибири построили Центр стратегической обороны. Эти два объекта, неуязвимые настолько, насколько это было возможно, и должны были принять на себя управление войсками в «час Ч» и координацию действий ядерных сил. В граде же стольном сделали более дешевые и менее защищенные объекты, подобрав подходящую площадку за пределами города. Вопрос о переносе столицы иногда муссировался в прессе — но по-серьезному к нему никто не возвращался с тех самых времен.
Когда по системе прошел сигнал «Набат» — сигнал о нападении с использованием ядерного оружия, — соответствующие службы отреагировали практически мгновенно. Этот механизм, хоть и не использовался до настоящего времени всерьез, заботливо смазывался и содержался в надлежащем состоянии. И когда случилась беда — он сработал.
Первым вывезли Его Величество — он находился в Царском Селе, и искать его по городу не пришлось. Особая группа уже через пять минут после поступления сигнала «Набат» полувывела-полувытащила уже готовящегося ко сну Государя из Александровского дворца и запихнула в раскручивающий лопасти тяжелый «Сикорский-89». Вместе с Государем летел и сопровождавший его всюду капитан первого ранга, чьей единственной задачей было оберегать и всюду носить за Государем тяжелый черный чемоданчик.
Еще через полчаса в постели, и надо приметить, не в домашней, нашли военного министра. Найти его было проще — везде и всюду с ним был адъютант и специальный, похожий на пейджер маяк. Услышав, что произошло, министр побледнел — но из колеи это его не выбило. Поцеловав на прощание даму, с которой он был, министр выбежал вместе со своими офицерами к ожидавшим его внизу автомобилям. Уже через час с неприметной базы под Санкт-Петербургом взлетел громадный четырехдвигательный «Илья Муромец» — тяжелый бомбардировщик, переделанный под «самолет судного дня» — самолет управления и связи на случай чрезвычайной ситуации. В воздухе к нему пристроился эскорт из восьми истребителей-перехватчиков, самолет полетел в глубь территории России. Почти в это же время точно такой же резервный самолет поднялся с базы ВВС под Екатеринбургом.
Пока шли приготовления к судному дню, офицеры дежурной смены из Генерального штаба лихорадочно пытались наладить связь с частями и соединениями, находящимися в зоне удара. Связи не было никакой — ни военной, ни гражданской. В это же время оперативный диспетчер Единой энергосистемы сообщил о серьезной аварии и об отключении от энергоснабжения всего региона. Косвенно это подтверждало, что там произошел ядерный взрыв.
Несмотря на то что никаких принципиальных решений пока не было принято, шла интенсивная подготовка к операции «Возмездие». Именно так, без каких-либо иносказаний называлось нанесение ответного ядерного удара по стране-агрессору. Из подземных укрытий выходили мобильные стратегические ракетные комплексы «Тополь»; матеря про себя всех и вся, занимали места экипажи. Один за другим комплексы уходили в лес, в ночь, рассредоточивались, чтобы избежать уничтожения первым ударом противника и суметь нанести ответный. Если «Тополю» на колесном шасси приходилось передвигаться по проложенным в чаще дорогам из бетонных плит, хорошо известным противнику, то «Тополя» на гусеничном шасси двухзвенных боевых транспортеров уходили в самую чащу, они могли блуждать по тайге, по пустыне, по бескрайней степи совершенно без дорог в ожидании команды на запуск. Сигнал тревоги прозвучал и в нескольких грузовых составах, влекомых тремя тяжелыми тепловозами каждый и внешне ничем не отличавшихся от обычных составов. Обычно в них было пятнадцать-двадцать вагонов — то есть три-четыре стандартные рефрижераторные сцепки. Только посвященные знали, что в одном из вагонов каждой такой сцепки чутко дремлет готовая к пуску ракета СС-24 «Скальпель». Эти поезда также могли не опасаться внезапного уничтожения первым ударом — попробуй-ка, идентифицируй, выдели их среди тысяч других, внешне таких же поездов, курсирующих по стальным магистралям бескрайней России. Сигнал тревоги прозвучал и на авиабазах, где экипажи тяжелых стратегических бомбардировщиков спешно проходили предполетное обследование, получали инструктаж, а приземистые аэродромные тягачи уже выкатывали из ангаров стремительных серебристых птиц с десятком ядерных жал внутри. В непроглядной тьме, в глубине океана, получившие сигнал готовности подлодки легли на боевой курс, стремясь оторваться от лодок-охотников противника. В сибирской тайге расчеты в последний раз проверяли готовность к старту тяжелых ракет СС-18 «Сатана», каждая из которых несла десять боеголовок индивидуального наведения. Командиры, получившие ближе к ночи приказ выводить свои части на рубежи развертывания, торопливо ставили боевые задачи подчиненным — выдвинуться на обозначенные рубежи, рассредоточиться на местности, укрыть личный состав и технику, быть готовым к отражению воздушного нападения. Подсвечивая себе инфракрасными фарами, колонны бронетехники покидали пункты постоянной дислокации, провожаемые недоуменными и тревожными взглядами жителей военных городков. Всем было объявлено, что предстоят крупные учения — но люди как-то чувствовали, что это не учения, что надвигается — война…
Тем временем три вертолета «Сикорский-89» приземлились на одном из неприметных объектов, расположенных в Тверской области. Именно там был расположен ближайший к столице защищенный бункер, откуда можно было командовать войсками. Вход в лифт, ведущий вниз, глубоко под землю, располагался в подвале трехэтажного, на удивление капитально выстроенного офисного здания, а вообще над бункером был работающий цементный заводик.
Планом «Возмездие» — верней, одним из вариантов плана «Возмездие» предусматривался сбор так называемого «Комитета 1». «Комитет 0» — так назывался комитет по планированию «Возмездия» по главе с Государем, а «Комитетом 1» был комитет из ученых, работавших по военной и гражданской тематике в области ядерной энергетики и оружия массового поражения, который тоже мог пригодиться при планировании ответного удара. Сейчас, ознакомившись с обстановкой, поняв, что происходит нечто странное — одиночный высотный ядерный взрыв, почему-то упорно ни один датчик не фиксирует нарастание уровня радиации, отсутствие признаков подготовки массированного ядерного нападения со стороны вероятного противника, — Государь приказал параллельно с подготовкой «Возмездия» собрать «Комитет 1» для прояснения ситуации. Сложившаяся обстановка хотя и относилась к категории ЧП высшего уровня, но на ядерное нападение на страну никак не походила.
Через полтора часа на той же базе приземлился небольшой пятиместный полицейский вертолет, так называемый «Воробей». Пилот остался на месте, а двое офицеров в камуфляжной форме сноровисто извлекли из его чрева невысокого, полненького седого человека в дурацких, с синими стеклами очках и вежливо, но непреклонно повели к входу в здание, то самое, где в подвале был ведущий вниз лифт. Человек этот хоть и бурчал, но бурчал для вида — он состоял в «Комитете 1» больше десяти лет, получал за это солидную прибавку к своему профессорскому жалованью и, кроме того, его душу грел тот факт, что его включили в состав сверхсекретного правительственного консультативного органа, признав тем самым одним из лучших ученых страны по профильной тематике. Единственная проблема была в том, что сам факт участия в «Комитете 1» являлся государственной тайной, за его разглашение было предусмотрено суровое наказание — а так было бы приятно рассказать заносчивым коллегам… Но все равно, профессор Дольников с тех пор, как вступил в «Комитет 1», посматривал на своих университетских коллег свысока, мол вы тут копошитесь, а мои заслуги даже государство признало, пусть и тайно.
Сейчас профессор был испуган. Обычно «Комитет 1» тайно собирался раз в месяц для оценки обстановки и выработки рекомендаций для правительства и армии. Неприметная машина заезжала за профессором, доставляла его в небольшой, обнесенный высокой оградой особняк на окраине города, туда же, куда и семь его коллег. Там они проводили несколько часов — знакомились с самыми последними данными, отвечали на вопросы военных, спорили и, наконец, вырабатывали рекомендации по поступившей информации, оформлявшиеся в виде секретного меморандума, рассылаемого по закрытому списку. Работа была, признаться, не слишком тяжелая, и в любом случае доплачиваемые за нее деньги более чем окупали все связанные с «Комитетом 1» неудобства.
Но сейчас все было по-другому. Был поздний вечер, и профессор задержался на своем факультете после работы вместе с одной из отстающих студенток третьего курса, чтобы обсудить без посторонних глаз… некоторые связанные с физикой вопросы. Обсудить вопросы не дали — запертая изнутри дверь вдруг открылась, вошли двое армейских офицеров — не те, которые обычно забирали его, а другие. Не говоря ни слова, просто представившись и назвав пароль, они бесцеремонно оторвали профессора от милой беседы и вывели во двор, где ждал не обычный неприметный седан, а громоздкий черный внедорожник.
— Что случилось? — решил наконец осведомиться профессор.
— Ничего хорошего, — лаконично ответил один из офицеров, представившийся как «капитан Беляков». А когда профессор полетал на идущем на бреющем вертолете, когда его высадили на какой-то площадке за городом и, наконец, когда после нескольких массивных дверей его посадили в пошедший вниз лифт, он и впрямь понял — ничего хорошего…
Внизу обстановка была хоть и приличная, но казенная — отделанные не деревом, а каким-то странным, похожим на пластик материалом стены, безликая, тоже из прочного пластика мебель, выкрашенные в зеленый цвет массивные стальные двери с кремальерами. Профессор с провожатыми пошли по длинному, извилистому коридору, там по пути их дважды остановили, проверили документы и обыскали — один раз сканером, другой раз руками. На втором посту офицеры оставили свое оружие — сложили в предложенные им номерные шкафчики и заперли на ключ. Третий и последний раз их обыскали в большом, просторном, наполненном людьми в форме кабинете. Наконец, после третьего обыска профессору указали на дверь, где его ждали. Нерешительно оглянувшись, профессор открыл дверь, ступил в помещение и… замер.
Во главе длинного, сделанного из полированного дуба стола сидел сам Государь. Еще несколько человек седели по обе стороны стола; если бы профессор пригляделся — то узнал бы их. Но сейчас все его внимание было сосредоточено на крепком коренастом человеке в форме казачьей конвойной стражи без погон и знаков различия, сидевшем во главе стола.
— Проходите, Владимир Витольдович! — Государь указал остолбеневшему профессору на свободное место за столом, недалеко от себя. — Мы нуждаемся в вашем совете.
Он что, знает меня по имени?! 
— Ваше…
— Присаживайтесь, Владимир Витольдович, — спокойно и дружелюбно повторил Государь, — сейчас не время для придворных расшаркиваний. Совсем не время.
Профессор огляделся — никого больше из Комитета не было — ни Баранкевича, ни Штольца, ни Казакова, никого…
— А где остальные?
— Остальных сейчас найдут и привезут. Времени нет, придется пока разбираться в ситуации вам в одиночку. Справитесь?
— М… Постараюсь.
— Надо сделать, — твердо сказал Государь. — Время не стараться, время делать. Генрих Григорьевич, доложите.
Генрих Григорьевич Вольке, совсем обрусевший поволжский немец, генерал-лейтенант, начальник штаба РВСН и одновременно — мастер спорта международного класса по шахматам, не вставая начал докладывать.
— Вводные таковы. Сегодня система стратегической обороны зафиксировала произошедший над городом Бейрут атмосферный ядерный взрыв. Время взрыва — восемнадцать часов сорок три минуты по петербургскому времени, координаты эпицентра взрыва: тридцать три — пятьдесят три — четырнадцать северной широты, тридцать пять — тридцать — сорок семь восточной долготы по сетке координат. Тип взрыва — атмосферный, высотный, высота — около тридцати двух километров над уровнем моря, мощность — около пятидесяти килотонн. В то же время ни один из датчиков не зафиксировал в момент взрыва и не фиксирует сейчас всплеска радиоактивности, который непременно должен быть в зоне поражения. Должен быть — но его там нет. Можно было бы предположить, что спутники, висящие на геостационаре в этом районе, вышли из строя — но почему тогда вышли из строя именно эти датчики, а все остальные, равно как и сами спутники, исправно передают информацию? В любом случае, через два часа мы запускаем в этот район «Воздушным стартом» новый спутник, он покажет, что там и как…
— Можно посмотреть спутниковые снимки и данные с датчиков систем слежения? — попросил профессор.
Вольке взялся за папку, собрался ее толкнуть по столу в сторону профессора, но в последний момент скосил глаза на Государя. Государь утвердительно кивнул, и через пару секунд профессор уже увлеченно рылся в снимках, рассматривая некоторые из них в лупу. Те, кто собрался за этим столом, напряженно ждали…
— М… Похоже, понял… — пробормотал Дольников минут через пять. — Как я и опасался… В этом районе что-то происходит помимо этого?
— Массовый старт крылатых ракет с подводного носителя. В эту же сторону движется усиленная авианосная эскадра британского флота. Нет ни связи, ни электричества — вообще ничего. Мы подняли самолеты-разведчики, менее чем через полчаса у нас будет картинка.
Профессору ответил еще один человек в военной форме, сидевший прямо напротив него. Старший офицер Генерального штаба, Игорь Борисович Павлюк, генерал-полковник. Представляет ВВС страны.
— То, что и следовало ожидать, господа! — почему-то ликующе проговорил профессор. — Я об этом предупреждал еще несколько лет назад, но меня никто и слушать не захотел. Это самая настоящая вспышка, господа!
Сидевшие за столом генералы переглянулись. Потом заговорил Государь.
— Владимир Витольдович. Представьте, что перед вами сидят несколько пятикурсников-оболтусов, у которых академическая задолженность еще с первого курса висит. Исходя из этого и объясняйте нам ситуацию — как оболтусам, не выучившим урок…
— Хорошо. — Профессор снял очки и положил на стол. — Прежде всего, господа, я думаю, всем здесь известно, что одним из основных поражающих факторов ядерного взрыва является электромагнитное излучение. При взрыве оно представляет собой неоднородное электромагнитное излучение в виде мощного короткого импульса, с длиной волны от 1 до 1000 м., которое сопровождает сам взрыв и поражает электрические, электронные системы и аппаратуру на значительных расстояниях. Источник ЭМИ — это процесс взаимодействия у-квантов с атомами среды. Поражающим параметром ЭМИ является мгновенное нарастание и спад напряженности электрического и магнитного полей под действием мгновенного у-импульса, продолжительностью несколько миллисекунд. При этом такой вот удар повреждает даже выключенную аппаратуру — военную, гражданскую, любую. За исключением надежно экранированной. Здесь, судя по всему, мы имеем дело с высотным ядерным взрывом, единственной целью которого является вывести из строя всю технику противника — то есть нашу — на значительном удалении от места взрыва. Скорее даже взорвалось не ядерное взрывное устройство, а специальный электромагнитный заряд, так называемая «Flash», «вспышка» по-нашему, имеющий в своем составе в качестве инициирующего заряда ядерное взрывное устройство килотонного класса мощности.
— Как вы тогда объясните, господин профессор, полное отсутствие радиационного заражения местности? — задал вопрос Вольке. По его улыбке было заметно, что он не принимал слова профессора всерьез.
— Я уже давно предупреждал, — с некоей напыщенностью ответил профессор, — что в САСШ ведутся серьезные работы по созданию «чистых» ядерных зарядов, выбрасывающих при взрыве только короткоживущие изотопы с периодом полураспада не более нескольких десятков секунд. САСШ всерьез рассматривают ядерное оружие как наступательное, как инструмент установления и поддержания мирового господства. Для нас же ядерное оружие — это всего лишь средство сдерживания, и поэтому наши работы по созданию «чистых» ядерных зарядов находятся в зачаточном состоянии. Судя по всему, было применено именно такое взрывное устройство — при взрыве на высоте больше тридцати километров все выброшенные при подрыве изотопы распались быстрее, чем система их зафиксировала.
— Датчики радиоактивности были установлены на спутнике слежения, профессор, и это быстродействующие датчики…
— Тогда… — Профессор, не стесняясь, почесал растрепанную шевелюру, — тогда может быть еще один вариант. Ядерный взрыв вообще без радиации. Такое тоже возможно. Я думал, что они ее еще не сделали…
— Что не сделали, профессор? — спросил Государь.
— Два года назад я был в Бостоне, на научно-практической конференции по новым источникам энергии. Состав был там… более-менее в общем, но в этом городе живет доктор Гринберг. Мне удалось с ним пообщаться… насчет процессов, происходящих при образовании новых звезд. И он намекнул мне, что они решилили технические проблемы, которые не позволяли им создать совершенно новое оружие. Оружие на основе дейтерия и гелия-3 — тоже тема, которой нам не дали нормально заниматься. Вы думаете, североамериканцы просто так, ради удовольствия летали на Луну? Луна — это великолепный склад гелия-3, химического элемента двадцать первого века, который может быть использован как в сверхчистой энергетике, так и в создании нового оружия, не дающего при взрыве никакой радиации, но по мощности не уступающего ядерному.
— Опять термояд в стакане… — насмешливо проговорил кто-то и тут же замолк — Государь предупреждающе поднял руку.
— Не говорите о том, о чем не имеете не малейшего представления, сударь! Чтобы об этом рассуждать, для начала вам не мешало бы закончить хоть один вуз помимо военного! — вызверился на шутника профессор.
— Продолжайте, Владимир Витольдович, — попросил Государь.
— А больше и продолжать нечего. Судя по всему — здесь мы имели дело с первым работоспособным образцом нового оружия. Боеголовка малой мощности была взорвана для создания сильнейшей электромагнитной вспышки. Никакой радиации, никакого заражения — войска могут идти по территории противника сразу после нанесения удара и без каких-либо средств защиты от оружия массового поражения.
— Значит ли это, профессор, что мы можем начать заброску десанта в район, не опасаясь поражающих факторов ядерного взрыва? — спросил профессора еще один офицер, самый крупный из всех присутствующих и единственный, у кого на форме не было знаков различия.
— Ну я бы подождал моих коллег… И заодно подождал, пока вернутся самолеты-разведчики с информацией. Но я лично считаю — да, можете…

Туркестанский военный округ
Место дислокации шестьдесят шестой ДШД
Ночь на 01 июля 1992 года

Сигнал тревоги «Набат» прозвучали в штабе шестьдесят шестой воздушно-штурмовой дивизии, расположенной в Туркестанском военном округе. И почти сразу же на связь вышел дежурный офицер Главного оперативного управления Генерального штаба. Приказ — получить боеприпасы, выйти к аэродромам взлета, быть готовым к выполнению боевой задачи в любое время. Шестьдесят шестая десантно-штурмовая оказалась одной из ближайших к зоне предполагаемого десантирования и наиболее подготовленных частей оперативного реагирования — поэтому она должна была идти в первой волне десанта…
Воздушно-десантные части Империи были коренным образом реорганизованы в семидесятые годы. Две трети дивизий были преобразованы из воздушно-десантных в десантно-штурмовые, став «наконечником» копья Российской армии, наиболее подготовленными в ее составе частями, за исключением частей, относящихся к Командованию специальных операций.
Десантно-штурмовая дивизия состояла из трех полков: разведывательного и двух штурмовых. Каждый из этих полков при этом мог действовать отдельно, но наибольший эффект достигался именно при совместном использовании этих трех полков.
Разведывательный полк имел своей основной задачей разведку и захват плацдармов в тылу врага и удержание их до подхода основных сил, а также разведку в оперативном тылу противника с целью идентификации наиболее важных целей — складов, аэродромов, скоплений бронетехники и личного состава — и наведения на них высокоточных средств поражения. Этому полку на постоянной основе были приданы стартовые комплексы БПЛА, также в каждом отделении был собственный маленький БПЛА, запускающийся с руки и ведущий разведку в интересах данного отделения. Брони в разведывательном полку не было, полк был легким, но в его составе была артиллерия — стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы и комплексы РСЗО «Прима» и «Смерч» — те, кто и должен будет поражать разведанные разведгруппами цели. Как показала практика — включение в состав разведполка на постоянной основе тяжелой высокоточной артиллерии себя оправдывало — разведчики и артиллеристы срабатывались вместе настолько, что понимали друг друга с полуслова. Разведчики имели вертолеты — те самые «Ястребы», причем не приданные, а постоянные. Этому же полку на постоянной основе было придано звено (три машины) самолетов типа «Громовержец» — тяжелых штурмовиков с несколькими пушками на борту.
Штурмовые полки были вооружены уже броней — легкие САУ «Нона», БМД-4 со стомиллиметровыми пушками, десантные танки «Вена», способные бороться с любыми бронированными целями, скоростные машины с пулеметами, автоматическими гранатометами, комплексами ПТУРС. В шестьдесят шестой ДШД специализацией было ведение боя в горной местности, поэтому многие военнослужащие имели разряды по альпинизму. Дополнительно один батальон в каждом полку усиленно постигал специфику городских боев.
Когда прозвучал сигнал «Набат» — получилось так, что и командир дивизии, и командиры полков в это позднее время находились на рабочем месте — обсуждали результаты месяца, в котором прошли крупные недельные учения всей дивизии. Обошлось, конечно же, не без недостатков, и если бы в другой части, может, и закрыли бы на них глаза — то в части постоянной готовности, да еще той, где служит наследник престола, которую в любой момент может посетить сам Государь, малейшие недостатки должны безжалостным образом искореняться. Именно этим сейчас и занимались старшие офицеры — составляли план устранения выявленных недостатков.
Шестьдесят шестая десантно-штурмовая дивизия была одной из дивизий, находящихся на самом острие копья. В ее зону ответственности входил участок сухопутной границы с Афганистаном — считай, с Великобританией. Горный, неспокойный участок границы постоянно приносил разные сюрпризы. В основном сюрпризы были связаны с тем, что через пограничную реку Пяндж так и норовили переправиться курьеры с мешками героина или фальшивыми деньгами. Но были дела и посерьезнее — налеты вооруженных банд, убийства и похищения людей, угон скота. В Афганистане британцы держали «зону контролируемой нестабильности», поддерживая различные экстремистские силы и ослабляя центральную власть в Кабуле. А за Афганистаном были британская Северная Индия с ее лагерями подготовки исламских экстремистов. Пограничная служба, не имеющая своей тяжелой техники, не справлялась, и поэтому бойцы шестьдесят шестой очень часто проводили совместные операции, получая реальный, ценнейший и незаменимый опыт боя в горах.
Вообще, этой дивизии повезло. Как только в списках личного состава появился офицер по фамилии Романов — все стало намного проще. Тыловое управление боялось даже обсуждать заявки на снабжение шестьдесят шестой. Поэтому вооружена она была всем самым лучшим, что только можно было себе представить. Техника — как на подбор новая, только десять процентов — старше пяти лет. Снаряжение, обмундирование — самое лучшее, даже экспериментальные образцы, например, камуфляж из специальных тканей, размывающих инфракрасную сигнатуру тела. Полигон новый — пожалуйста, хотите натаскивать один из батальонов на борьбу с терроризмом и освобождение заложников в тылу противника — да ради бога. Спрос, конечно, тоже был немалый — но дивизия оправдывала возлагающиеся на нее надежды, будучи на данный момент подготовленной не хуже, чем «летучие мыши» из командования специальных операций.
Прошедшая неделя учений — только позавчера части возвратились в пункт постоянной дислокации — выдалась тяжелой. Но одновременно она показала, что может дивизия. Разведчикам удалось, оставшись незамеченными, обнаружить и навести огонь на девяносто с лишним процентов условных целей. Нормативы по развертыванию в горной местности перекрыли с запасом. Отлично отработали все. Ну, или почти все…
Сейчас, когда сначала пришел сигнал «Набат», а потом командир дивизии, генерал-лейтенант Проскуров получил новые, во многом отменяющие типовые по плану «Набат» указания от дежурного офицера Генштаба, офицеры собрались вновь. Время уже катилось к полуночи, все устали и мечтали попасть наконец домой — но все одновременно понимали, что теперь домой они не попадут еще долго. Очень долго…
— Итак, господа… — генерал-лейтенант Проскуров, невысокий, сухощавый, моложавый, сделанный как будто из туго перевитых стальных тросов, осмотрел подчиненных ему офицеров. — Прежде всего, доведу последнюю обстановку. Потом — полученный приказ. А потом будем думать, как его выполнять. Для начала — сегодня, примерно в девятнадцать ноль-ноль по Петербургу, над Бейрутом произошел ядерный взрыв.
Генерал-лейтенант прервался, давая возможность своим офицерам понять и осознать, что на самом деле произошло. Ведь произошло доселе невиданное…
Ведь опыта реального применения ядерного оружия против своего противника не было ни у одной страны. Да, разрабатывались новые виды боеголовок, совершенствовались средства доставки. Действовал негласный закон, согласно которому у одной из страны не может быть больше десяти тысяч ядерных зарядов любого класса — впрочем, и этого было достаточно, чтобы десятки раз уничтожить все живое на Земле. Единственное реальное применение — ядерные испытания на полигонах. Тридцать лет назад договоренностью всех ведущих мировых держав были запрещены ядерные испытания в воздухе, в космосе и вообще на любом открытом месте, остались только подземные и подводные, да и те старались лишний раз не проводить, не загрязнять окружающую среду.
И вот теперь — самый настоящий ядерный взрыв в миллионном городе. Многие видели это на учебных фильмах, много раз отрабатывали действия в зоне радиоактивного заражения — но никто не представлял, не мог себе представить это в действительности. Никто не мог представить, что нашелся человек, который приказал сбросить атомную бомбу на миллионный город.
— Значит, Бейрута больше нет? — прервал тишину вопрос полковника Манукяна, командира первого разведывательного полка.
— Бейрут есть. Взрыв высотный, произошел на очень большой высоте. Генеральный штаб дал вводную, что из-за большой высоты взрыва местность даже не заражена. Сложность в другом. На Восточные территории совершено нападение, ведется огонь крылатыми ракетами, кроме того, там вспыхнул мятеж. Связи нет, энергоснабжения тоже нет. В общем, там — дикая территория, как пятьдесят лет назад. Придется вести бои, в том числе уличные, высаживаться скорее всего тоже придется с боем.
— Разведданные есть?
— Пока нет. С базы под Константинополем поднялись самолеты-разведчики, данные будут — но пока их нет. И теперь боевая задача — выдвигаться к аэродромам взлета. По команде — взлетаем, десантируемся на Бейрутский аэропорт, захватываем его и готовим его к приему уже посадочного десанта. Дальше — организовываем зачистку территории, докладываем обстановку в штаб и действуем согласно указаниям. Информации у них немного, но, судя по всему, там — ад кромешный. Теперь слушаю вас — как дела с техникой и личным составом?
— Личный состав после этих учений как выжатый лимон, — мрачно проговорил полковник Курчевский, командир штурмового полка. — Все вымотались, без шуток. Но с другой стороны — выполнение боевых задач отработали только что, взаимодействие, все прогнали, причем не на тренажерах, не в теории, а в поле. Это большой плюс.
— Техника?
— Тридцать процентов на плановом или внеплановом ремонте. Учения, сами понимаете. Но все остальное — в лучшем виде готово, опять-таки на учениях проверено.
— Что разрешено использовать? — поинтересовался Манукян.
— Ограничений не установлено. По жилым кварталам из гаубиц, конечно, нельзя, наша все-таки земля, — но действовать можно и нужно жестко. Предельно жестко. И по плану — стандартному, нечего выдумывать на ходу. Батальоны первого полка под прикрытием «Громовержца» десантируются и захватывают аэропорт, потом по мере того, как он будет готов, садятся машины с тяжелой техникой. Дальше — по обстановке. Главная задача — войти в город, обеспечить спокойствие и порядок, любой ценой.
— А… — Манукян не стал задавать вопрос, но все поняли, о чем речь…
С одной стороны, старший лейтенант Николай Александрович Романов — обычный офицер, кстати, один из лучших в полку. С другой стороны — это цесаревич, наследник престола, и если с ним что-то случится… С третьей — сам цесаревич в первый же день пребывания в полку предупредил, что он такой же офицер, как и все, и не дай Бог будет как-то иначе. С четвертой — там, куда им приказано выдвигаться, идет настоящий бой, причем без правил. Еще непонятно — вернется ли кто-нибудь из них домой. Тот, кто отдал приказ на применение ядерного оружия, уже не остановится ни перед чем. Вот и решай эту гребаную головоломку. И так плохо и так — не лучше…
— Он прежде всего офицер, — наконец произнес генерал с металлом в голосе, — и сам об этом дал нам понять. Недвусмысленно! Не думаю, что он бросит полк в такую минуту. И скажу открыто — я буду рад служить государству и престолу, который в будущем займет этот молодой человек. Но Вазген Манучарович… я на вас надеюсь. И сами никуда не суйтесь очертя голову, и людей своих берегите. Всех людей. Всё! По коням!

Искендерун
Ночь на 01 июля 1992 года

Выход с носителя прошел штатно, благо эта процедура была отработана на сотнях учебных выходов из находящегося в подводном положении носителя около своей военно-морской базы. Вообще, сам по себе выход боевых пловцов с подводной лодки был возможен только в надводном положении. Если кто-нибудь рассказывал, как он протискивался с оружием и в водолазном снаряжении через торпедный аппарат лодки — не верьте. Если во время выхода боевых пловцов таким образом лодка будет в движении — значит, обтекающая лодку вода просто засосет горе-аквалангистов под винты. А если лодка остановится — значит, она будет тонуть, причем не просто тонуть, а еще и с дифферентом. Лодка не может висеть в толще воды в подводном положении — она может либо лежать на дне, либо стоять на месте в надводном положении, либо идти — в подводном. Поэтому все аквалангисты до появления специально оборудованных для поддержки сил специальных операций лодок покидали лодку, когда та на короткое время всплывала.
На «Джорджии» же проблема выхода боевых пловцов в подводном положении была решена. Если предстояло выйти нескольким подводникам — использовался групповой подводный носитель ASDS, своего рода миниатюрная подводная лодка, экипаж которой мог занимать свои места и в подводном положении. Но если предстояло массовое десантирование — тогда из одной из бывших ракетных шахт выдвигалось специальное приспособление, своего рода раздвижной тоннель, защищающий боевого пловца от потоков воды, обтекающих подводную лодку, и дающий ему возможность выйти в воду в десяти метрах от лодки. На таком расстоянии под винты уж точно не засосет.
Выходили быстро, не соблюдая нормы безопасности. Аквалангисты в тоннеле чередовались с упакованными в водонепроницаемые мешки с поплавками нейтральной плавучести грузами. Отряду специального назначения, которому предстояло действовать несколько дней на берегу, без снабжения и в отрыве от основных сил противника, необходимо было много самого разного снаряжения. Поскольку выходили на глубине всего пятнадцать метров, остановки для декомпрессии не требовались, пловцы сразу всплывали на поверхность. Черные, похожие на человеческие фигуры, но с чем-то похожим на рыбьи хвосты вместо ступней, с уродливыми масками вместо лица, загубниками на месте рта и с небольшими черными баллонами за спиной. И конечно, с оружием — диверсанты держали его всегда при себе, тем более что это было оружие со специальным, выдерживающим пребывание даже в кислоте покрытием. Стрелять сразу после выхода из воды оно не может, это не «АК», и в воде тоже не может, это не русский «Морской лев» — но все равно это было лучшее из того, что мог предложить флот САСШ. Наряду с новейшими автоматами «MASADA» под русский патрон боевые пловцы были вооружены подводными пистолетами «Р11», пятизарядными, стреляющими под водой специальными стрелами.
Всплыв, боевые пловцы собирались в группы, собирали лежащие на спокойной черной воде прорезиненные тюки со снаряжением. Какие-то из них они сразу открывали — и прорезиненная, усиленная кевларом ткань с легким шипением расправлялась на воде, превращаясь в небольшие, на десять пассажиров со снаряжением каждая, лодки. Подвесных моторов не брали из-за их веса и требований предельной скрытности — грести намечалось короткими черными широкими веслами. Пассажиры занимали места в лодках — черная гладь воды под черным, расцвеченным крупными золотистыми точками звезд небом, черные резиновые, низко сидящие в воде лодки, да еще сверху укрытые бесформенной маскировочной сетью. И люди в черных аквалангистских костюмах в этих лодках, люди без лиц, люди, которых здесь никогда не было и не могло быть…
Их цель находилась от них всего в десяти морских милях, отделенная темной гладью воды, витками колючей проволоки, широкой контрольно-следовой полосой с датчиками движения, вышками с прожекторами и пулеметчиками на них. Но ничего это защитить намеченную для захвата цель уже не могло.
Когда до берега оставалось чуть меньше полумили, находившийся в головной лодке первый лейтенант Лири отсигналил специальным фонариком с узконаправленным лучом в сторону берега. Три точки, три тире, точка. Через секунду с берега ответили условным ответным сигналом — два тире, точка, тире, точка. Затем фонарик засигналил в непрерывном режиме, обозначая цель для высадки группы спецназа на берегу. Точка-точка-точка-точка… Все нормально.
— Курс на вспышки! По-английски больше ни слова!
В спецотряде по-русски свободно разговаривал каждый третий, остальные знали в объеме офицерского разговорника и могли изъясниться на простейшие темы.
Высадка на берег — это всегда опасно. При высадке группа уязвима как никогда; если местный агент сдал место высадки — то вон в тех прибрежных кустах, например, могут скрываться пулеметчики. И тогда конец — на прибрежном песке, в волнах прибоя не скрыться от пуль, там нет укрытий, нет свободы маневра. Все и полягут.
— Сэр, в зоне высадки чисто. Кроме агента, никого не наблюдаю! — доложил один из «тюленей» на головной лодке, обшаривавший местность с помощью тепловизора. Уже легче — тепловизор добивал на пятьсот метров, позволял проверить на предмет наличия засады, по крайней мере, прибрежные кусты и пляжные постройки. У Лири немного отлегло от души.
— Соблюдать осторожность! На берегу — развертывание по схеме «Редскинз-три».
— Вас понял!
Головная лодка мягко толкнулась своим тупым резиновым носом в прибрежный песок, зашаталась на волне. Первым с «Зодиака» выскочил пулеметчик, пробежал метров десять и залег почти в полосе прибоя, направив свое грозное оружие на левый фланг. Через минуту точно так же дуло пулемета уставилось на пустые пляжные домики по правому флангу.
— Чисто!
— Чисто!
Третьим на прибрежный песок соскочил сам первый лейтенант Лири. Остальные «тюлени» остались в головной лодке, другие лодки и вовсе держались на расстоянии ста метров от берега. В случае чего — акваланги есть у каждого, надеть и перевалиться через борт, ныряя в спасительную тьму, можно за несколько секунд. И тогда — ищи свищи…
Первый лейтенант молча шел по направлению к агенту, в одной руке у него был пистолет, в другой — фонарик. Автомат висел на ремне на груди, схватить — секунда. Как и договаривались, агент на пляже был один.
— Наш путь труден и долог, — начал лейтенант.
— Но ведет он нас к граду на холме, — закончил агент. Пароль — отзыв, как и полагается.
— Все нормально? Грузовики на месте?
— На месте. Давайте быстрее.
Лейтенант развернулся и отсигналил фонариком еще раз: точка-точка-точка-тире. Приказ начать развертывание.

Ядерный центр в Искендеруне был одним из первых на Ближнем Востоке, первый камень в основание закладывал лично Государь Александр Четвертый без малого сорок лет назад. Если изначально станция представляла собой всего один пятисотмегаваттный реактор и Искендерун был всего лишь небольшим рыбацко-контрабандистским городком, то сейчас здесь, на узкой полоске между горным хребтом и гладью Средиземного моря красовалось шесть атомных энергоблоков мощностью полторы тысячи мегаватт каждый. Один из этих блоков работал исключительно на нужды громадной опреснительной станции, что забирала соленую воду Средиземного моря и выдавала целую реку пресной воды. Остальные блоки питали весь регион, в немалой степени от них зависело энергоснабжение самого Константинополя и даже казачьего юга России. АЭС в Искендеруне и сам полностью перестроенный Искендерун — теперь город атомщиков и опреснителей воды — служили одной из визитных карточек новых Восточных территорий России, стремительно выбирающихся из средневекового мракобесного захолустья в сверкающий сталью и стеклом двадцать первый век.
Несмотря на прогресс, правительство никогда не забывало, что этот объект стоит на территории неспокойной. Поэтому и охранялся он на славу. Два высоких забора из колючей проволоки (второй — под током), контрольно-следовая полоса, вышки охраны с пулеметами на них. Отдельный армейский батальон охраны, на вооружении которого были даже бронетранспортеры. Серьезная пропускная система — этот объект считался неприступным, по крайней мере для террористического нападения. Задачей охраны в случае даже массированной атаки было продержаться час, максимум два до подхода подкреплений. Но те, кто проектировал систему безопасности этого объекта, рассчитывали на борьбу с террористами, с мятежниками, с кем угодно — но не с враждебной армией. Казармы, где располагалась охрана, и ангары с техникой располагались в стороне от зданий собственно самой станции и были уязвимы для высокоточных средств поражения.
Дорога к станции шла по узкой, не больше семи километров шириной, долине, с одной стороны тяжко дышало море, с другой — высились горные хребты. До станции было около трех километров.
— Стоп!
Водитель остановил машину.
— Что произошло? — Агент повернулся к сидевшему у самой двери (быстрее выпрыгнуть, если что) спецназовцу. Точного плана операции он не знал, он просто знал, что они каким-то образом проникнут на станцию, а потом он должен будет предъявлять требования русистам, пока спецгруппа удерживает станцию. Местную агентуру в подробности плана проникновения не посвящали, это было чревато провалом.
Первый лейтенант Тимоти Лири взглянул на часы. Две минуты до расчетного времени. Ракеты, должно быть, вот-вот стартуют, и больше всего первый лейтенант боялся того, что одна из них наведется на грузовики. Этого не должно было быть — но на войне случается всякое. Было бы глупо и обидно погибнуть от своей же ракеты…
— Вот они!
Крылатая тактическая ракета «Си Томагавк» летит на высоте десять метров над землей, в полете увидеть ее вряд ли возможно. На этот раз к цели летели сразу несколько ракет, прокладывая путь по командам системы наведения. Систему наведения в этот раз программировали вручную — вымеряли до десятых и сотых координаты целей в системе GPS, вводили полученные со спутников данные. Очень плохо было, что налет намечался ночью, нельзя было использовать телевизионную систему наведения — когда боеголовка опознает цель по спутниковой фотографии. Но дневной налет сулил проблемы сам по себе — ночью вся охрана, за исключением дежурной смены, однозначно будет в казарме, а днем мало ли кто куда разбредется. Даже один человек может такие проблемы создать, что…
Первая ракета, снаряженная боеголовкой объемного взрыва, навелась точно на казарму. Те, кто спал в ней, даже не успели ничего понять: боевой блок с грохотом пробил крышу и через несколько секунд лопнул адским огненным шаром, пламя с температурой больше двух тысяч градусов слизнуло всех, мгновенно превратив в жирный черный пепел. Объятое пламенем здание, разорванное объемным взрывом изнутри, медленно, словно в замедленной съемке, пошло трещинами, стало оседать, рушиться.
Еще две ракеты забрались повыше и лопнули над своими целями на высоте сто метров, выбросив из своего чрева с десяток автономных самонаводящихся элементов весом несколько десятков килограммов каждый. Выбросив небольшие парашютики, эти самонаводящиеся элементы бесшумно, неотвратимо заскользили к земле — и через несколько секунд волна взрывов накрыла ангары с техникой. Можно было, конечно, использовать эту технику, все равно к этому времени никого из экипажей не должно было быть в живых, но, поразмыслив, планировщики операции решили не рисковать. Русские были известны своей непредсказуемостью, это не немцы. А если кто-нибудь решит заснуть в ангаре с техникой, а не в казарме? А потом, когда казармы будут уничтожены, выкатит на улицу БМП, да и вдарит прямой наводкой по прорывающимся на территорию грузовикам? Лучше не рисковать и уничтожить технику, все равно русские должны сдаться, а не штурмовать станцию.
Оставшиеся четыре тактические ракеты повели себя странно. Каждая из них взяла свой курс — и вел он к периметру станции, к сторожевым вышкам, к датчикам, к ощетинившемуся колючей проволокой забору. Каждая ракета пролетела на высоте примерно пятьдесят метров над своей стороной периметра, щедро выбрасывая небольшие стальные цилиндрики, каждый из которых весил полтора килограмма. У этих цилиндриков не было стабилизирующих падение парашютиков, по сути это были увеличенные в размерах гранаты. Падая, они мгновенно взрывались, уничтожая все на своем пути. В несколько секунд неприступный периметр объекта исчез в сплошной огненной строчке разрывов.
Не прошло и минуты — а охрана станции была уничтожена. Полностью.
Первый лейтенант Лири щелкнул по закрепленному на горле микрофону, привлекая внимание остальных.
— Всем вперед! Огонь на поражение без команды!
— Аллаху Акбар! — восторженно сказал агент, он же Шейх, он же руководитель боевой организации Аль-Каиды в регионе Мохаммед Атта. В этой жизни он сделал еще не все, что должен был — именно поэтому британцы его предупредили, дав возможность уйти от налета русских морских десантников. Уходя, он оставил на смерть всю свою охрану, безмерно преданных ему людей — но это было неважно. Тот, кто отдаст жизни на пути джихада, сражаясь за торжество религии ислам, все равно становится шахидом и попадает в рай, не правда ли? А ему еще предстояло стать голосом, голосом миллионов угнетенных, находящихся в рассеянии мусульман. Голосом, требующим то, что они заслужили по праву — жить в своей и только своей стране, управляемой по законам шариата. И пусть только русские попробуют не дать им это!

Восточные территории
Воздушное пространство
Ночь на 01 июля 1992 года

— Я Барс-главный! Внимание всем! Входим в опасную зону! Перестроиться в боевой порядок, снизиться до эшелона два, включить системы подавления! Гром-один и Гром-два — по выявленным целям огонь без команды!
— Гром-один принял!
— Гром-два принял!
Одним из преимуществ постоянно закрепленной, а не придаваемой по необходимости техники является то, что она всегда при тебе, ты знаешь ее состояние и в любой момент, минуя бюрократические согласования, подразделение может вылететь в зону боевых действий. Так получилось и сейчас — от момента принятия решения до момента взлета первого разведывательного полка шестьдесят шестой ДШД времени прошло меньше часа.
Через пару часов полета прошли над Константинополем — верней, не над самим городом, а севернее его. Город сверкал огнями, город не спал — но уже было видно, что система ПВО приведена в повышенную боевую готовность. Ответчик «свой — чужой» едва не взбесился, отрабатывая запросы от прикрывающих регион систем ПВО.
А вот дальше, за Константинополем, света уже не было — если не считать неверные отблески пожаров на земле. Они шли словно над вражеской территорией или как будто на ночных учениях над безмолвной Сибирью. Электромагнитный импульс ядерного взрыва вывел из строя всю энергосистему региона — что не сгорело мгновенно от чудовищного скачка напряжения — вышло из строя от дисбаланса нагрузок в системе. Так называемое «веерное отключение».
Шли клином — неровным, расходящимся в стороны треугольником, образуя сплошное поле помех. По краям шли боевые пятьдесят девятые «Ястребы», внутри клина расположились массивные транспортно-боевые «Ястребы-89». Чуть выше, словно овчарки вокруг овечьего стада, описывали большие круги два тяжелых штурмовых самолета «Громовержец» — большие, с четырьмя турбовинтовыми моторами, вооруженные ракетами и скорострельными пушками.
После Константинополя дозаправились в воздухе и пошли на снижение. До цели оставалось еще немного — сначала захват с ходу аэропорта, потом сразу — начало активных действий в городе. Единственная проблема — с собой не взяли самоходные гаубицы, но зачем они нужны в городе-то? Самым мощным вооружением разведполка из числа того, что несли на подвесках под брюхом транспортные вертолеты, были автоматические минометы «Василек».
Полковник Манукян, позывной Барс-главный находился в головном вертолете. Как это и было принято в специальном десанте, внешне он ничем не отличался от подчиненных — каска, бронежилет, форма, разгрузка, автомат с подствольником, монокуляр ночного видения, закрепленный в кронштейне на каске. В бою снайпер убитого командира за троих убитых солдат считает — глупо умереть из-за того, что решил выделиться и показать свое командирство.
Сейчас полковник, надев гарнитуру рации — ее держал сидящий рядом радист, — внимательно прослушивал эфир, пытаясь понять, что происходит, и не пропустить сообщений, предназначенных ему.
— Оса-один Барсу-главному, прием!
— На связи!
Все истребительные эскадры старались брать себе позывные в честь хищных птиц или опасных насекомых. 
— Барс-главный, я Оса-один. Взлетели с «Николая Первого» четыре минуты назад. Приказано прикрыть вас с воздуха, прием!
— Вы же на ремонте, прием!
— Если нет хода — летать-то все равно можно, прием!
— Спасибо, Оса-один, что по обстановке?
— Судя по данным разведки, там идет бой, Барс-главный.
— Тебя понял, прием!
— Тишина в эфире! Рубин вызывает Барса-главного, прием!
Что-то произошло… 
— Барс-главный на приеме.
— Барс-главный, поступили непроверенные данные о нападении на объект в Искендеруне! Приказываю направить один батальон в район Искендеруна, проверить информацию, при неподтверждении — выйти на связь и доложить! Как поняли, прием!
Атомная станция!!! 
— Вас понял, Рубин! Внимание, я Барс-главный! Барсу-первому изменить курс, следовать по направлению к объекту особой важности в Искендеруне, квадрат двадцать — двадцать семь по карте шестнадцать! Разведать обстановку, доложить! Соблюдать осторожность, возможно, там идет бой. Как поняли, прием!
— Барс-главный, вас понял, меняю курс!
— Удачи. Конец связи!
О том, кто находится в первом, наиболее подготовленном, натасканном на действия в городе и борьбу с терроризмом батальоне, полковник Манукян вспомнил через три минуты, когда менять решение было уже поздно. Да и — положа руку на сердце — кто справится с задачей лучше, чем первый батальон…

Бейрут, воздушное пространство
«Громовержец-два»
Ночь на 01 июля 1992 года

В большом, вооруженном до зубов самолете было темно, шумно, едва заметно пахло машинным маслом. Четыре мощных турбовентиляторных двигателя с восемью саблевидными лопастями винтов каждый несли сквозь ночь многотонную тушу тяжелого штурмовика со скоростью около шестисот километров в час, на высоте примерно сто метров над землей. Система автопилота с автоматическим огибанием рельефа местности, почти полностью приняв на себя функции пилотирования, то бросала самолет вверх, то резко кидала вниз. И экипаж, и операторы наведения, и группа управления огнем сидели, пристегнутые к своим креслам — во время такого полета можно было с равной степенью вероятности грохнуться со всего размаха об пол или приложиться головой об потолок.
Самолеты «Громовержец» появились на вооружении русской армии еще в конце тридцатых. Во время замирения Ближнего Востока возникла потребность в достаточно тяжелом самолете, способном долго находиться в воздухе и поддерживать наземные силы пулеметным огнем. Ни авиации, ни системы ПВО у повстанцев не было, поэтому на воздушный бой эти самолеты не рассчитывались.
Решение нашли быстро — несколько офицеров-энтузиастов взяли транспортный самолет и установили на нем в иллюминаторах с одного из бортов три пулемета «максим». Самолет заходил на вираж, и стрелки, пристегнутые к креслам в десантном отсеке, начинали поливать все огнем. Лупили, по сути, наобум, систем прицеливания тогда никаких не было — но психологический эффект от града пуль с неба был велик. Часто повстанцы и бандиты, едва завидев в небе неторопливо заходящий на вираж транспортник, бросали позиции и бежали куда глаза глядят…
Времени прошло с тех пор много, и теперь на вооружении шестьдесят шестой ДШД были «Громовержцы» новейшей, седьмой серии, сделанные на основе тридцатипятитонного среднего турбовинтового транспортного самолета. И вооружены они были не в пример лучше, чем тот самолет с тремя «максимами», и даже лучше конкурирующих с «Громовержцами» американских АС 130 Spooky.
Прежде всего, в отличие от АС 130, у которого все оружие было сосредоточено по борту, «Громовержец-7» мог вести огонь и вперед. Для этого справа от кабины была смонтирована двуствольная тридцатимиллиметровая, охлаждаемая специальной жидкостью скорострельная вертолетная пушка. Такое же оружие монтировалось на пехотных машинах огневой поддержки, за счет сумасшедшей скорострельности оно могло распилить дом пополам.
Основное оружие самолета было сконцентрировано по левому борту. Для небольших и слабо защищенных целей у самолета были два скорострельных пулемета калибра 12,7 с вращающимся блоком стволов. Запас патронов был увеличен по сравнению с вертолетом на порядок, вес и размеры самолета это позволяли — поэтому только этими пулеметами можно было как метлой вымести заданный квадрат, уничтожив там все живое. Для более серьезных целей была установлена такая же, как в носу, двуствольная скорострельная вертолетная пушка калибра тридцать миллиметров. На американском варианте для этих целей был предназначен более мощный сорокамиллиметровый «Бофорс» — но «Бофорс» стрелял одиночными, пусть и в высоком темпе, а русская пушка буквально изрыгала сталь, заливая противника морем огня.
И, наконец, на «Громовержце» было установлено самое мощное оружие из всех, какое только устанавливалось когда-либо на самолетах. Стодвадцатимиллиметровая гладкоствольная пушка, сильно переделанное орудие «НОНА». Таким снарядом можно было запросто уничтожить танк или укрепленный бункер, тем более что снаряд летел сверху. На американском самолете была установлена стопятимиллиметровая гаубица, которую надо было перезаряжать после каждого выстрела вручную — русское же орудие перезаряжалось автоматически.
Помимо орудий, находящихся в брюхе машины, «Громовержец» нес смерть и на крыльях. На двух подкрыльевых узлах подвески были установлены пакеты с шестнадцатью сверхзвуковыми ракетами типа «Вихрь», позволявшими тяжелой машине бороться с танками. Проблемы были с крылом и с двигателями — все-таки пуск ПТУР давал сильные нагрузки на конструкцию — но их решили, усилив конструкцию крыла. Помимо этого, вместо «Вихрей» на узлах подвески самолет мог нести управляемые кассетные бомбы.
Одной из самых больших опасностей для этого грузного, похожего на раскормленного гуся самолета были ПЗРК, которые вполне теперь могли быть и у партизан, и у террористов. Как смогли, самолет от них защитили — поставили автоматическую систему отстрела ловушек — над целью она постоянно отстреливала ярко горящие шары ловушек, уводящих на себя ракеты. В хвосте поставили мощную цезиевую лампу-вспышку, также защищавшую от ракет. Двигатели и еще некоторые критически важные части самолета прикрыли титановыми кожухами.
Системы наведения этого самолета тоже сильно изменились по сравнению с первыми версиями, где прицеливание шло на глазок. «Громовержец-7» был снабжен автопилотом с возможностью полета в режиме автоматического огибания местности, системой глобального позиционирования самолета, системой наведения на цели по подсветке лазерами с земли, терморадаром и приборами ночного видения, системой автоматического опознания и сопровождения целей, детектором радиолокации (для своевременного обнаружения позиций ПВО противника) с возможностью уничтожения систем ПВО как целей первого приоритета в автоматическом режиме без команды экипажа. Сенсоры, реагирующие на тепловое излучение, были размещены по всему самолету, картинка передавалась на экраны операторов наведения уже в обработанном виде. Их было трое, на одного больше, чем в американском аналоге, а вот группа управления огнем состояла всего из двух человек против шести у американцев. Все установленное на самолете оружие имело либо автоматическое, либо полуавтоматическое питание.
Сейчас этот самолет, выдерживая минимальную высоту, шел к своей цели — аэропорту Бейрута, который надо было зачистить для высадки десанта. Задание было опасным — дело в том, что сам по себе Бейрут располагался на горном склоне и ни один сенсор не мог установить, что происходило в городе, были ли там системы ПВО. Это можно будет понять, только когда самолет вырвется из-за последнего, плавно обрывающегося к морю горного хребта и пойдет над самим городом. А тогда может быть уже поздно.
— Внимание, прямо по курсу активная радиолокация! — Один из операторов управления огнем засек цель и вывел картинку на дисплей перед вторым пилотом. От того, что на ней было изображено — а система давала на удивление четкие изображения, — показалось, что в кабину ворвался ледяной, арктический порыв ветра.
На дороге, на самом гребне холма, стоял большой, тяжелый, явно гражданский пикап со сдвоенной кабиной. А в нем, в кузове, изготовились к стрельбе два оператора ПЗРК.
Второй пилот опередил в реакции группу управления огнем, он дважды ударил пальцем по изображению цели на сенсорном дисплее, выделяя ее как приоритетную, и нажал кнопку управления огнем. Он уже понимал, что не успевает. Ракета ПЗРК самонаводящаяся, и, даже если пушка сметет операторов, ракеты все равно наведутся на цель — а дальше как Бог рассудит, на что она наведется — на отстреливаемые горящие шары помех или на двигатель самолета. Но операторы ПЗРК почему то не стреляли, один даже задергался, опустил длинную трубу ПЗРК — а в следующую секунду глухо и грозно прорычала тридцатимиллиметровая носовая пушка самолета, дульное пламя высветило нос самолета. Несколько десятков тридцатимиллиметровых снарядов превратили позицию зенитного расчета в филиал ада на земле. Самолет с ревом пронесся над разорванной снарядами машиной, которая уже горела.
— Отстрел ловушек!
Заработала система отстрела, в воздухе повисла, отмечая путь самолета, длинная цепочка ярко-огненных шаров-ловушек.
— Наблюдаю множественные пожары, в городе идет бой! Идентифицировать противника не могу!
— ПЗРК на десять часов!
— Огонь по средствам ПВО без команды! — крикнул старший оператор группы наведения.
Самолет заметили. Из горящего ада ночного города навстречу самолету из разных мест одна за другой взлетели еще три ракеты ПЗРК — но вели они себя как-то странно. Ни одна из них не пошла за самолетом, ориентируясь на тепловое излучение двигателей, не навелась на соблазнительно пылающие в воздухе огненные шары-ловушки. Две ракеты тупо полетели вверх, ни на что не реагируя, и лопнули яркими и бесполезными вспышками в звездном небе по команде самоликвидаторов. Третья и вовсе начала выделывать в воздухе странные фигуры высшего пилотажа, не обращая никакого внимания на летящий самолет.
Странно… Но думать о том, почему так происходит, экипажу «Громовержца» было некогда.
На свою беду два зенитных расчета оказались по левому борту самолета, как раз с той стороны располагалось оружие. Самолет не стал закладывать положенный для применения оружия левый вираж, просто оператор управления огнем нажал на кнопку, зашлись в рыке многоствольные крупнокалиберные пулеметы. Позиции горе-пэвэошников накрыл свинцовый град…
Здесь сыграл свою роль очень существенный просчет, допущенный планировщиками операции. Боевиков, в чью задачу входило начать уличные бои, уничтожать все органы власти, да и вообще — убивать как можно больше русских, снабдили самыми современными боевыми системами, в том числе ПЗРК «Стингер». Как уверял изготовитель ракет, фирма, получившая контракт на их изготовление в рамках государственного оборонного заказа за солидную взятку, головка самонаведения ракет надежно экранирована и выдержит электромагнитный импульс ядерного взрыва. Это же подтверждалось результатами испытаний, по которым ПЗРК «Стингер» был принят на вооружение армии САСШ. На самом деле протокол испытаний был подписан за еще одну взятку, а головки самонаведения ракет электромагнитного импульса не выдержали. Часть их просто вышла из строя, часть — «сошла с ума» и стала выдавать ложные команды на рули управления ракетами. В результате террористы в зоне боев остались без ПЗРК. 
Гражданский аэропорт Бейрута, старый, что был расположен в черте самого города, почти у самого берега, захватили в первый же час боя. Армейских подразделений и подразделений жандармерии, реально способных сопротивляться хорошо, очень хорошо вооруженным боевикам, там не было, а полицейских и охранников смяли сосредоточенным огнем за несколько минут. После этого боевики заняли позиции для отражения возможной атаки. Этот аэропорт был приоритетной целью — в идущей к Бейруту британской эскадре было много самолетов вертикального взлета «Харриер Мк7», для которых такой вот аэропорт подходил идеально. Британцы вообще часто шли своим путем, и, пока все совершенствовали палубные версии обычных самолетов, британцы модернизировали «Харриер». Хотя свои преимущества у него были — тягаться даже с легким однодвигательным русским «С-54», не говоря уж о тяжелом, способном летать на крейсерском сверхзвуке «С-35», «Харриер» не мог.
О приближающемся самолете им сообщили вовремя — на гребне горного хребта, на склоне и у подножия был расположен Бейрут, сидели наблюдатели, самолет они сбить не сумели, но сообщить — сообщили всем. Однако тип самолета они не опознали, приняли его за обычный десантный транспортник — и это было огромной их ошибкой.

— Внимание всем! Отсчет от диспетчерской вышки, ориентир «вышка», прием!
— Оператор управления огнем, подтвердите, что видите диспетчерскую вышку, прием!
— Внимание всем! По диспетчерской вышке вести огонь запрещено! Как поняли, прием?
— Подтверждаю, по диспетчерской вышке вести огонь запрещено, прием!
— Наблюдаю множественные цели! — Самолет едва заметно задрожал, прорычала скорострельная пушка, смешивая с бетоном ВПП, позицию, которую система опознала как позицию ПЗРК — до двухсот единиц живой силы, до тридцати единиц техники! — С земли ведется огонь, цели ведут себя враждебно! Запрашиваю разрешения открыть огонь! Прием!
— Оператор управления огнем, даю зеленый свет! Цели уничтожить! Прием!
— Вас понял! Оператор наведения, доложите о готовности, прием!
— Все системы вооружения к бою готовы, прием!
— Вижу две машины, движутся по направлению от вышки на шесть часов, боевой канал, огонь средним, прием!
— Принял!
Для понимания друг друга в боевой обстановке на этих самолетах выработали свой жаргон, точный и емкий. Носовая пушка называлась «головной», пулеметы — «малым», тридцатимиллиметровая пушка — «средней», крупнокалиберное оружие — «большим». ПТУРы, висящие на крыльях, так и называли «Вихрем»… 

Внизу ситуацию сразу не поняли, решили, что русские собираются сбросить с самолета десант. Два автомобиля с пулеметами на каждом направились в конец полосы, чтобы вести огонь по спускающимся парашютистам с разных точек. Один из амиров молодецки вскочил в кузов, изо всей силы стукнул прикладом по кабине, разрешая отправляться. Два пикапа с торчащими из окон кабины стволами автоматов и пулеметов, с набившимися в кузов людьми лихо выехали из-за ангаров и рванули по рулежной дорожке в сторону взлетно-посадочных полос. Они ехали быстро, эти люди уже одержали одну, пусть малую, победу над неверными и сейчас ждали новой, жестокой и кровавой. Пострелять по опускающимся на парашютах неверным — не смешно ли? Они уже почти добрались до ВПП, когда разящий стальной град с неба ударил по первой машине, моментально превращая ее в месиво. Те, кто ехал во второй машине, увидели. как головная машина исчезла в сплошной стене разрывов — но они не успели ни понять, что происходит, ни испугаться. Меньше чем через секунду стальной град обрушился и на них самих…
— Есть попадание, машины уничтожены! Наблюдаю группу целей у ангара, на три часа от вышки. Огонь большим, осколочно-фугасным! Прием!
— Есть!

Группа боевиков, человек тридцать, собралась за ангаром. Остальные уже были на позициях, но это был личный резерв эмира, захватившего аэродром. Поскольку просто так стоять и ждать непонятно чего было скучно, боевики придумали себе развлечение. Им удалось взять живьем нескольких русистов. Сейчас они играли в игру — несколько из них вставали в круг, запускали в него русиста со связанными руками и тыкали его ножами — несильно, просто для того, чтобы порезать. Остальные стояли рядом, ждали своей очереди, ржали, шутили, улюлюкали, выкрикивали советы. Еще несколько русистов лежали на бетоне, ожидая своей участи. Чтобы они не убежали, боевики связали им руки и поставили около каждого из русистов охранника. Охранники, чтобы быть уверенными в том, что русист рядом и никуда не сбежал, поставили ноги на спину или на голову русистам. Один из русистов совсем обессилел от кровопотери от множественных колотых ранений, и амир разрешил Акмалю, проявившему большую храбрость в бою, отрезать русисту голову. Тоже развлечение — хотя русист попался на редкость упорный и не захотел молить о пощаде, смерть принял молча. Голова дохлого русиста лежала тут же, неподалеку — боевики планировали, когда наскучит это, сыграть еще и в футбол.
Когда за ангарами, там, где была ВПП, раздался какой-то грохот, взрыв, а потом, через секунду, еще один взрыв, несколько боевиков тревожно переглянулись. Эмир встал со своего сиденья, начал шарить в кармане в поисках рации, чтобы выяснить, что за чертовщина происходит. Но узнать ему это было не суждено, свой лимит зла он уже исчерпал, и все остальные — тоже. Осколочно-фугасный снаряд с «Громовержца» калибра сто двадцать миллиметров ударил прямо в середину скопления боевиков, лопнул огненным вихрем, разрывая в клочья всех — и правых и виноватых, и террористов, и тех, кому не повезло оказаться у них в заложниках. На том месте, где только что развлекались террористы, расцвел большой огненный цветок.

— Есть попадание, группа боевиков полностью уничтожена. Наблюдаю цель на причальной дирижабельной вышке, на пять часов от вышки, расчет РПГ или ПЗРК, огонь малым, прием!
— Вас понял!

Кемаль был горд собой. Сам эмир поручил ему, а также двум его братьям, Юсефу и Харубу, быть передовым дозором. Взяв снайперскую винтовку, пулемет, гранатомет с запасом снарядов и ПЗРК, они расположились на той самой башне, от которой совсем недавно отчалил взорванный братьями — иншалла! — дирижабль, на котором нашли смерть несколько десятков русистов и мунафиков-предателей. Да вознесется в рай душа шахида, нашедшего свою смерть на пути джихада, пожертвовавшего собой ради того, чтобы уничтожить несколько десятков русистов. Иншалла, так и должно делать, пусть у русистов земля горит под ногами, пусть они всегда помнят о том, что находятся на чужой земле, пусть Аллах их покарает! Ведь как сказал Пророк, моджахеду, идущему по пути джихада, дозволено убивать любого русиста, где бы он ни был, дозволено убивать стариков, женщин и детей, дозволено убивать больных и раненых, дозволено брать любое их имущество, и в том не будет кражи, дозволено разрушать их церкви и осквернять святыни, дозволено все, что позволит изгнать их со священной земли, по которой ступала нога Пророка Мохаммеда.
Перетаскав в несколько рейсов снаряжение, расположились они на самом верху продуваемой ветром причальной дирижабельной башни, с которой все было прекрасно видно. Их было трое. Юсеф, сачок, сразу завалился спать, Харуб, который таки закончил школу у русистов, как всегда, принялся читать, а Кемаль подошел к самому краю пассажирской площадки. Сел, болтая ногами в воздухе, рядом положил снайперскую винтовку. Кемаль жадно смотрел на город, город, в мусульманском квартале которого он вырос, город, где он в подпольной молельне постиг истину и стал моджахедом, постиг истинный ислам, а не ту трусливую его версию, что проповедуют в мечетях и медресе продавшиеся русистам мунафики. Город, из которого ему пришлось уехать — шестнадцатилетним мальчишкой он вместе с братьями попал в Индию, в лагерь подготовки моджахедов под Кветтой. Пророк сказал — мунафики хуже крыс! И Кемаль был полностью согласен с ним. Не так давно, несколько часов назад, он в кровь избил Харуба, который удержал его от того, чтобы зарезать русскую женщину. Сказал, что это нехорошо, видите ли, — это его русисты в своей проклятой школе научили! Если бы Харуб не был родным братом — Кемаль убил бы его за это.
И сейчас Кемаль, сидя на краю сорокаметровой бездны, жадно смотрел на распростершуюся перед ним панораму горящего города, вдыхал теплый воздух, наполненный ароматами боя — запахом горящей резины, пороховых газов, поджаривающегося мяса, крови. Он с жадностью впитывал все это, запоминал — пожары, то тут, то там распарывающие небо строчки трассирующих пуль, редкие вспышки гранатометов.
Внизу промчались две машины, набитые братьями — Кемаль недоуменно посмотрел на них — в город, что ли, собрались? Они же специальная группа, им определена цель — аэропорт, и они никуда не имеют права уезжать отсюда!
И тут — машины как раз притормозили перед поворотом на ВПП — будто карающий меч Аллаха обрушился на них. Потрясенный до глубины души Кемаль увидел, как пульсирующий желтым силовой луч ударил с черного ночного неба — передняя машина моментально исчезла в огненном аду. Через секунду то же самое произошло со второй машиной.
— Харуб, Юсеф! — завопил Кемаль, дернулся, и бездна едва не поглотила его, он едва успел ухватиться за холодный металл пассажирской площадки. — Вставайте!
— Что? Что там?
Снова громыхнуло — на сей раз в отдалении, за ангарами. Харуб и Кемаль, забыв так и не пробудившегося Юсефа, прильнули к стеклам, потрясенно смотря на разбухающий за амбарами огненный куст артиллерийского разрыва.
— Давай ракету! Русские здесь!
— Где?
Оттолкнув своего брата, Кемаль ринулся к противоположной стене, пальцы безошибочно сомкнулись на толстом зеленом тубусе ПЗРК. Лихорадочно вспоминая то, чему их учили инструкторы в лагере, он выскочил на пассажирскую площадку причальной дирижабельной башни, вскидывая на плечо оружие — и тут мир вокруг него исчез, разорванный летящим потоком раскаленной стали…

— Есть попадание, причальная башня уничтожена. — Оператор наведения вглядывался в экран, на котором было видно, как медленно падает на бетон верхушка причальной башни, срезанная потоком крупнокалиберных пуль подобно тому, как казачья шашка срезает лозу. — Наблюдаю цель у главного здания, направление от вышки на шесть часов, группа машин и боевики. Очередью из большого, прием!
— Есть!
Через пару секунд самолет содрогнулся от глухого удара. Потом, почти сразу — еще и еще. Стодвадцатимиллиметровое орудие заряжалось своего рода обоймой и могло выпустить пять снарядов за тридцать секунд, правда, потом нужен был небольшой перерыв. Сейчас один снаряд был израсходован, в обойме оставалось четыре.

— Аллаху Акбар!!!
— Русские здесь!
— Занимайте оборону, братья!
— Амира убили!
— Они с воздуха бьют!
— Какого воздуха, корабли из бухты бьют!
— Шайтан!!!
Группа боевиков, оправившись от первого шока, бросилась к скучившимся около главного здания аэровокзала машинам. Кто-то решил рассредоточиться по полю, чтобы русским было сложнее попасть, ну а кто-то, если говорить честно, решил делать ноги. Решение делать ноги было правильным. Но запоздалым…

— Есть попадание, группа машин и боевики уничтожены. Наблюдаю группу боевиков, семь часов от вышки, огонь малым, прием!
— Есть!
Командир самолета переключил рацию на внешний канал связи.
— Внимание, для Барса-главного, я Гром-два, нахожусь в зоне посадки. Заканчиваю зачистку зоны и ухожу на дозаправку. В городе идет огневой бой, ожидайте сильного противодействия. После дозаправки буду готов работать по вашим заявкам, как поняли, прием!

Бейрут
Вечер 01 июля 1992 года

— Что это?
Мы стояли посреди стоянки в полной темноте — электричество отключилось сразу после взрыва — и рассматривали расплывающееся в небе светлое, словно подсвечиваемое изнутри облако…
— Это жопа, — коротко и непечатно подытожил я. — Причем самая настоящая. Понял, ротмистр?
— Понял! — ответил он. Проблема старшинства в нашей группе, пусть и всего из двух человек, разрешилась сама собой. Оно и к лучшему.
— Собери оружие трофейное. Вон там лежит и там. Бери все, лишним не будет.
— Понял!
— В армии отвечают «есть»!
— Есть!
Ротмистр пошел собирать оружие, я огляделся по сторонам, пытаясь осознать ситуацию и понять, что делать дальше. Только сейчас, когда везде отключилось электричество, я понял, что город горит — и горит во многих местах. То тут, то там из-за темной стены домов виднелось зарево…
Машина. Надо раздобыть машину и ехать в министерство. 
И только я успел подумать насчет машины — как громыхнуло. Громыхнуло в воздухе, прямо над нами — да так, что упругая волна воздуха, словно могучий кулак великана, сшибла меня с ног. Ударная волна метлой прошлась по стоянке.
Поднял голову — огненно-рыжая клякса расплывалась в черном, совсем уже ночном небе…
Это что, еще один ядерный взрыв? 
Почти сразу же глухо громыхнуло южнее — три раза, один за другим, каждый взрыв отдавался неприятным ощущением где-то под ложечкой, и еще раз — восточнее. Хотелось прижаться всем телом к ноздреватому бетону площадки, укрыться спасительной тьмой — и не вставать.
Снова взглянул вверх — тьма взяла верх, поглотив кляксу взрыва, и облака, какое всегда бывает при ядерном взрыве, — его не было. Похоже, не ядерный — но кто-то обстреливает нас ракетами или чем-то в этом роде. Тряханул головой, приходя в себя, — со всех сторон стреляли, строчки трассеров вспарывали темное ночное небо. Поднялся — руки, ноги, голова целы — значит, можно и должно выполнять боевую задачу. Ту самую, которую поставил себе сам.
— Ротмистр! Ко мне!
— Я здесь…
А в голосе-то страх — чувствуется, чувствуется… Это не людей арестовывать, тут — покруче на порядок.
Ротмистр лежал между двумя припаркованными машинами, вжавшись в бетон от страха.
— Цел?
— Да… так точно.
— Уже лучше.
А ведь удачно это он место нашел. Как раз одна из машин нам и подойдет. «Даймлер»-седан, сто двадцать четвертой серии, надежная и неубиваемая, в то же время престижная машина. И угнать ее достаточно просто.
— Что… происходит?
— Происходит то, что на нас напали. Вы же должны были доставить меня в основное здание МВД, ведь так?
— Так… точно.
— Ну, вот и выполняйте приказ, ротмистр, слышите?
Голощеков поднялся с бетона, вид у него был совсем не ухарский, меньше чем за час от того уверенного в себе и в своей власти здоровяка, что встречал нас на пороге госпиталя, не осталось и следа.
— Оружие раздобыл?
— Так точно!
— И пистолет и автомат взял?
— Так точно.
— Магазины запасные?
— Три штуки.
— Молодец. — Тут мне в голову пришла еще одна идея, опять гениальная. Что за день такой — как идея, так гениальная. Может, радиация так действует? Ничего юморок, а?
— Задача номер два. Вернись туда, где ты взял автомат, сними с этого урода маску и возвращайся сюда, к этой машине. С маской. Как понял?
— А…
— А затем, — перебил я его, — что это приказ. Выполнять!
— Есть.
Мне за маской пришлось забираться на пандус, ближайший ко мне террорист был убит выстрелом в голову, и маска с него никак не годилась. На пандусе суетились врачи, один из них попытался со мной о чем-то заговорить, но я отмахнулся — не до него сейчас.
На то, чтобы вскрыть машину, потребовалось две секунды — не мудрствуя лукаво, я просто разбил боковое стекло сильным ударом приклада и открыл дверь изнутри. И сигнализация не завыла — оно хорошо. Осторожно, чтобы не порезаться, смахнул осколки с кожаного сиденья, нырнул под рулевую колонку, нащупал нужные провода, дернул, соединил. Секунда — и двигатель чуть слышно заработал, матово-желтым светом засветилась приборная панель.
— Тебе что, отдельное приглашение требуется? Садись. Маску надень.
Я натянул свою маску — непривычно, колется, раздражает кожу.
— Зачем маска?
— Затем! Ты по-арабски знаешь?
— Немного…
— Немного? Ты же местный!
— Ну и что? Здесь все по-русски разговаривают.
Дал мне Бог попутчика… Дал бы еще и терпения. 
— Значит, так. Мы — боевики. Террористы. Едем к зданию МВД. Без меня не стреляй, но если я начну стрелять — стреляй без промедления. Лучше они, чем мы сегодня подохнем. Попадем к ним в руки — даже не представляю, что с нами будет. С оружием таким знаком?
— Не знаю… Пистолет привычнее.
— Из автомата стрелял?
— Да, в тире. Учили нас все-таки.
— Учили все-таки. Уже радует. Патрон здесь наш, единственная разница — рукоятка перезарядки спереди на цевье, переключатель режимов огня — на рукоятке, под большой палец. Защелка магазина там же, приклад по длине регулируется. Магазин проверил?
— …
— Смени на полный, этот оставь, мало ли…
Машину водил явно местный уроженец, причем правоверный мусульманин. По местной моде, полка приборной панели под лобовым стеклом была укрыта шкурой барашка, на зеркале заднего вида висел амулет с изречениями из Корана. Но машина, хоть и немолодая, ухожена была идеально — двигатель как новый работает, в салоне ни царапины, даже дымом сигаретным не пахнет.
Включил фары — иначе ехать было невозможно. Автомат положил на руки, стволом к окну. Пусть вести машину неудобно — зато схватить оружие можно мгновенно.
На Сайанех можно было попасть двумя путями. Двумя — это известными мне. Первый путь — выехать на бульвар Императора Михаила, потом свернуть перед германским консульством и через одну улицу выехать на проспект Генерала Корнилова. И так и ехать — прямо до самого спортивного стадиона, рядом с которым в центре и располагалось здание Министерства внутренних дел. Второй путь — в обратную сторону, либо по Корниш, либо улицами до бульвара Кайзера Вильгельма и потом через Жанблат. Но там — часть пути по мусульманскому кварталу, а сейчас по мусульманскому кварталу поедет лишь тот, кто совсем не дорожит своей жизнью. Был еще путь узкими улицами центра, но его я отверг — скорее всего, там сейчас баррикады, пожары — а я и так город не знаю. Заблудиться можно — запросто. Лучше проверенными дорогами — пусть там и стреляют…
Только выехав на прибрежный бульвар Императора Михаила, в просторечии Михайловский, я понял, что произошло. Над базой ВМФ стояло, переливалось оттенками красного и желтого, самое настоящее зарево, настолько яркое, что ночь там мало отличалась от дня. Видимо, туда попало сразу несколько бомб и ракет, и самое главное — повредили нефтяные терминалы, расположенные рядом. Ничего другого с такой силой там гореть не могло. А нефти там столько, что несколько дней гореть может. Конечно, трубопровод уже перекрыт, там противопожарная автоматика — но тому, что там есть, долго еще гореть.
Чуть ближе к нам, у яхтенной стоянки, стоял корабль. Не яхта, а именно корабль — контейнеровоз и крупный. Как он туда подошел — черт его знает, осадка же у него дай боже. Но он там был, и около него суетились освещаемые отсветами пожара люди — их нескончаемое движение было похоже на суету муравьев. Они что-то разгружали, там же стояли машины. Зрелище на фоне пылающей дальше по берегу базы было инфернальное.
Несмотря на ночное время, на улице было полно народа. У всех оружие, многие в масках, стреляют в воздух или в стороны. Кто в масках, у многих лицо закутано арабским платком — куфией, кто-то ничего не опасается — лицо открыто. Гудят машины, внося свою лепту в безумную какофонию звуков на улицах. Это вообще сложно описать словами… но попробую. У нас в училище очень подробно преподавали русскую историю. При этом особый упор делался на события, произошедшие в недавнем прошлом, и особенно — на красный мятеж большевиков-коммунистов в шестнадцатом и на события мировой войны. Историю изучали живо — не просто зубрили учебники, а проводили семинары, спорили, пытались встать на место того или иного исторического персонажа, пытались понять. И мне из всего, что было написано и сказано про кровавый мятеж шестнадцатого, пролегший в сознании людей водоразделом и едва не уничтоживший страну с тысячелетней историей, запомнилось описание событий одного писателя и историка. Я не помню его фамилию — но написал он сочно и ярко. Про петербургские мятежные улицы он писал «словно тысячи бесов, носивших маски добропорядочных мещан, вдруг сбросили их, разом явив всем свой безумный лик. Кровь, смерть — и больше ничего».
Кровь, смерть — и больше ничего. 
Именно это повторялось сейчас. Бесы, которые совсем недавно были добропорядочными подданными, ходили на работу, в мечеть, платили налоги, — они вдруг поняли, что в их масках больше нет смысла, что время сбрасывать маски. Кто-то дал им в руки оружие. Здесь были не только свои бесы — явно много пришлых. Не верите — а что вон там корабль делает, что с него разгружают? А? Бесы сбросили маски, устроив на улицах веселый и кровавый шабаш.
Шабаш… 
На нас пока внимания не обращали. Двое в масках, с оружием, на угнанной скорее всего машине — мы ничем не отличались от толпы. По широкому бульвару то в одну сторону, то в другую на большой скорости проносились автомобили с включенным дальним светом, из окон торчали стволы. Чадно горели контейнеры с мусором, припаркованные у тротуаров машины, кое-где рыжие языки пламени вырывались и из окон домов. Какой-либо упорядоченности в этом не было, все походило просто на бессмысленный бунт, но я знал твердо — они, эти кукловоды, есть. Об этом говорил хотя бы тот же самый, усиленно разгружаемый сейчас корабль.
Медленно тронулся вперед, через несколько метров заехал в карман, развернулся. Вперед ехать нельзя, там скорее всего разгружают оружие, и там может быть блокпост мятежников. Если у них есть какой-то пароль или иной способ опознания — хана.
Стоп! А что это я за рулем сижу? 
— Меняемся местами! Садись за руль! Тебе до местного околотка дорогу лучше знать.
Когда менялись местами, на меня обратили внимание какие-то отморозки — из тех самых, с оружием, с замотанными лицами. Что-то крикнули мне на арабском, я посмотрел на них — и ничего не ответил. Просто сел в машину.
— Давай вперед, осторожно. Если начнется стрельба — не останавливайся, по неподвижной мишени стрелять проще. Двигаем.
В этой ситуации лучше мне быть не водителем, а стрелком. Хотя стрелять из машины из автомата неудобно — но все равно хоть что-то.
У германского консульства стреляли. Здание горело — но судя по всему, там еще держались. Немцы вообще прирожденные воины, а долгие годы замирения Африки (она и сейчас не замирена) приучили их к тому, что любое административное учреждение при необходимости должно легко и просто превращаться в крепость и в нем должен быть достаточный запас продовольствия, оружия, патронов и, самое главное, — людей, которым это все понадобится. В Африке того и гляди кто-нибудь бунтует — поэтому надобилось часто. Сейчас перед консульством из подручных материалов — пригнали и перевернули несколько грузовиков, своротили чугунную ограду на набережной и притащили — была навалена баррикада, за ней толпились люди, стреляли бестолково и много. Из консульства отвечали одиночными.
Свернули в переулок, едва две машины разминутся, но делать нечего, не лезть же в гущу перестрелки.
На выезде из переулка — две перевернутых и подожженных полицейских машины, горят лавки — здесь армяне торговали, — и здорово горят. Явно бензином плеснули, клубы дыма, языки огня и на втором этаже. Россыпь патронных гильз на мостовой, то тут, то там тела. Чуть в стороне — несколько бесов, с оружием, кого-то слушают. Хорошо, на нас внимания не обращают. А если обратят — скошу одной очередью, очень уж плотно стоят.
Дальше по улице — баррикады, перестрелка. Судя по звуку — штурмкарабины бьют, отвечают им уже автоматы. Видимо, не зря все-таки Императорское стрелковое общество существует. Там квартал дальше по дороге такой небольшой и странно расположенный — дорога ветвится на две, и вот на развилке этих дорог — несколько домов высотных. Оттуда и стреляют — завалили машинами проходы между домами, завалили всеми подручными средствами оконные проемы, оборудовали позиции. И боевикам здесь несладко приходится — снайперы с верхних этажей бьют, вся улица под обстрелом, не пройдешь. Спасает от снайперов только то, что подожгли машины, стоявшие у тротуаров, откуда-то притащили покрышки и тоже подожгли. Вся улица дымом, как театральным занавесом, завешена, сквозь дым то тут, то там пламя прорывается, искры мелькают. Подошли бесы почти вплотную — а в периметр прорваться не могут, снизу с баррикад тоже стреляют.
— Куда дальше?
— Вон там переулок есть, по-моему, можно выехать.
— Езжай!
На скорости пересекаем улицу, ныряем в застланный клубами дыма проход между домами. Проезжаем через заставленный машинами двор одного из домов — район престижный, почти на берегу. Тут бесы уже побывали — а некоторые вон еще здесь стоят, что-то с машиной делают. На машинах стекла разбиты, некоторые квартиры уже горят. А в тех, где еще не горит, — либо нет никого, либо просто хозяева дверь стальную заперли, на полу лежат и молятся, чтобы на их квартиру внимания не обратили.
Проезжаем, и, когда до выезда со двора остается пара метров, — очередь! Сзади глухо тарахтит автомат, пули бьют по автомобилю — словно молотком по жести.
— Вперед! Жми давай!
Влетаем в проулок, проскакиваем его на скорости. Машину заносит, в одном месте она с противным скрежетом задевает стену какого-то дома, но тут же выправляется. Выезжаем на улицу. Все то же самое — горящие и брошенные машины, дым, пламя. Где-то трещат выстрелы и — бесы. То тут, то там — вырвавшиеся на свободу бесы.
— По ней почти до места доедем.
— Езжай!

Искендерун
Ночь на 01 июля 1992 года

Головная машина с ходу протаранила остатки ворот, въехала на территорию станции, подпрыгивая на ухабах. Ухабов здесь не было еще несколько минут назад — просто суббоеприпасы «Томагавков» сильно повредили в том числе и ведущее к зданию станции дорожное полотно.
Первый лейтенант Лири с тревогой вгляделся во тьму, поднес к глазам бинокль с ночным каналом, подрегулировал четкость изображения. Он знал, что именно он идет захватывать, до специальной операции с ним занимались физики-ядерщики, его водили на экскурсии на атомные станции, показывали, что там и как — чтобы он мог ориентироваться на захваченном объекте. Сейчас больше всего на свете он боялся, что одна из ракет отклонилась от цели и поразила либо один из энергоблоков, либо здание управления. Если это так — то отсюда надо сматываться, и как можно быстрее — тепловой взрыв в реакторе ничуть не безопаснее ядерного. С облегчением Лири понял, что ракеты легли как надо и гражданские объекты на станции не повреждены.
Из тьмы на дорогу вышло, шатаясь, что-то. Когда-то это что-то было человеком, сейчас его человеком было назвать сложно. Видимо, один из тех, кому посчастливилось выжить в аду, устроенном «Томагавками». Водитель машины прибавил скорость, чтобы сбить выжившего, но лейтенант Лири высунул в окно руку с пистолетом и дважды выстрелил. Обе пули попали точно в цель, человека отбросило в кювет.
— Первый всем! Действуем по основному плану!
Атомная станция была выстроена так, что в случае прорыва противника во внутренний периметр станции захватить ее проблем не составляло. Более того — серьезной внутренней охраны тоже не было, вся охрана была сосредоточена на внешнем периметре. Это было ошибкой русских — они слишком полагались на армейскую охрану и не предусмотрели возможность прорыва внешнего периметра охраны.
Первый грузовик затормозил у основного корпуса, где находились все системы управления, второй и третий встали чуть дальше, четвертый и пятый проехали к энергоблокам — там все предстояло заминировать. Хотя первый лейтенант Лири был еще в своем уме, собирался вернуться домой и вообще — совершенно не собирался устраивать атомный апокалипсис где бы то ни было — все равно ключевые точки станции следовало заминировать. Если предъявляешь кому-то ультиматум — он должен быть подкреплен чем-то весомым. Блефовать в такой игре нельзя.
Глядя на то, как быстро и грамотно его люди занимают позиции, перекрывая все возможные секторы огня, лейтенант порадовался. Длительные тренировки по захвату макета объекта — правда, до личного состава не доводили, что это за объект, — давали о себе знать, все действия отличались четкостью, своевременностью и профессионализмом.
Лейтенант подошел к двери, закрывавшей вход на объект, достал из одного из карманов разгрузки карточку доступа, прокатал ее на терминале. Терминал не отреагировал — вообще никак, ни положительно, ни отрицательно, и дверь тоже не открылась. Оно и понятно — система среагировала на нападение и отменила все коды доступа. Что ж, это тоже было предусмотрено…
— Гас, работай!
Гас, штатный сапер группы, быстро прикрепил по периметру двери — она запиралась в четырех точках, и простым вырезанием замка проблему было не решить — толстую колбаску взрывного устройства «Блэйд», воткнул миниатюрный, похожий на батарейку для часов взрыватель.
— Всем отойти!
Ухнуло — совсем не так, как ожидаешь при взрыве. «Блэйд» представляет собой… наиболее понятное сравнение — это что-то типа шланга из очень прочной резины, разрезанного пополам и в углублении набитого взрывчаткой. Вся, сила взрыва идет внутрь, прорезая даже броню. Вот и сейчас — хлопок был совсем небольшой, просто контур двери на миллисекунду вспыхнул ярким светом и погас, оставляя вишневую темнеющую окалину и острый запах взрывчатки. Вырезанная взрывом по периметру дверь сама провалилась внутрь — и один из штурмовиков бросил в темный проем небольшой черный цилиндр.
— Fire in the hole!
Полыхнуло, на мгновение проем затопило мертвенно-белым светом. Мало ли кто ждет там, с другой стороны проема. Сейчас если и ждет — то минут на десять он недееспособен.
— Вперед!
Холл, облицованный не обычной плиткой, а шикарным мрамором, довольно большой и просторный. Три хромированные «вертушки» с кардридерами системы допуска, будки охранников по обе стороны. Дежурная смена на станции составляла всего тридцать человек, большую часть работы по управлению реактором брала на себя автоматика, и люди тут нужны были только для того, чтобы контролировать исправность автоматических систем и ремонтировать оборудование. Также в смене состояло десять сотрудников гражданской службы безопасности — считалось, что больше не надо, основные задачи по охране возлагались на армию.
В холле был только один человек, сейчас он, отброшенный разрывом и оглушенный гранатой-вспышкой, пытался подняться с пола. Сразу две очереди ворвавшихся первыми в помещение морских диверсантов скрестились на нем, отбрасывая назад на мраморный пол, выбивая кровавую капель.
Второго и третьего нашли и застрелили почти сразу — они прятались чуть дальше, взрывом их оглушило меньше. Один даже успел выстрелить по темным фигурам, пистолетная пуля нашла капитана Стивенса, но бронежилет не пробила. Ответная очередь пробила и дверь, за которой скрывался стрелок, и самого стрелка.
Командовать смысла не было — каждый и так знал свой маневр. Часть бойцов пошла вниз, зачищать помещения первого этажа и прежде всего — блокировать дежурную комнату охраны. Двое остались в холле вместе с Шейхом — Шейх был одной из ключевых фигур в игре, он должен был сделать заявление для русского правительства. Шесть бойцов во главе с командиром бросились вверх. Их целью был главный операционный зал на втором этаже — мозг станции.

Искендерун, воздушное пространство

Сам по себе Искендерун расположен необычно, как нельзя лучше подходя для туризма, — если бы не станция. Отступая от берега моря на пять-десять километров, здесь проходит горный хребет. Горные гряды резко обрываются к морю — и вот в промежутке между горами и морем и была построена и АЭС, и новый Искендерун — небольшой, но современный город атомщиков. В скалах прорубили взрывами два прохода — по одному пустили четырехполосную дорогу, по другому — несколько громадных трубопроводов с опреснительной станции, по которым вода днем и ночью под огромным давлением подавалась в глубь материка, в систему водоснабжения и в опреснительную систему. Сначала воды этой боялись — мол, радиоактивная, — но потом привыкли. Да и радиоактивности там никакой не было, просто электроэнергия, вырабатываемая АЭС, подается на огромные испарительные установки, где из морской воды выпаривается соль. Никакой радиоактивности тут нет и быть не может…
Больше двух десятков вертолетов — и больших транспортно-боевых, и десантно-штурмовых «Ястребов», и штурмовых типа «Оборотень» — после получения приказа отделились от основной «стаи» и ушли ниже и правее — до Искендеруна было всего километров шестьдесят. Первый батальон первого разведывательного полка шестьдесят шестой ДШД — скорее всего самый подготовленный батальон десантников — горных стрелков. В армии РИ отдельных подразделений «горных егерей», как, к примеру, в германской армии, не было, существовали десантные подразделения, обученные действиям в горах. Ну а от обычного альпинизма до альпинизма городского — один шаг. В итоге, первый батальон прошел, помимо прочего, полный курс антитеррористической борьбы в особом учебном центре в ближнем Подмосковье, в Балашихе. Таким образом, в отсутствие бойцов КСО лучшего подразделения для ликвидации захвативших атомную станцию террористов найти было сложно. Вот только точной информации о захвате пока не было.
Стая вертолетов подходила со стороны горного хребта, а он хорошо экранирует звуки. У самой верхней точки хребта вертолеты зависли.
— Оборотням — один и два — разведать обстановку и доложить!
— Оборотень-один, выполняю!
— Оборотень-два, понял!
Две уродливые двухместные тяжелобронированные стрекозы отделились от общего строя и ринулись вперед. Остальные вертолеты продолжали висеть на высоте метров двадцать над каменистым склоном в ожидании результатов разведки…

Первым за острый гребень горы нырнул Оборотень-один, он шел по показаниям приборов на небольшой высоте, соблюдая скрытность. Следом, правее и чуть выше, за склон перевалился его ведомый Оборотень-два. Вообще тут больше бы помог маленький разведывательный «Воробей» — он переделан из гражданского, а у гражданских машин более жесткие ограничения по шумности. Но «Воробья» не было — он не мог дозаправляться в воздухе, не мог лететь с той же скоростью, что и армейские вертолеты — поэтому в стае такого вертолета не было. И выполнять работу разведчиков пришлось штурмовым «Оборотням».
Только одного взгляда на то, что творилось внизу — разрушенные укрепления по периметру, догорающие развалины казарм, развороченные ангары с техникой, — хватило, чтобы понять — произошла чрезвычайная ситуация.
— Барс-один, я Оборотень-один. Наблюдаю значительные разрушения на объекте, несколько зданий разрушены и горят, периметр прорван. Персонал станции, спасателей не наблюдаю, как поняли, прием?
— Оборотень-один, вас понял, повторите — есть ли признаки активности на объекте?
Ответить пилот головного вертолета не успел — с крыши одного из зданий, выглядевшего неповрежденным, сорвалось что-то напоминающее шаровую молнию, и, описав дугу, ринулось к вертолетам. Одновременно тревожно заверещала система предупреждения об облучении вертолета системой наведения…
— Выпущена ракета!
Первым делом предупредить остальных об опасности, вторым — уходить за гребень. За горой ракета вполне может потерять цель.
Головной вертолет рванулся вперед и вправо, закладывая вираж и разворачиваясь, синхронно с ним ведомый стал уходить влево. Зенитная ракета дернулась, словно выбирая, на какой из вертолетов наводиться. Перед ней были две одинаковые по рисунку теплового излучения и одинаковые по приоритету цели — два боевых вертолета. Но компьютер решил задачу за миллисекунду, рули коррекции довернулись, наводя ракету на тот вертолет, который ближе — на головной. Он уже почти успел нырнуть за спасительный гребень, когда «шаровая молния» догнала его, лопнула облаком осколков и раскаленных газов в области одного из двигателей…
И вот тут дала о себе знать конструкторская школа. Вертолет, прозванный «Оборотнем» — на самом деле его название было «М-40» — разрабатывался русскими конструкторами, а русская оружейная конструкторская школа во многом отличалась от других. На нее большое влияние оказала длительная, шедшая более сорока лет вялотекущая война по замирению Восточных территорий. Вертолеты появились к самому ее концу, возможно, они, еще тогда несовершенные, сыграли одну из ключевых ролей в окончательном замирении Востока. С тех самых времен русская техника отличалась мощным бронированием и повышенной стойкостью к огневому поражению противником. Если в тех же САСШ больше внимания уделяли электронике и информационным технологиям — то русская техника была более простой, Дешевой, неприхотливой и вместе с тем обладала мощным вооружением и более серьезным бронированием.
Вот и на этом вертолете спаренную пилотскую кабину защищало вдвое большее количество брони, чем на американском аналоге, титаном были прикрыты и уязвимые места вертолета — двигатели и хвостовой винт. Но этого оказалось недостаточным.
Приборная панель пораженного вертолета вспыхнула красным разноцветьем контрольных ламп, вертолет повело в сторону и вниз. Это было опасно — до земли было метров тридцать. Но вертолет создавался в том числе и в расчете на такие ситуации. Сейчас аварийные системы сработали как надо.
Осколки ракеты изрешетили левый двигатель, несколько осколков перебили лопатки турбины. Несущему винту тоже досталось — но композитные лопасти выдерживали даже попадание снарядов мелкокалиберной пушки, осколки боеголовки ракеты сколь-либо существенного вреда им причинить не смогли. Пораженный двигатель пошел вразнос, калеча разлетающимися лопатками турбины сам себя и другие агрегаты вертолета. Второй рабочий двигатель располагался на другом боку вертолета, система управления вертолетом автоматически распознала чрезвычайную ситуацию и начала, не дожидаясь команд летчика, бороться за живучесть вертолета. Поврежденный двигатель был остановлен в аварийном режиме, сразу же сработала система пожаротушения, выбросив во внутренности искалеченного двигателя белый порошок, погасивший разгорающийся пожар. Одновременно правый двигатель вышел на чрезвычайную мощность и удержал-таки тяжелую машину от смертельного контакта с землей.
— Первый, я Второй. На связь!
— На связи! — Пилот Оборотня-один боролся с рычагами, выравнивая машину.
— Оборотень-два всем! Оборотень-один подбит ракетой! Наблюдаю дым в области левого двигателя!
— Барс-один, Оборотням садиться на любой удобной площадке!
Еще бы найти эту самую, удобную, площадку в горах. 
— Барс-один Оборотням! По карте в километре отсюда на юг есть автострада, ширины должно хватить. Если сможете дотянуть — садитесь там!
— Дотянем…
— Барсу-четыре разведать и обозначить посадочную площадку!
— Принял!

Древние валуны, многие из которых лежали тут на протяжении сотен лет, безмолвно наблюдали за разворачивающейся драмой. Люди, армии, страны и империи приходили и уходили в небытие — а они были вечны, как вечна эта земля, они были безмолвными стражами самой истории. Они видели и людей — разных людей. Глупых и мудрецов, трусов и храбрецов, правдивых и лжецов, они видели всяких. За время, пока тут жил человек, эти валуны не раз окропляла горячая кровь — и сейчас они не прочь были вновь ее попробовать…

Сели на удивление нормально, если учитывать обстоятельства. Ночью по этой трассе почти не ездили машины, а экипаж первого вертолета, убедившись в том, что посадочная площадка безопасна и пригодна для посадки, пролетел над выбранным участком трассы и обозначил его зелеными химическими источниками света. Так и садились — один вертолет за другим, благо уклон трассы тут не был крутым. Последним сел вертолет с Барсом-один, командиром первого батальона майором Мадаевым.
— Капитан Куришвили, боевое охранение! Первая рота остается у вертолетов, остальные занимают господствующие высоты, обеспечивают периметр! Связь с Рубином. Быстрее!
Для связи на батальонном уровне использовались спутниковые телефоны, для их работы на орбите были развернуты спутники системы «Гонец».
Петербург, оперативный дежурный Генерального штаба, работавший под позывным «Рубин», ответил почти сразу, потому что все станции, работающие под позывным «Барс», стояли в приоритете.
— Рубин, я Барс-один. Нахожусь в заданном квадрате, разведку объекта произвел. Объект частично разрушен, периметр прорван. На объекте находятся агрессоры, обстрелян из ПЗРК, поврежден один вертолет. Потерь в личном составе не имею. Прошу разрешения на проведение операции по освобождению объекта! Прием!
— Барс-один отрицательно, операцию по освобождению проводить запрещено. Приказано скрытно занять наблюдательные позиции, приступить к наблюдению, выяснить численность и вооружение захватившей объект группы. Докладывать каждый час! К объекту ближе чем на пятьсот метров не приближаться! Как поняли, подтвердите! Прием!
Майор Мадаев не мог поверить услышанному. Российская империя никогда не торговалась с террористами и никогда не шла ни на какие уступки. Сейчас наверняка группа террористов еще не успела как следует укрепиться на объекте и все заминировать. Поэтому штурмовать надо было прямо сейчас, с ходу, потом будет намного сложнее. Но приказ есть приказ.
— Вас понял, Рубин, к объекту не приближаюсь более чем на пятьсот метров, веду наблюдение, докладываю каждый час. Прием!
— Верно, конец связи.
Совсем наверху охренели… 

Казань
Утро 01 июля 1992 года

Слава Аллаху, стоянка грузовиков на Большом кольце еще не проснулась и полицейские ищейки на нее не совались. Да если бы сунулись — нужно было бы обладать железобетонным чувством долга, чтобы тщательно проверить все стоящие на этой стоянке машины — без малого две сотни. Или иметь точную информацию — какие именно искать. Но точной информации у русских не было — и быть не могло. У них была только та информация, которую им дали британцы…
Микроавтобус подрулил к нужному месту, затормозил, прикрывшись здоровенным бортом фуры, везшей, судя по надписям, мясо. Первой из машины вышла Мария, вскинула руки в условном знаке, показывая, что все нормально и она не находится под контролем русских. Вдалеке, метрах в двадцати, мигнули фары одного из небольших грузовиков — один-два-один. Все в норме…
Командир британской спецгруппы — этот этап операции он решил проконтролировать лично, ибо он был одним из немногих, на котором возможен был непредсказуемый срыв, — вышел из своей машины, подошел к Александру. Мария была занята — она рассаживала шахидов по машинам, успокаивала, говорила напутственные слова. Из всех здесь присутствующих наиболее сильным гипнотизером и специалистом по суггестии была именно она, поэтому и работу эту должна была сделать именно она. Александру оставалось только смотреть — он был гипнотизером среднего уровня и отвечал здесь, скорее, за организационные аспекты.
— Все в норме?
— Она говорит, что да, — нахмурился Александр, — сбоев не будет.
— Хорошо, — неожиданно легко согласился британец, — тогда вы знаете, что делать. «Окно» на границе для вас продержат еще три дня, уезжайте сегодня же и поторопитесь. Возможно, скоро отсюда вообще будет не выехать.
— Я знаю! — раздраженно подтвердил Александр.
— Микроавтобус просто бросьте где-нибудь. Не привлекайте к себе внимания.
— Ты слышишь меня, аль-Ваджид?
— Да, светлейшая. — Глаза молодого шахида были пусты, как глаза дешевой пластмассовой куклы, он смотрел перед собой на какую-то точку, затерянную в далеких далях.
— Ты знаешь, что ты должен делать, аль-Ваджид?
— Да, светлейшая…
— И ты сделаешь это, аль-Ваджид?
— Да, светлейшая. — В голосе шахида не было ни страха, ни сомнений; он словно пересказывал прочитанное ранее, нечто скучное и неинтересное.
— У Аллаха есть власть над небесами и над землей, и нет у нас помимо Аллаха ни близкого, ни помощника. Ты должен покарать муртадов и мунафиков, аль-Ваджид, должен покарать их своей рукой, ведь Аллах быстр в расчете. Пусть и неверные узнают гнев Аллаха!
— Да, светлейшая.
— Иншалла. Аллах с тобой, аль-Ваджид!
Мария осторожно, словно боясь что-то спугнуть, порвать ту невидимую связь, которая установилась между ней и шахидом, захлопнула дверь небольшого грузовика. Почти неслышно заработал мотор…

Британцы долго смотрели вслед отъезжающим машинам…
— Как думаешь, сколько из них достигнет цели?
Пожилой координатор иронически посмотрел на подчиненного.
— Ты шутишь? В город вошли армейские части, на улицах жандармерия, всё, что можно перекрыть, перекрыто, документы на каждом шагу проверяют. Я вчера был у исламского центра — там не припарковаться в радиусе полукилометра, даже урны вывезли. Я удивлюсь, если достигнет хоть один. Вопрос в другом. Ты уверен, что сработает?
— Уверен. Три независимые системы, каждая со своим инициирующим механизмом и своими детонаторами. Плюс датчик на свет — откроешь кузов, и бабах. Сразу. Последняя система — замаскированный в одном из брусков взрывчатки таймер, даже если они каким-то чудом обезвредят остальные, через полтора часа все равно рванет. И если одна из машин рванет — она подает сигнал остальным, и через десять минут рванут все остальные, где бы они ни находились. Нет, рванет — гарантирую.
— Тогда давай поторапливаться. Впереди куча дел.

Казань
Мост «Романовский»
Утро 01 июля 1992 года

Этот мост назвали Романовским, потому что приказ о его строительстве дал сам Николай II Романов еще в 1904 году, вместе со строительством железной дороги Москва — Казань. Этот мост доработал до конца восьмидесятых, а в восемьдесят девятом начали строить новый, намного больших размеров, и закончили в девяносто первом. Мост как раз вписывался в Большое кольцо и был одним из ворот Казани. Мост и впрямь входил в десятку крупнейших в Империи — на первом месте списка, конечно, был чудовищных размеров мост, соединяющий Крым и побережье в районе севернее Керчи, двенадцатикилометровый Крымский мост был столь велик и красив, что на него как на достопримечательность привозили полюбоваться туристов.
Романовский же мост занимал в этом списке скромное девятое место — однако сильно помогал в решении транспортных проблем многомиллионного города — как-никак по пять полос в каждую сторону и железнодорожная линия на четыре пути. По любым меркам мост через Волгу, тем более такой, считался стратегическим объектом.
Сейчас же этот стратегический мост был перекрыт, перекрыт со стороны въезда на мост, перед ним скопилась более чем пятикилометровая пробка. Шел сплошной досмотр машин, проверка документов. Это само по себе было явлением для Казани необычным — но еще более необычным было то, что мост перекрыли не полицейские машины, а самый настоящий бронетранспортер. В конце моста помимо обычных и привычных полицейских автомобилей стояли два армейских грузовика. Полицейские в светло-серой повседневной форме и военные в «городском» серо-синем камуфляже проверяли документы, сверяли данные в находившихся тут же ноутбуках со сканерами, просили некоторых водителей выйти и открыть багажник. Пока никого не задерживали, но движение здесь замерло, словно загустевшая смола, и облако недовольства и раздражения буквально висело над разноцветными рядами машин.
Обычный человек, который везет в машине что-то незаконное и видит впереди полицейских, испугался бы и запаниковал, но аль-Ваджид не испугался. Он вообще никак не проявлял ни гнева, ни раздражения, ни нетерпения, он просто подавал машину метр за метром, продвигаясь вперед вместе с остальными машинами. В его искалеченном сознании не было места ни страху, ни раздражению, ни ярости, ни каким-либо еще обычным человеческим чувствам. Их заменили избранные строки из Корана и задание, отступить от которого хоть на миллиметр означало смерть. А еще — программа на самоликвидацию — попасть живым в руки кяфиров он не имел права ни при каких обстоятельствах. Поэтому он просто нажимал на газ и подавал машину вперед, с каждым метром приближаясь и приближая других людей к смерти.
Он не помнил ничего. Ни бедной хижины в штате Кашмир, где он появился на свет двенадцатым ребенком в семье — хижина была настолько мала, что спали в три смены, готовили там же, где и спали, а пола в этой хижине не было совсем. Если бы аль-Ваджид просто вышел бы на улицу — на казанскую, на московскую, на бейрутскую — он сильно бы удивился, как хорошо живут правоверные, да и вообще подданные белого царя в своей стране. Зимы на Руси были суровыми, перезимовать в такой хижине, как была у семьи аль-Ваджида, было бы просто невозможно — и поэтому даже самый бедный крестьянин имел крепкий, бревенчатый утепленный дом, какое-то количество земли (безземельных крестьян не было уже очень давно) и какую-то живность. Прилично жили и в городах — даже небольшая квартира в любом русском городе для кашмирца показалась бы дворцом.
Он не помнил базар, где его продавали. Продала его мать, равно как и пятерых его братьев и сестер, чтобы на полученные деньги остальные дети могли выжить. Произошло это после того, как полицейские насмерть забили палками отца аль-Ваджида — тот осмелился ударить белого сахиба. Семья осталась без кормильца, и делать было просто нечего. Только продавать детей — одного за другим. Аль-Ваджиду было тогда семь лет.
Он не помнил человека, который купил его как раба — в британской Индии на это закрывали глаза, в Российской империи за работорговлю полагалась каторга — это если полицейские успеют до того, как разъяренные подданные не повесят пойманного работорговца на ближайшем суку как собаку. Хоть ему и было всего семь лет, но он понимал, что произошло, и поэтому неожиданно даже для себя самого изо всех сил вцепился в руку осматривавшего его белого сахиба — как волчонок. Он знал, что за это его будут бить, возможно, даже убьют, как убили отца, — и был готов к этому. Но сахиб только рассмеялся, промокнул выступившую на руке кровь белоснежным платком и заплатил вдвое больше, чем просила его мать.
Он не помнил школу,  одну из первых, созданных более десяти лет назад. Тогда технологии суггестивной манипуляции, перезаписи сознания, были еще очень несовершенными, на эксперименты уходило много времени, на создание шахидов требовались не месяцы, как сейчас, а годы. Для экспериментов требовалось много материала, лучше всего подходили дети — их и покупали на местных базарах. Эксперименты были самыми разными — «стирание сознания» с помощью электрошока, лошадиных доз ЛСД, погружения в наркокому. «Интенсивная забивка» — это когда человеку со «стертым сознанием» вводят наркотики, а потом сотни раз прогоняют в ускоренном режиме один и тот же видеоряд. Потом другой. Так месяцами и годами создают из ничего новую личность — которая ненавидит тех, кого нужно, готова убивать тех, кого нужно, готова умирать за то, за что нужно. Тогда еще о пределах манипуляции сознанием знали мало, отсев во время экспериментов был большим. Отсеявшихся, тех, кто уже не был ни на что годен, усыпляли и сбрасывали тела в большой резервуар с серной кислотой. Это сейчас уже отсева практически нет — да и появились «мягкие» технологии, которыми прекрасно владеют люди типа «светлейшей» Марии. А тогда… но все равно, сахиб тогда оказался прав, разглядев в укусившем его на базаре мальчишке стальной стержень. Аль-Ваджид прошел через все, его не смогли сломать, не смогли убить, и вот сейчас он сидел в грузовике, медленно продвигавшемся по мосту через огромную реку.
Река… 
Аль-Ваджид впервые отвлекся и посмотрел на серо-стальную гладь воды, тянущуюся куда-то вдаль, к самому горизонту. Ему вдруг пришло в голову, что он никогда не видел столько воды сразу. Там, где он родился, через его родное село тек узкий грязный ручеек — там набирали воду для питья, туда же сливали нечистоты, там же пил скот. А здесь — мерно текущая вода, недвижимая с виду — и все равно неудержимо стремящаяся вперед. Совсем не так, как там, где он родился. И вообще — здесь все не так, как там, где он родился.
Родился… 
Сзади негодующе взвыл клаксон, аль-Ваджид подал машину на несколько метров вперед и снова остановился.
Родился? Что значит родился? Разве он где-то родился? Почему он ничего этого не помнит?
Сзади снова засигналили — противно, надрывно, резко. Каждый звук клаксона словно отзывался электрическим разрядом в голове. Аль-Ваджид снова переставил машину.
Неверные… Вокруг него — неверные. Он должен покарать неверных. Он должен покарать мунафиков. Он должен защитить религию ислам от тех, кто хочет ее уничтожить. В этом — его предназначение. Он — карающая десница Аллаха. Расплата грядет.
Расплата? За что — расплата? 
В стекло застучали. Аль-Ваджид повернулся — полицейский, молодой, высокий, с пшеничными, почти белыми волосами, внимательно смотрел на него. Аль-Ваджид нажал на кнопку — стекло поползло вниз.
Неверные? При чем тут неверные? 
— Позвольте ваши документики.
Аль-Ваджид протянул документы — права, документы на машину, накладные на продукцию. Он не нервничал — такие, как он, не имели нервов.
— Из Шемордана едете?
— Да, — подтвердил аль-Ваджид. Его грузовик был рефрижераторным — чтобы не вскрыли, — и по документам перевозил мясо с Шемордана, там была достаточно известная в этих краях фирма, производившая мясо и мясопродукты. У нее были магазины «Шеморданский бычок», где торговали свежим мясом, в том числе в самом центре города.
— Понятно… Давно там работаете?
— Два года.
— Все понятно. Можете следовать… — полицейский отдал документы.
Аль-Ваджид плавно прибавил газу…
Полицейский пропустил мимо себя фургон, отвернулся, чтобы водитель не мог видеть его действий через зеркало заднего вида, наклонился к плечу…
— Белый холодильник-фургон, госномер А21398 — опасность!
— Принял, код красный! — отозвался эфир. — Группе захвата готовность! Работаем по первому варианту.
— Группа захвата на исходной!
Произошла та самая случайность, которая не могла быть учтена ни в одном плане. Место для таких случайностей было всегда, кому-то они спасали жизнь, у кого-то они ее отбирали. Молодой полицейский пришел в полицию месяц назад, родом он был из Шемордана и работал там охранником как раз в мясной компании. Если бы там был такой водитель и машина с таким номером — он бы это знал. 
Когда фургон выехал с моста и поравнялся с армейскими грузовиками, один из грузовиков вдруг резко сдал назад, перекрывая две полосы движения из пяти и отрезая автомобильный поток. От второго по серому бетону дороги метнулась черная стальная змея, разворачиваясь в шипастую ленту. С гулким хлопком лопнули покрышки передних колес, фургон неудержимо потащило влево, затем вправо. Лежавший на обочине слева от дороги большой неуклюжий камень вдруг лопнул, жуткий грохот ударил по ушам подобно артиллерийскому залпу. Взорвалось отвлекающее устройство на базе светошоковой гранаты, специально заложенное здесь для подобных случаев. И тут же, выпрыгнув из кузова второго грузовика, держа наготове оружие, к теряющему ход фургону стремительно рванулись восемь бойцов группы захвата в сером городском камуфляже.
Но успеть они не могли. Не смогли бы ни при каком раскладе. Когда хлопнули покрышки и враз потяжелевший руль едва не вырвался из рук, аль-Ваджид все понял. И он знал, что делать. То, что и должен был, то, что от него требовалось. Слева от машины полыхнуло пламя, а по ушам больно ударил громовой раскат разрыва, Аль-Ваджид просто бросил руль и последним движением в жизни протянул руку к переключателю на приборной панели, повернул его. Через миллисекунду его не стало — как не стало и окружающих машину жандармов из спецгруппы, и проявившего бдительность полицейского, и водителей, которым не повезло в то проклятое утро оказаться на этом самом мосту. Без малого четыре тонны взрывчатки превратили всех их в ничто…

Искендерун, горный хребет
Ночь на 01 июля 1992 года

Шаг за шагом. Ступать след в след, нога вступает точно на то место, на которое только что ступал предыдущий боец. Не издавать ни звука, даже если сорвался — падать молча. Хотя риск упасть почти минимальный, в группе альпинистов уровнем ниже кандидата в мастера нет, все прошли не одну тысячу километров по таким вот горным тропам. Тем более что и тропа не такая уж опасная, единственная проблема — снаряжение. Каждый несет в общей сложности больше шестидесяти килограммов — оружие, снаряжение, боеприпасы. Каменистая почва плывет в зеленом тумане ночного монокуляра, веревка трет кожу даже через перчатку. Веревка — это жизнь, веревка — это хоть какая-то гарантия, что тяжеленный рюкзак за плечами не перевесит и ты не полетишь вниз. Хорошо, что тут еще горы невысокие, не то, что Кавказ, там вдобавок еще и воздуха не хватает на высоте. Здесь даже на этой стороне пахнет морем, какой-то едва уловимый йодистый запах и свежесть. Свежесть, какая бывает только от большой массы воды рядом. Так что идти можно. Забыть о боли в ногах, забыть о том, сколько еще осталось, и просто идти, след в след, шаг за шагом, раз за разом переставлять ноги. Раз — два, раз — два…
На разведку пошла самая подготовленная, первая рота. Разбились на две группы, наметили точки наблюдения, маршруты движения по каменистым склонам. Две колонны постепенно втягивались в ночную тьму, растворялись в ней. На каждом бойце — специальная маскирующая лохматая накидка из ткани, не пропускающей тепловое излучение. Присел — и ночью метров с десяти можно за куст сойти.
Первыми шли саперы, тщательно просматривая и прощупывая почву перед собой — не исключено, что по дороге могут быть растяжки или мины. Скажете — ерунда, откуда здесь растяжки, не война же? А то, что захвачена атомная электростанция, прекрасно охраняемый объект, о который и целый полк споткнется, — это как? Это — хреново. Очень хреново. Готовиться надо ко всему, даже к самому худшему.
Помимо штатного вооружения и снаряжения с вертолетов сняли две тяжелые снайперские винтовка калибра 14,5 с ночной оптикой. Единственное оружие, гарантированно позволяющее больше чем с трех километров добить до станции и точно поразить одиночную цель. Тут даже КОРД не годится, а «Кобра» с баллистическим вычислителем и специальными снайперскими патронами из меди — в самый раз. Правда, тяжелая зараза — двадцать килограммов без патронов и патроны сами тоже весят. Кто-то, раскидав часть своего снаряжения по рюкзакам товарищей, тащит здоровую, едва не в человеческий рост винтовку. Кто-то — снаряженные магазины к ней. А ведь еще — тепловизор, тоже нелегкая штука. И тем не менее — идти надо. Да поторапливаться. Сейчас они — глаза и уши штаба, глаза и уши самой Империи.
У самого гребня залегли, дальше передвигаться иначе как по-пластунски нельзя. Самое опасное — высунуться за гребень, если с той стороны наблюдают, используя термовизор — голова наблюдателя хорошо будет видна, это все равно, что растяжку задеть или сигнальную ракету выпустить. Огляделись — метрах в десяти был полузаваленный валунами распадок, вот там сам дьявол не разглядит человека в каменном месиве. Первыми пошли два человека — головной дозор. Остальные молча ждали, распластавшись на каменной россыпи, придавленные тяжестью своих рюкзаков, пытаясь дать хоть какое-то отдохновение своим ногам.
— Противника в непосредственной близости не наблюдаю!
Уже лучше. Если бы у противника были достаточные силы — он выставил бы за периметром станции передовые дозоры. Да еще заставил бы их докладывать обстановку каждые полчаса — отсутствие доклада в установленное время — сигнал тревоги. То, что передовых дозоров нет, — это уже хорошо, значит, либо у противника не так уж много сил, либо он ведет себя самоуверенно. Самоуверенность — самый короткий путь к гибели…
— Замаскироваться, приступить к наблюдению!
Командовать почти не приходилось — в роте старшего лейтенанта Романова случайных людей не было, все понимали друг друга с полуслова, с полужеста. Первая рота была разведывательной, специализировалась на скрытном проникновении, а скрытность подразумевала бесшумность. Сейчас нужно было прежде всего, не привлекая внимания, не демаскируя себя, занять оборону на гребне, проверить все вокруг на предмет мин и различных ловушек и самое главное — выставить на позиции обе винтовки. Только с помощью их прицелов можно было оценить ситуацию с расстояния более трех километров. Ни тепловизоры, ни ночные прицелы не добивали на такую дальность — оставалось надеяться, что обычная просветленная оптика в сочетании с продолжающимися на территории станции пожарами помогут оценить ситуацию.
— Господин лейтенант, штаб запрашивает данные.
— Передай, вышли на исходную, приступаем к наблюдению.
Старший лейтенант Николай Романов сбросил с ноющих плеч рюкзак, ловко, как ящерица, пополз к винтовке — когда человек долго несет груз, а потом резко освобождается от него, появляется такое чувство, что вот-вот взлетишь — какая-то легкость. Снайпер отодвинулся, уступая место у винтовки, старший лейтенант поудобнее устроился на камнях, приложился к установленной на три точки — сошки и опора в прикладе — винтовке, подвигал стволом вправо-влево. Картина разрушений и пожаров проплывала перед глазами, увеличенная в шестьдесят раз. Вот развалины казарм личного состава — черные, еще сочащиеся огнем провалы, безумное месиво камней, объеденные пламенем закопченные стены. Вот парк для техники — испещренные опаленными дырами крыши, выгоревшие стальные остовы некогда грозной боевой техники. Все двери выбиты взрывами изнутри — понятно, использовались специальные боеприпасы, проникающие через крышу помещения и взрывающиеся внутри. Вот изъеденная кратерами земля периметра, хаотическое нагромождение стали и бетона, того, что когда-то было заборами и вышками охраны. И никого в живых…
Пожары давали подсветку местности — небольшую, но достаточную, чтобы видеть происходящее через обычный, дневной оптический прицел. В левом нижнем углу менялись ярко-алые цифры — лазер автоматически замерял дистанцию до объекта, на который ложилось перекрестье прицела.
— Передавай! Наблюдаю объект, расстояние три двести шестьдесят! Объект частично разрушен, оба забора сильно повреждены, КПП уничтожен. Да, периметр полностью уничтожен. Казармы для личного состава и парк для техники уничтожены, по виду — бомбами или тактическими ракетами, попадание явно сверху, с крыши. В районе объектов охраны продолжается пожар, выживших не наблюдаю.
Цесаревич слегка передвинул ствол винтовки.
— Остальные объекты станции на вид выглядят неповрежденными… минуту… дверь, ведущая в самое большое здание, выбита, по виду — направленным взрывом. У дверей наблюдаю грузовики, количество четыре. Армейские грузовики типа «Мустанг», номера не вижу. Людей рядом с ними не наблюдаю.
Ствол винтовки снова шевельнулся…
— Внимание! На крыше самого большого здания — четыре агрессора. У них… одна снайперская винтовка, похоже… крупнокалиберная, точнее определить не могу… один единый пулемет стоит на станке… и еще что-то есть… похоже на ракетную систему. Противотанковую или противовоздушную… ракета, запускаемая с плеча. Две ракетные системы. Еще один у какого-то прибора, по виду — какой-то прибор наблюдения. Дальше…
Напряженное молчание…
— Дальше идут… на остальных зданиях на крыше никого не наблюдаю…еще техника… два грузовика, тоже «Мустанги», стоят дальше. Возле них никого…

Окрестности Петербурга
Утро 01 июля 1992 года

Бессонная ночь подходила к концу, и на смену ей в свои права вступал не менее тяжелый день — день, который надо пережить на самолюбии, день без покоя и отдыха, день, когда держишься на бесчисленном множестве выпитых чашек противного горьковатого кофе. Может быть, удастся выделить время и забыться где-нибудь коротким тревожным сном на узкой солдатской койке. А может, и нет. Годами пустовавший бункер, за час превратившийся в один из центров обороны страны, вступал в новый день, и ни у кого — ни у его обитателей, ни у других жителей огромной державы впервые за долгие годы, даже за десятилетия не было уверенности в том, как они его закончат. Уверенность исчезла, испарилась как утренний туман, уступив место тщательно контролируемому страху у одних, жесткости и решимости у других. Кто-то был готов сражаться до конца, невзирая на последствия. Кто-то уже продумывал, как вернуть отнятое, даже если придется что-то отдать. Кто-то и вовсе был готов отдать, только чтобы сохранить мир — были и такие. Но как бы то ни было — новый день наступал и его надо было прожить…
— Приступайте, Вацлав Вальтерович!
Вацлав Вальтерович Шмидт, генерал-полковник Российской армии, тоже из сильно обрусевших поволжских немцев, начальник главного оперативного управления Генерального штаба, одернул китель, прошел к небольшой трибуне…
— Ваше Величество, может, сначала эту мерзость посмотрим? — осведомился Вольке.
— Мерзость потом, — отрезал Государь, — сначала послушаем Генеральный штаб.
Чтобы немного успокоиться — даже этому, словно сделанному из кремня невозмутимому немцу было не по себе от того, что происходило, — Шмидт аккуратно разложил перед собой материалы, достал и нацепил на нос пенсне.
— Господа, сводка оперативной обстановки по состоянию на ноль семь часов петербургского времени следующая. Прежде всего — окончательно подтверждена информация о подрыве в воздушном пространстве над Бейрутом ядерного взрывного устройства. Однако две пробы, взятые самолетами-разведчиками, показали отсутствие радиационного заражения местности. Уровень радиации хотя и выше нормы, но находится в безопасных для человека пределах. Объяснений этому пока нет…
Как раз есть… — мелькнуло в голове у Государя. — Экономили на научных разработках, а вот теперь хлебаем полной ложкой. 
— Подтверждено также нанесение ракетных ударов по основным военным базам — Хама, база ВВС в Дамаске, Халаб, крепость Бофор. В сочетании с электромагнитной вспышкой это временно ослабило наши постоянные силы в регионе не менее чем на девяносто процентов.
На всей территории губернии, а также в самом городе Бейруте идут ожесточенные бои. Атакам подвергаются военные объекты, полицейские участки, казачьи поселения. По данным разведки, большинство атакуемых объектов оказывают активное сопротивление. Численность террористов подсчитать сложно, но, по мнению наших аналитиков, их около ста тысяч человек.
— Откуда же их взялось-то столько, супостатов… — в сердцах проговорил кто-то.
— Слайд двенадцать, пожалуйста… — проговорил генерал, ни к кому конкретно не обращаясь, и, когда на экране появился требуемый слайд, продолжил: — Перед вами Бейрут, район порта. Как вы видите, база ВМФ в порту подверглась ожесточенному обстрелу и на данный момент не функционирует, это один из тех немногих объектов, который террористам удалось захватить. Как вы видите — порт работает, в нем активно идет разгрузка контейнеров с подошедших контейнеровозов. В контейнерах, думаю, не гуманитарная помощь.
— Почему по этому объекту не нанесен бомбовый удар? — поинтересовался Вольке.
— Об этом чуть позже, — проговорил Император, — Дальше.
— Мы предполагаем, что среди террористов до семидесяти процентов — пришлые, небольшая часть была заброшена заранее, но в основном террористы прибыли уже после начала беспорядков. В основном — через тот же порт, иначе они не смогли бы прибыть быстро и с требуемым уровнем скрытности. Основная их часть прибыла с территории Индии, особенно севера, где располагаются лагеря подготовки радикальных исламистов.
На сегодняшний день в районе уже находится шестьдесят шестая ДШД, также нам удалось перебросить один из полков сто восьмой ВДД. Остальные части, а именно семьдесят третья и пятьдесят восьмая ВДД, восемнадцатая ДШД, части жандармерии ДОН-2 и ДОН-3 находятся в полной готовности на аэродромах взлета. В Севастополе и Константинополе к сбор-походу готовится Черноморский флот. Флагман эскадры — ударный авианосец «Николай Первый», там экстренно свернут ремонт, пока работает только один реактор, но он дойдет и на одном. Сводная эскадра во главе с ударным авианосцем «Цесаревич Николай», с участием германских кораблей, в том числе ударного авианосца «Маркграф Гессенский», сместилась так, чтобы перекрыть доступ британской эскадре в Средиземное море со стороны Индийского океана. В Атлантике находится эскадра Балтфлота во главе с ударным авианосцем «Александр Второй», сейчас она полным ходом идет к Средиземному морю. Еще одна эскадра Балтфлота во главе с ударным авианосцем «Павел Первый» готовится к сбор-походу, в ней больше двадцати вымпелов. Направление — северное побережье Европы и Великобритания. Германская империя тоже начинает приводить в боевую готовность колониальные войска. В общем и целом — развертывание войск по плану «Набат» идет даже с опережением графика, и если бы не одно обстоятельство, я бы мог с уверенностью говорить о том, что мятеж будет подавлен максимум за семь суток. Но это обстоятельство меняет картину в корне. Разрешите, Ваше Величество?
Государь молча кивнул, по его лицу было видно, что то, что сейчас предстоит, не вызывает у него никаких чувств, кроме раздражения. Из присутствовавших запись видели пятеро — сам Государь, Вольке, Шмидт и еще двое.
Генерал-полковник поднял лежащую рядом трубку телефона — обычную черную пластмассовую, без изысков, передал распоряжение. Через полминуты карта на белом полотнище экрана сменилась неожиданно четким видеоизображением.
Комната — большая, странная, отделанная белым кафелем с каким-то геометрическим рисунком, с пультами управления, с мониторами. Нервно бегущие цифры таймера оперативного времени в левом нижнем углу экрана. Люди с оружием и в масках на заднем плане — городской цифровой камуфляж, расцветкой похожий на русский «Серый волк», но в деталях отличающийся. И еще один человек — без маски, в арабской галабии, средних лет, худой, угловатый, с темным лицом, черной, с проседью бородой. Те, кто занимался борьбой с терроризмом, это лицо знали очень хорошо…

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, да воссияет свет истинного учения над всей землей, к вам обращаюсь я, моджахед по имени Мохаммед Атта. В великой книге Коран сказано — а если же они нарушат договор с вами до срока — то избивайте их везде, где найдете, убивайте, осаждайте, устраивайте засады во всяком скрытом месте. Вы, русские, нарушили договор с нами, вы убивали и убиваете нас как собак, вы не даете нам жить, как мы того хотим. Священная земля Мекки и Медины, долгие годы находившаяся под пятой неверных, вопиет об освобождении. Вы крадете у нас детей, воспитывая их в безверии, вы крадете у нас веру, заменяя ее своей, вы долгими годами убивали нас как единый народ. Вы убили человека, чьи слова были сильнее ваших пуль, человека, что поднял наш народ с колен — Осаму Бен Ладена, да пребудет он о правую руку от Аллаха вечно. Те, кому покорился Константинополь и пол-Европы, десятилетиями живут рабами Русни. Настало время положить этому конец. Милостью Аллаха я, Мохаммед Атта, и несколько десятков других моджахедов захватили атомную станцию в Искендеруне, на нашей земле. Теперь она наша, и мы не уйдем отсюда. Наши требования таковы: в течение сорока восьми часов русские войска должны покинуть все земли, принадлежащие нам. Здесь и сейчас я, Мохаммед Атта, провозглашаю новое государство — Исламскую Арабскую Республику. Если вы, русские, не покоритесь неизбежному, то все шесть реакторов станции будут взорваны, и джаханнам придет на землю. Мы готовы умереть, чтобы не допустить нового торжества русизма на принадлежащей нам святой земле. Аллах наш вождь! Коран наша конституция! Джихад наш путь! Иншалла! 

— Цугцванг… — задумчиво проговорил Вольке.
— Что?
— Цугцванг, — старый шахматист повторил непонятное слово уже громче.
— О чем вы?
— Цугцванг — специфический шахматный термин. Означает позицию на доске, из которой какой бы ты ход ни сделал — он так или иначе ухудшит твою позицию. Мы сейчас именно в такой позиции — у нас цугцванг.
— Поясните? — потребовал Император. Хоть он и не любил шахматы, но понимал, что в любом случае Вольке — самый сильный специалист комбинационной игры из всех, находящихся в бункере, его ум отточен долгим сидением над черно-белой доской, и наличие такого специалиста среди них — серьезнейший козырь в геополитической игре.
— Охотно… — Вольке не стал вставать, он говорил тихо и спокойно, словно размышляя вслух. — Сейчас нас загнали в ситуацию, из которой на первый взгляд нет приемлемого выхода. Ведь смотрите, что получается. Если мы не начнем переброску войск — туда подойдет британская эскадра и против нас будут уже не террористы, а кадровые военные. Весь Ближний Восток мы в этом случае теряем, оставшиеся очаги сопротивления будут быстро подавлены. Тех, кто не захочет жить в «свободном исламском государстве», — просто выгонят, и мы получим еще и проблему беженцев ко всему прочему. Если мы не выполним требования террористов — мы рискуем тем, что Восточные территории не достанутся никому — потому что они превратятся в радиоактивную пустыню. Более того — радиация уничтожит вторую столицу Империи и затронет весь юг России. Это для нас неприемлемо. Если мы назовем вещи своими именами и объявим войну Великобритании — мы будем агрессорами для всех, ведь бесспорного повода для войны нет, а что там в действительности произошло — так это можно трактовать по-разному. При этом наши противники в любом случае остаются в выигрыше. Если мы сумеем подавить мятеж — вся наша политика по ассимиляции жителей Восточных территорий будет отброшена назад на несколько десятилетий, снова появятся кровники, фанатики, мстители. Все, что вложено, все усилия поколений пропадут впустую, у нас снова в стране появятся два народа вместо одного. Если же мятеж увенчается успехом — у британцев появляется новый, огромный и богатый ресурсами протекторат, причем вложения в инфраструктуру там уже сделаны, останется только отремонтировать то, что разрушено во время мятежа, но это просто и не в пример дешевле, чем делать с нуля. Поэтому я и говорю — цугцванг.
— А как они, интересно, собираются решать проблему с атомными террористами? — спросил кто-то из генералитета. — Ведь если мы уйдем, это станет уже их проблемой, а не нашей.
— Очень просто, — отмахнулся Вольке. — Я вообще не верю, что станцию захватили исламские террористы. Даже тот факт, что во главе их известный террорист, ничего не говорит — вы заметили, что все они в масках, кроме их лидера? Скорее всего, это армейское спецподразделение, британское или североамериканское, поддержанное ударом тактических ракет на первой стадии операции. Слишком все четко сделано. Да и вряд ли планировщики этой операции рискнули бы, допустив террористов к реакторам, ведь это козырь в их руках. Кто даст гарантию, что после того, как мы уйдем, они не потребуют убираться вон уже от британцев и североамериканцев, угрожая им тем же самым, чем сейчас угрожают нам. Какие гарантии, что они не выйдут из-под контроля на любом этапе операции? Нет, на такой риск идти нельзя — по крайней мере, я бы не пошел. А насчет решения проблемы… После того как войдут британцы — они просто сымитируют операцию по освобождению станции и освободят ее под рукоплескания всего цивилизованного мира. И даже трупы найдут — благо сейчас их там великое множество на выбор — обрядят в такой же камуфляж, сунут в руки оружие и продемонстрируют перед телекамерами.
— Но в таком случае — вряд ли среди тех, кто захватил станцию, есть желающие погибнуть первыми во имя Аллаха, — задумчиво сказал Шмидт.
— Согласен. Но тут другая опасность — станция уже заминирована. И, скорее всего, в детонаторах заложенных зарядов существует вторая, независимая схема инициации, причем дистанционная. У кого пульт от этой схемы — неизвестно. И не забывайте — мы до сих пор не смогли установить точное местонахождение носителя, с которого запущены крылатые ракеты. Не исключено, что при попытке штурма он вступит в дело. Ни один антитеррористический сценарий не рассчитан на то, что на голову штурмующих и обеспечивающих штурм подразделений упадут несколько крылатых ракет.
— И что же нужно делать в ситуации цугцванга на шахматной доске? — поинтересовался Государь.
— У нас есть одно преимущество по сравнению с шахматной доской, — сказал Вольке. — В отличие от шахмат здесь нет лимита времени на ход и нет лимита времени на партию, наша партия не прекращается никогда. Если у нас на доске ситуация, при которой любой наш ход будет ошибкой, — значит, хода не надо делать вообще. Мы можем даже пойти на то, чтобы пропустить британскую эскадру в Средиземное море, все равно они от нас не уйдут. Ключ к этой ситуации — Искендерун, мы должны перебросить туда самое лучшее антитеррористическое подразделение и освободить станцию. Только после этого мы сможем действовать дальше. Пусть пока провозглашается «Исламская Арабская Республика», пусть в Бейруте высаживаются британцы — мы будем решать проблему Искендеруна и приводить в боевую готовность войска. А как только проблема Искендеруна будет решена — вот тогда мы и заявим права на свою землю, кто бы на ней в данный момент ни находился. Права, подкрепленные всей нашей мощью. Британцы будут более сговорчивы, если на расстоянии нескольких десятков морских миль от метрополии будет крейсировать усиленная эскадра Балтийского флота.
— А как же быть с теми, кто сейчас оказывает сопротивление захватчикам, кто рассчитывает на нашу помощь? — спросил Государь. — Как быть с десантниками, которые уже там высадились?
— С ними ничего не сделаешь, мы им ничем не поможем. Единственный приказ, который мы им можем дать, — выжить любой ценой. Сейчас мы не можем их поддержать, Ваше Величество. В любой игре гроссмейстер вынужден жертвовать фигуры, чтобы выиграть партию.
Император уже собирался что-то ответить, скорее всего — нелицеприятное, когда распахнулась дверь. Охрана и адъютанты, находившиеся в приемной, знали о идущем в бункере совещании, знали, кто там собрался и какие вопросы обсуждаются. И если все же решились побеспокоить — значит, вопрос был решительно срочным.
Государь принял из рук порученца — в форме капитана первого ранга — обычный лист бумаги с распечаткой, бегло прочитал. Все замерли, с тревогой смотря на Государя.
— Господа… — каким-то надтреснутым голосом произнес Государь, — только что пришло сообщение о том, что в Казани полчаса назад произошло несколько мощных взрывов…

С британского интернет-сайта

«Лекарство, которое хуже болезни»
Происходящее в Романовской империи в очередной раз заставляет задуматься о судьбе этой огромной страны, находящейся в руках тирана и пытающейся диктовать свою волю цивилизованному миру. Страна, управляемая исключительно по воле одного человека, несменяемого и передающего свою неограниченную власть по наследству. Страна, где систематически попираются самые элементарные права и свободы человека, где при общении с любым представителем власти самое распространенное чувство, которое охватывает людей, — это страх. Страна, чья площадь составляет без малого четверть территории земли, страна, занимающая по запасам углеводородов и многих минералов, безусловно, первое место в мире, снова ставит перед нами вопросы, на которые мы не можем не дать ответ. 
Первый вопрос, на который мы должны дать честный ответ, — можем ли мы, может ли весь цивилизованный мир мириться с угнетением и беззаконием, что имеет место в Российской империи? Можем ли мы по-прежнему покупать у русских нефть, добытую на территории, залитой кровью невинных людей? Кровью людей, вся вина которых заключалась в том, что они хотели жить в свободной стране и чтить нормы ислама. Можем ли мы оставаться безучастными к страданиям мусульман на оккупированных Россией еще в начале века территориях? 
Сейчас, пока вы читаете это, в России вновь творится зло, вновь льется кровь. Мы уже рассказывали о том, что на Восточных территориях вспыхнуло восстание. Это восстание местных жителей, не желающих жить под пятой русских, эти люди просто хотят жить в свободной стране. Сейчас мы уже знаем, что восстание жестоко подавляется — русский царь отдал команду применить против восставших армию, в район конфликта перебрасываются отборные части, по позициям восставших наносятся артиллерийские и авиационные удары, привычно зверствуют казаки. Прямой связи с районом восстания нет, но уже сейчас можно сказать — количество жертв исчисляется тысячами, если не десятками тысяч. 
Заслуживает нашего внимания и то, что русское правительство лицемерно называет «борьбой с терроризмом». В наши руки попали свидетельства, свидетельства людей, которые своими глазами видели, что произошло в Казани, этого «города двух религий», буквально несколько часов назад. Как нам стало известно, в городе проводится соревнование чтецов Корана. По этому поводу русские ввели в город армейские и жандармские части, начались обыски, незаконные аресты. Сегодня же, во время проверки документов на Романовском мосту, русские солдаты внезапно открыли огонь из автоматов и пулеметов по одному из ожидающих проверки грузовиков, после чего тот загорелся и взорвался. У нас нет точных данных о том, что же все-таки произошло на самом деле — но есть свидетельства, что в городе произошло еще несколько мощных взрывов. 
Сейчас у нас нет связи ни с Казанью, ни с Бейрутом. Русские власти перекрыли доступ к информации, отключили все виды связи. Обычно так происходит, когда готовятся новые зверства и расправы с мирным населением. Потом — когда смоют кровь и уберут трупы — власти, конечно пригласят прессу и независимых наблюдателей для того, чтобы попытаться опровергнуть давно предъявляемые обвинения в геноциде. Но довольно лжи! Мы должны здесь и сейчас дать ответ — готовы ли мы и дальше покрывать злодеяния этой последней и ничем не ограниченной в своих злодеяниях абсолютной монархии на земле. 
… 
Лидер парламентского большинства и премьер-министр Великобритании Маргарет Бэтчер сегодня на парламентских слушаниях заявила, что правительство и народ Великобритании не могут спокойно смотреть на творимые Россией злодеяния. Сегодня по официальным каналам Российской империи направлено предложение о проведении совместной операции по поддержанию мира в конфликтном регионе Ближнего Востока. Ответа России пока не последовало, но, по неофициальным данным, сегодня Россия привела свои вооруженные силы, в том числе и ядерную составляющую, в состояние повышенной боеготовности… 
… 
Стало известно, что усиленная эскадра британского флота выдвинулась в Средиземное море. Официальный комментарий Министерства обороны гласит, что данная передислокация войск не носит враждебный характер по отношению к кому бы то ни было и обусловлена всего лишь возвратом войск и кораблей флота к местам постоянной дислокации после проведенных на днях крупных учений в Индии. 
… 
Стало известно, что сегодня в Санкт-Петербурге, столице Российской империи, произошли демонстрации с требованием отставки некоторых должностных лиц и расширения прав и свобод граждан. Эти демонстрации были жестоко разогнаны полицией и казаками. Местонахождение Александра Романова, абсолютного монарха Российской империи, остается неизвестным, по некоторым данным, он покинул столицу, отбыв ночью в неизвестном направлении. Его сын же, Николай Романов, наследник российского престола, по нашим данным, находится на Ближнем Востоке, где лично руководит действиями карателей. 

Каффрия, долина Бекаа
30 июня 1992 года

На улице уже стреляли — не скрываясь, одиночными и очередями, стреляли и за околицей. Сжимая винтовку — сжимая до боли в ладонях, до побелевших пальцев, — Сашка беззвучно ругался про себя. Как же так получилось, как же так вообще могло произойти? Ведь любое казачье поселение на Востоке располагалось на господствующей над местностью высоте, на расстоянии пятьсот-шестьсот метров от него оставляли голую местность, чтобы в случае необходимости отражать нападение боевиков-арабов. Сашка помнил рассказы своего деда — старого, два года назад умершего казака из первопоселенцев. Умер он в девяносто пять лет — вечером гулял на какой-то лихой пирушке, пришел домой, лег спать — а утром нашли уже холодного. Внука он воспитывал, наверное, даже больше, чем отец — и словом и ремнем. Сашка помнил его рассказы о тех первых, самых первых годах его станицы — когда половина казаков ночевали не дома, а на постах, на периметре вокруг станицы, сжимая в руках деревянные ручки станковых пулеметов «максим» и чутко вслушиваясь, всматриваясь в ночную тьму. Половина казаков ночевала не дома — а половина по домам, причем не всегда по своим, из-за чего потом поролись плетьми, рубились шашками и даже стрелялись. Он рассказывал про арабов-лазутчиков, вооруженных пистолетами и кинжалами и умеющих бесшумно подкрасться к человеку на расстояние удара кинжалом. Заснул на позиции — и можешь уже не проснуться, а твою голову обнаружат утром на бруствере. Для того чтобы спастись от таких лазутчиков, поселения окружали рядами колючей проволоки, вешали на нее пустые консервные банки, чтоб не заснуть, клали камень в сапог. И все равно — спасало не всегда. Иногда на поселения налетали конные и моторизованные банды — их звали на местный манер муртазаками, — и тогда за оружие брались и стар и млад, понимая, что если не сдержат бандитов, прорвутся они в станицу — вырежут всех поголовно. Вырежут и стариков, и женщин, и детей. На Востоке нет понятия «ребенок», каждый ребенок у врага — это угроза, детей врага надо убивать, пока они не выросли и не могут дать отпор. Поэтому оружие у пацанов с семи лет было, за периметр без оружия, без взрослых — ни шагу.
Но ведь это было тогда, очень давно. Уж успели смениться поколения, и в гимназии русские пацаны в компании с арабами мутузят других русских и арабов, совершенно не обращая внимания на национальности. Периметр хотя и остался — но пулеметов там давно нет, все сняли. И не дежурит давно никто — днем работать надо, а умаешься — какое тут еще ночное дежурство может быть, до койки бы дойти. Да и откуда взялись эти — тех, кто лежал сейчас во дворе в луже крови, Сашка никогда раньше не видел.
— Иди за мной! Тихо!
Михаил, прижимая к себе винтовку, ловко перепрыгнул забор, бросился на зады, к сараям. Сашка старался не отставать, непривычная винтовка больно била затвором по боку на бегу. На дворе у Михаила лежал еще один бандит, вокруг него медленно расплывалась красная, подернутая поверху пыльной пленкой лужа. Сашка заставил себя не смотреть.
— Чисто, пошли!
Оглядываясь, задами, перепрыгивая через заборы, проскочили еще два дома, добежали до Михеевского лабаза. Михеевский лабаз — был тут такой купец Михей, не казак, но казаки его уважали — честный был человек, не обмерял и не обвешивал. Потом Михея не стало, сыны его в городе уже торговали, большими людьми стали, а Михеевский лабаз с тех пор покосился и использовался ребятней для игр. Дальше идти было нельзя — дальше была улица, и даже отсюда была слышна незнакомая, отрывистая, гортанная речь. И выстрелы — опять выстрелы, отрывистый сухой треск автоматов, гулкие, похожие на щелканье пастушеского кнута хлопки винтовок. Стрельба не прекращалась.
Мишка остановился, по-звериному втянул воздух. И вдруг пулей метнулся в лабаз, послышался глухой, едва слышный удар, какая-то возня, снова удары. Сашка заскочил следом…
— Черт… — Мишка сидел на ком-то, пытаясь завернуть руку за спину, а этот кто-то сопротивлялся. И успешно сопротивлялся! Вот он начал поворачиваться, выходя из захвата…
— Помогай!
— Тихо! Тихо! — Сашка что-то услышал, возня на полу прекратилась.
Поднятые возней пылинки медленно оседали в ярком, остром луче света, бьющем из зияющей прорехами крыши. Шаги приближались, гортанная, чужая речь была все ближе — чужие не понижали голос, не старались скрыться, они вели себя здесь как хозяева.
Мишка отпустил того, кому еще несколько секунд назад крутил руку — этот кто-то оказался пацаном их же возраста, только чернявым и немного пониже ростом. На нем, как на двух казачатах, была обычная для этих мест одежда — свободные, песочного цвета брюки и сетчатая, пропускающая воздух к телу футболка. Пацан возмущенно сверкал черными глазами, но не произносил ни слова.
Шаги приближались… 
Мишка поднял трофейную винтовку, встал напротив дверного проема, целясь в исходящий солнечным светом прямоугольник на фоне серой стены. Он не пытался спрятаться — он просто стоял во весь рост, нацелив винтовку на дверь, и от всей его уверенной позы веяло каким-то спокойствием и непоколебимостью. Это было круто — но это было и глупо. Сашка положил ему руку на плечо, покачал головой, кивнул головой назад.
Все правильно… Вся местная пацанва, выросшая на войнушках вот в таких вот строениях, знала их, наверное, лучше, чем их владельцы, знала тут каждый закуток. В задней части лабаза, где во времена его работы купец Михей держал товар, был почти незаметный ход на крышу. Самое главное — там не было лестницы, подниматься надо было, цепляясь за выступы в стене. Сделаны эти выступы были специально — и Миша и Сашка не раз сидели там в засаде с рогатками, поджидая войско противника. И хотя сейчас вместо рогаток в руках было боевое оружие — суть игры осталась прежней. И здесь они могли и должны были выиграть у чужих… 
Когда-нибудь лежали неподвижно на крыше? Да еще если до этого ее как следует прокалило солнце, а из одежды у вас — всего лишь тонкие штаны. И подложить под себя нечего. Если нет — попробуйте, получите незабываемое удовольствие, даю гарантию…
Подняться-таки успели. Сашка, Мишка и третий пацан — Рашид с соседней улицы. Дружбы с Рашидом и вообще с соседней улицей у пацанов не было. Но обстоятельства заставляли отложить разборки на потом. Стиснув зубы, пацаны лежали бок о бок на раскаленной солнцем крыше…
— Где они? — сказано было по-русски, с отчетливыми командными нотками.
В ответ два человека зачастили наперебой на незнакомом, чем-то похожем на арабский языке.
— Ищите! Ищите, сыны шакалов! Пошли отсюда! Ищите, быстро!
Через пробитую временем и ржавчиной крышу Сашка имел возможность украдкой видеть того, кто говорил по-русски. Среднего роста, чисто выбритый, худощавый, в каком то странном, светло-песочного цвета комбинезоне. На носу черные солнцезащитные очки — из местных такие не носил никто. Под рукой, на переброшенном через плечо ремне — небольшой автомат со странным, изогнутым, как у «Калашникова», но меньшим по размерам магазином. На араба этот человек ну никак не походил.
На плече у человека мелодично запиликала рация, тот нажал на кнопку, молча выслушал передачу на громкой связи, коротко бросил «Rodger». Оглянулся по сторонам — Сашка сжался в ожидании того, что человек глянет наверх — и вышел. В отличие от остальных, которые топали и шумели при передвижениях, этот двигался бесшумно, его шагов не было слышно, даже когда он находился в лабазе…
— Это пашту… — прошептал Рашид.
— Что?
— Пашту. Те двое разговаривали с этим на пашту. У меня мать этот язык знает, на нем в Индии говорят.
— Слушай, друг… — Мишка повернулся на бок, недобро сощурился, — что-то ты слишком много знаешь. Может, ты с ними, а?
— Тихо! — шикнул Сашка. — Подеритесь еще!
Михаил пробурчал что-то вполголоса, но затих, он и сам понимал — для разборок не время.
— Надо спускаться…
— Ага, а если там этот… Ждет, пока мы спустимся.
— Он бы уже нас услышал! Болтаешь как баба!
— Кто баба?
— Да заткнетесь вы или нет?!

Спуститься все-таки пришлось — лежать дальше на раскаленной крыше не было никаких сил. Первым спустился Мишка, затем Рашид и третьим — Сашка. Снаружи точно никого не было — спускаясь, Сашка сорвался со скобы и здорово приложился об земляной, вытоптанный до каменной твердости пол. Не услышать это было невозможно — однако в лабаз никто не зашел проверить, что это такое упало. Пока они были в безопасности…
— Черт, до пузырей обжег… — Мишка мрачно почесал локоть. — И все-таки ты скажи нам, Рашид, что это такое, твоя пашта?
— Да не пашта, а пашту. Язык такой, на нем в Индии говорят на севере. Там народ есть такой, пуштуны. Или паштуны, так правильнее, так они сами себя называют. Мама этот язык знает, у нее в роду пуштуны были.
— Ага, а здесь эти самые пуштуны что забыли? Может, их кто в гости пригласил?
— Хорош собачиться… — Александр Саввич мрачно посмотрел на уже готовых пуститься в драку одногодков. — Если бы Рашид с ними был, он бы уже нас сдал. Крикнул — и все. Чем собачиться, лучше подумай, что дальше делать.
— Темноты надо ждать, — авторитетно высказался Мишка, — сейчас на улицу не сунься, везде они. Темноты подождем — и за околицу идти надо. По темноте как мыши прошмыгнем, если не сдаст кто.
— Кто сдаст? — вскинулся Рашид.
— Да хорош уже вам! — Сашка недобро, с вызовом смотрел на двух пацанов, волею судьбы ставших с ним в одном строю, в котором трое и больше никого. — Вы что, не поняли, враги в нашем доме! Не время лаяться! И за околицу я не пойду — здесь сдохну, а не уйду. Кто еще этого не понял?!
— Да тише ты… — буркнул Мишка просто для того, чтобы что-то сказать. — Лучше скажи… те пулеметы старые с периметра, их куда дели? Их ведь не выбрасывали, не уничтожали…
— А ведь точняк же… — вскинулся Сашка, даже забыв про осторожность. — Их по домам разобрали да по чердакам. У нас дома на чердаке кое-что есть, забрать бы и…
— И! — передразнил Мишка. — Вот тебе и «и». У меня дома тоже есть, да забрать суметь надо. Как ты заберешь? Незаметно ведь надо, иначе кранты. Я как началось — почти телешом на двор выскочил, едва штаны успел напялить и ружье схватил. По любому до ночи ждать надо.
— До ночи? А с нашими что, они же на поля поехали?
— А что мы сделаем? Нам самим надо думать, как до ночи заховаться, чтобы не нашли, ты что, охренел, пусти!!
— Хорош уже!
На сей раз в роли миротворца выступил Рашид, он схватил Сашку за руку и дернул назад, не дав ударить Михаила. Несмотря на внешне субтильное сложение, в драке Рашид не уступил бы ни одному из казаков.
— За что?!
— Да за то! Ты наш, а хуже врага говоришь! Ховаться, за околицу… Не буду я ховаться, пусть они ховаются!
— Ты дурак?! Их человек тридцать, не меньше! Нас трое! В лоб пойдем — все поляжем! Умно сделаем — их положим! Понял?!
— У нас два ствола!
— Да на первый же выстрел вся свора сбежится!
Шепот постепенно перерастал в крик, спасало пацанов пока только то, что Михеевский лабаз находился на задах улицы, был заброшен и особо внимания налетчиков не привлекал. Кое-где еще сопротивлялись, стрельба то затихала, то вспыхивала вновь подобно плюющемуся искрами костру — и это для налетчиков было намного важнее, чем обыскивать пустые строения на задах деревни.
— Тогда предлагай! — более миролюбивым тоном сказал Сашка.
— До вечера за околицу выйдем. Вечером вернемся, к домам проберемся задами. Они все равно на каждый дом человека в караул не поставят, а если и поставят — втроем справимся. На чердак проберемся, там много всего заховано, у бати даже ручной пулемет старый есть. А потом и думать будем. Наши тоже просто так не дадутся, даже в поле.
— Лучше здесь заховаться… — предложил Рашид. — Пойдем через периметр, нас видно будет. Там не спрячешься, подстрелят, как шакалов. Здесь надо ховаться, а если кто придет — на крышу.
— Здесь заховаемся. Давайте на крышу потихоньку пару досок вытащим, лежать на железе сил нет… — подытожил Сашка.

Казань
02 июля 1992 года

Статус столицы ислама, пусть даже и русского ислама, имеет много неоспоримых преимуществ. Когда бы ты ни приехал в Казань — ты не найдешь на улице ни одного пьяного, ни одного бомжа, ни одного ругающегося матом человека. Алкоголиков и дебоширов в городе и окрестностях не было вообще — практика публичных порок во дворе мечети после пятничного намаза на глазах у всех правоверных делала свое дело. Удивительно, но в Российской империи исламизированная Казань стала центром финансирования самых передовых инноваций по всей Империи. Все дело было в том, что банки, зарегистрированные в Казани, были единственными банками на всей европейской территории России, работавшими по нормам и принципам исламского финансового права. А исламское финансовое право полностью запрещает брать какой-либо процент с кредита, даже самый минимальный. Но поскольку деньги все равно должны приносить деньги — исламские банки вкладывали деньги либо в обмен на товар (например, в строительство в обмен на готовые квартиры), либо в обмен на долю в прибылях бизнеса. А такая схема — идеальна для финансирования венчурных проектов и поддержки нового бизнеса вообще. Поэтому казанские банки работали не только с мусульманами и даже не столько с мусульманами, а по своим финансовым возможностям они уверенно соперничали с петербургскими и московскими финансовыми учреждениями.
Но есть в статусе крупного мусульманского города и свои минусы. Один из них — это то, что в нем довольно легко вывести людей на улицы. Любой, кто жил и видел, знает — люди выходят на улицы почти мгновенно, для того чтобы собрать толпу, порой нужен час, не больше. Был бы только повод. А повод сейчас был. И серьезный…
Ни один из начиненных взрывчаткой грузовиков не достиг своей цели. Первый, самый большой по грузоподъемности грузовик был перехвачен на Романовском мосту на западном въезде в Казань. Благодаря случайности полиция сумела вычислить адскую машину в потоке и попыталась провести специальную операцию по ее обезвреживанию. Но тут сыграло роль то, что полной уверенности в том, что перед ними машина-бомба, у полицейских не было, и при проведении специальной операции они допустили ошибку, попытались просто захватить машину и водителя. Здесь нужно было вывести на позицию снайпера, ликвидировать водителя-шахида, а потом попытаться разминировать машину. Но сделано этого не было, и результат был ужасающий — почти четыре тонны взрывчатки оставили на дороге огромную, больше десяти метров глубиной воронку. Погибли два десятка полицейских и жандармов и больше ста гражданских, вся вина которых заключалась в том, что они оказались не в том месте и не в то время. К счастью, взрыв произошел, когда адская машина уже съехала с моста, и сам мост хотя и был поврежден, но устоял. Если бы рухнул Романовский мост — потери были бы намного больше и материальные и людские.
В течение следующего часа прогремели еще девять взрывов. Одна из инициирующих схем во всех взрывных устройствах автоматически отслеживала положение других взрывных устройств, и как только одно из них взрывалось — таймеры всех остальных это отслеживали и начинали работать в ускоренном режиме. Только в одном случае полиции удалось обезвредить смертника и понять, что именно находится в машине — но это все равно не спасло от взрыва. В остальных восьми случаях машины просто взорвались на улицах, без команды шахидов. Количество человеческих жертв не удавалось точно подсчитать до сих пор, но счет уже перевалил за полторы тысячи человек.
Особенно страшным взрыв был на Московском проспекте — одном из основных проспектов Казани. Взрыв прогремел как раз в тот момент, когда машина поравнялась со зданием медресе, а рядом с ним всегда много народа, и что самое страшное — много детей. Больницы города были переполнены.
На самом деле, по расчетам организаторов акции, взрывы были только прологом к тому, что должно было произойти впоследствии. Неважно, где бы взорвались эти машины смерти, главное — среди людей и как можно больше человеческих жертв. Почти сразу же после взрывов началась истерическая интернет-волна. Организованная неизвестно кем, свое страшное дело она сделала. На всех местных сайтах и форумах неизвестные люди начали обвинять власти в том, что они ничего не смогли сделать для предотвращения терактов и, более того, сами являлись косвенными их виновниками. Появились свидетели, утверждавшие, что на Романовском мосту полиция открыла шквальный огонь по подозрительному грузовику и только после этого он взорвался. Публиковались и другие версии произошедшего, одна нелепее другой. В то же время власти, привычно ожидая результатов следствия и не делая никаких содержательных и внятных заявлений о причинах и обстоятельствах произошедшего, сбить эту волну не смогли.
Уже в тринадцать ноль-ноль по местному времени в город начали входить войска. Как раз в этот момент на перевалочной станции стратегической железной дороги оказалась жандармская ДОН-4, направлявшаяся в район Бейрута и ожидавшая отправления на одном из путей станции. Местный генерал-губернатор, дезориентированный и находящийся в шоке от произошедшего, связался с Москвой, и ДОН-4 получила приказ войти в город для усиления местных сил охраны порядка и недопущения массовых бесчинств.
Почти сразу же в Интернете начала гулять новая версия произошедшего. Присутствие в городе одной из самых боеспособных частей жандармерии и очень кстати произошедшие взрывы дали возможность самозваным аналитикам рассуждать о том, что, возможно, взрывы спровоцированы самими властями, чтобы ввести в город войска и организовать бессудные расправы над теми, кто исповедует «не тот» ислам. Версия была неправдоподобной и дикой, во многом противоречащей уже известным фактам и даже предыдущим заявлениям нагнетателей истерии — но чем более дикой является ложь, тем больше находится желающих в эту ложь поверить. Появились призывы к массовым беспорядкам, к «актам гражданского неповиновения». В семнадцать ноль-ноль по местному времени генерал-губернатор отдал приказ отключить все виды связи и Интернет в городе и окрестностях. Но было уже поздно — лошадь понесла…
Согласно нормам ислама, погибшие должны быть похоронены до захода солнца. Это противоречило необходимости проведения тщательного расследования случившегося, но власти решили не накалять и без того До предела накаленную обстановку и выдали родственникам тела погибших. В знак солидарности и скорби, всемирный конкурс чтецов Корана был прерван, а приехавшее на него исламское духовенство присоединилось к траурным и похоронным мероприятиям. На похоронах в толпе сразу появились люди, призывавшие «идти в центр города и спросить с властей за произошедшее». Потом по свидетельствам очевидцев удалось установить, что в некоторых местах города с машин бесплатно раздавали спиртное. И многие, особенно среди молодежи, уже «подогретые» распространявшимися через Интернет слухами и выпитым спиртным, — решили пойти…

Дом генерал-губернатора и основные правительственные здания были расположены на взгорке, к ним вело длинное и довольно широкое шоссе через реку Казанку и дальше. Сначала проезжаешь мост через Казанку, потом — площадь с несколькими отелями и бизнесцентрами, и сразу за этой площадью дорога резко уходит вверх, ведя к правительственным зданиям. Там, где дорога начинает подниматься вверх — своего рода бутылочное горло, дорога как бы идет между двух довольно высоких холмов. Это и есть основной путь в правительственный квартал — сейчас он был перекрыт. Впереди тонкой человеческой цепочкой дорогу перекрывали две цепи местной полиции, экипированные для разгона массовых беспорядков и вооруженные только большими, тяжелыми стальными щитами, дубинками и крупнокалиберными травматическими пистолетами. Чуть дальше стояла спецмашина «Лавина» — перекрашенный в мрачно-серный цвет и защищенный со всех сторон толстыми решетками аэродромный пожарный автомобиль, готовый в любой момент обрушить из двух стволов на толпу водопады холодной воды. Помимо огромного бака с холодной водой был и бак поменьше — там находилась специальная жидкость для разгона массовых беспорядков, имевшая сильный запах мочи и оставлявшая на одежде практически не отстирывающиеся пятна. Еще дальше, на крышах домов, засели бойцы ДОН-4, представлявшие собой последнюю линию обороны квартала. У них, помимо автоматического оружия, были и помповые карабины, стреляющие пластмассовой дробью. Но все понимали, что если озверевшая толпа прорвет заграждение и не поможет «Лавина» — придется применять огнестрельное оружие. Еще дальше по улице мрачными пятнисто-серыми глыбами угрюмо стояли внедорожники с пулеметами и гранатометами на турелях и бронетранспортеры. В воздухе пятнисто-серыми осами висели несколько полицейских вертолетов «Воробей» со стрелками на пассажирских местах. Воздух был наэлектризован как перед грозой, занимавшие оборону люди с тревогой всматривались в даль опустевшей улицы, ожидая худшего.
Толпа приближалась. Передний край ее еще только вступил на мост через Казанку — но гневные выкрики через мегафон уже доносились до передних рядов полицейских, разбивались об матовую сталь щитов, отражались от стен домов, уносились в прозрачное казанское небо. Толпа накатывала на цепочку полицейских подобно селю — этакий серый вал, накатывающий со стороны реки. В передних рядах была молодежь, у многих в руках — палки и камни.

Бейрут
Ночь на 01 июля 1992 года

Шабаш… 
Исклеванные пулями, закопченные стены. Мертво щерящиеся выгоревшими, еще курящимися дымком, черными прогалами окон дома. Изрешеченные в дуршлаг пулями, брошенные где придется, автомобили. Чадный дым от горящих покрышек и мусорных контейнеров — в аромат удушливой вони горящей резины и нечистот частенько вплетается тошнотворный запах подгорелого мяса. Завалы на улицах — наскоро выстроенные из конторской и торговой мебели, скамеек, брошенных автомобилей баррикады. Лавки — часть лавок отгораживалась от разом взбесившегося мира толстыми стальными прутьями решеток, часть — уже горела, пыхала чадным адом, часть — была разграблена, около таких стояли машины и крысами шныряли мародеры. Истерический разноголосый вой сигналок машин там, где они не сожжены, тарахтение автоматов, хлесткие, похожие на щелканье пастушьего кнута одиночные выстрелы снайперских винтовок. Кое-где — грозное, размеренное взрыкивание крупнокалиберных пулеметов… 
Трупы… Больше всего почему-то запомнились трупы собак — террористы в первую очередь отстреливали их, отстреливали нещадно. Боялись. Укушенный собакой гарантированно не попадает в рай, а так обидно, если заслужил право на место по правую руку от Аллаха жестоким джихадом против неверных — и потерял право на это место из-за какой-то беспородной шавки. Поэтому и отстреливали. 
Трупы людей. Трупы везде — видно только тех, кого смерть застала на улице или на баррикаде, что творится в квартирах — страшно и думать. Наверное, про них лучше не говорить, не запоминать проплывающие за окном автомобиля инфернальные виды, но глаза помимо воли открываются, и адские картинки намертво отпечатываются в памяти. Там они будут всегда. 
Больше всего запомнился тот большой белый микроавтобус — дорогой, с тонированными стеклами, рекламирующийся как «идеальная машина для большой, многодетной, счастливой семьи». Водителю этой машины оставалось проехать до спасительного поворота всего несколько метров — как слева, почти в упор вон с той баррикады в переулке по машине ударил пулемет. И сейчас этот микроавтобус, избитый пулями и на спущенных шинах стоял, перекрывая две полосы движения у поворота, а пробоины в бортах медленно сочились черной, похожей на деготь жидкостью… 
Пламя — старый город погибал, медленно и мучительно погибал в отблесках бушующего то тут, то там пламени. Бесы вырвались из ада, бесы принесли с собой огонь. Слишком долго бесам не давали жизни, слишком долго стояли стражи у адских врат — но теперь врата отомкнуты и бесы на свободе. Нет такого кошмара, который не может произойти здесь и сейчас, в этом страшно умирающем городе. 
Что бы ни произошло, как бы ни закончился мятеж — такими, как прежде, мы уже не станем никогда. Это — то, что происходит здесь и сейчас, — будет стоять перед нами до самой смерти… 
Неприятности начались, когда мы уже почти доехали, до цели оставалось меньше километра. Мы вовремя их увидели и уже начали поворачивать в боковой переулок, когда это произошло. Несколько боевиков, одиннадцать человек — целый джамаат, — стояли у перекрывшего улицу большегрузного трейлера и слушали двенадцатого — по виду амира. Тот же, встав на подножку кабины грузовика, что-то вещал, эмоционально размахивая свободной рукой. У всех боевиков — автоматы, у одного за спиной — гранатомет РПГ с уже вставленной в него длинной рубчатой городошной битой осколочной гранаты. С другой стороны трейлера стреляли — стреляли хладнокровно и расчетливо, одиночными выстрелами в несколько автоматов — но боевики на это не обращали ни малейшего внимания, их от пуль прикрывал огромный полуприцеп фуры.
До них было метров двадцать, мы уже поворачивали в переулок, когда это случилось. Эмир, казалось, сознанием паривший в неведомых высях, вдруг обратил свой взор на сворачивающий в двадцати метрах от него в переулок черный седан «Даймлер» и что-то гортанно крикнул, указывая рукой на нас. Боевики обернулись — синхронно, как на параде — в нашу сторону, наткнувшись взглядами на торчащий из окна ствол.
Тут нам повезло. Мы сворачивали налево, и все боевики как раз оказались на моей стороне. И более того — к стрельбе я уже был готов, а они — нет. Это и оказалось решающим… 
Хорошая все-таки эта штука — «МАСАДА», новая штурмовая винтовка армии САСШ, не то, что многократно проклятый и самими американцами «М4». Отдача почти как у «М4» и слабее нашего «Калашникова», и не поперхнулся — целый магазин одной очередью высадив. «М4» скорее всего отказал бы.
Прежде чем разгоряченные проповедью эмира боевики сообразят, что делать, я упер откинутый приклад автомата в бицепс, второй рукой зажал цевье автомата в оконном проеме автомобиля и нажал на спуск. Целился я, как и учили нас целиться в этом случае в морском корпусе, — по центру, примерно в живот. Автомат при стрельбе длинными очередями подбрасывает вверх, поэтому, если пули пойдут выше — там грудь, горло, голова — все убойные места. Если занизишь — попадешь по ногам. Не бог весть что, но преследовать тебя противник не сможет, а на это и рассчитано. Так стрелять — очередями на весь магазин — можно лишь в чрезвычайной ситуации, если отрываешься от преследования. Во всех других случаях стрелять надо одиночными или короткими очередями, «двойками», тщательно при этом целясь.
Длинная очередь успела свалить восемь, а то и девять боевиков сразу, они стояли плотной группой и так и попадали под градом пуль — один на другого, не успев ничего предпринять, не успев даже выстрелить. Пуля попала и в амира — краем глаза увидел, как он оседает, цепляясь за кабину грузовика. Оставшиеся в живых боевики попадали на землю, открыли огонь по уже вошедшей в поворот машине.
Учили этих тварей изрядно, не знаю кто — но научили. Те, кто остался в живых, упав, открыли огонь не по салону машины, не попытались прострелить бензобак — они хлестанули очередями по самой доступной в их позиции цели — по колесам. Обездвижить машину — а потом разбираться с теми, кто в ней. И это у них получилось, я понял это по тому, что машину внезапно и резко бросило влево, она шкрябнулась о стену дома, с трудом выправилась…
— Колесо пробили!
— Вижу! Жми!
Глянул вперед — не проехать, тем более на трех колесах. Весь переулок каким-то дерьмом завален.
— Двадцать метров вперед и стоп!
Пока ротмистр, судорожно компенсируя рулем рысканье машины, тащил ее вперед, я перезарядил автомат, магазин бросил на пол. Еще два полных — всего девяносто патронов. Негусто — но есть еще пистолет и при оказии можно разжиться трофеем. Чего-чего — а этого-то добра сейчас в городе хватает.
— Стоп!
Не дожидаясь остановки машины, пинком распахнул дверь, выскочил на ходу, разворачиваясь и приходя на колено. И вовремя — в переулок выскочил боевик. Невысокий, худой, с мальчишеской фигурой. Скорее всего, это и был мальчишка — одурманенный проповедями экстремистов, он сам просился на джихад, и взрослые взяли его. Доверили автомат — наверное, первое в его жизни взрослое, настоящее оружие. А теперь те же самые взрослые — те, кто к этому моменту оставался в живых, — отправили его первым в переулок. Под пули.
В другом случае, при других обстоятельствах убить этого пацана было бы грехом. Но не сейчас — сейчас четырнадцатилетний экстремист с автоматом не менее опасен, чем сорокалетний. Он выбежал в переулок, держа перед собой автомат и совершенно не прячась — его не учили, как поступать в этих случаях. Он был легкой целью — а мне нужно было несколько секунд, чтобы оторваться от преследователей. И я выстрелил в него: увидев целящегося в него с колена человека, он затормозил, вскидывая автомат и прицеливаясь в меня — но выстрелить не успел. Красная точка в прицеле моего автомата замерла на его груди — и я выстрелил одиночным. Пацан упал лицом вперед, где стоял, прямо на свой автомат, для которого он был слишком мал и с которым он жалко смотрелся…
Черт бы все побрал… 
Вскочив, я бросился к двери — это был черный ход одного из домов, по питерской моде все дорогие дома делали с черными ходами. С размаху саданул ногой по деревянной двери, обернулся и выстрелил в ту сторону, где лежал убитый мной пацан, еще раз, осадив оставшихся в живых боевиков и подарив себе еще несколько секунд. С ходу проскочил внутрь.
— За мной!
Спасительная теснота подъезда. Узкие лестничные пролеты, прихотливые кованые перила. Выбитые стекла, через которые несет гарью. Мертвый дом в мертвом городе.
— Держи дверь!
— Есть!
Учится понемногу. Хотя тут научишься — тот, кто  не учится, уже на улице, изрешеченный пулями лежит. Война учит быстро. И жестоко. 
Площадка между первым и вторым этажом. На такие вот площадки обычно из дома изгоняли курильщиков.
Вот, точно — на перилах висит небольшая, заполненная окурками пепельница. На втором этаже три глухие двери выходят на небольшую площадку, одна из них выбита. В квартире никого нет — иначе бы уже выскочили на шум.
Выглянул во дворик с площадки между первым и вторым этажами, окинул его взглядом, пытаясь определить, нет ли опасности. Темень — хоть глаз выколи, освещения больше нет нигде, на улицах подсветка есть хотя бы от костров, пожаров и трассирующих пуль, а тут вообще ничего. Небольшой тихий уютный внутренний дворик, скамейки, несколько припаркованных машин. Припаркованные машины — это хорошо, да ведь времени возиться с тем, чтобы завести, — нету. Дорога каждая секунда. Самое главное — почти невидимые в темноте выходы из дворика, целых два. Это еще несколько секунд форы для нас, пока преследователи будут думать, в какой из них мы проскочили, мы уже…
Первая оконная рама с застрявшими в ней острыми осколками стекла вылетела со второго пинка, вторая — с первого…
— Пошли! За мной!
Прыгаю в темный колодец двора, остро, каждой клеткой тела чувствуя свою уязвимость в этот момент. Если в одном из окон сидит автоматчик — он не мог не обратить внимания на вылетающие во дворик остатки оконных рам. Сейчас любой оконный проем может заговорить огнем — охнуть не успеешь.
Тихо. Наверное, лимит неприятностей на этот час исчерпан.
— За мной! Тихо! Маску надень!
Мы — всего лишь боевики, у нас такое же оружие, такое же одеяние, такие же маски на лицах. Мы — одни из вас, мы свои. 
Одним броском через двор добегаем до крайнего от стены выхода — просто черного проема в стене. Надеваем маски, сбавляем шаг. Господи, кто сделал эту дурацкую, из какого-то дешевого синтетического материала маску? Кожу лица просто жжет, отвлекаешься от всего. Явно в Индии сделана; САСШ и Великобритания превратили Индию в дешевый сборочный цех для продукции, возводя фабрики и заводы с потогонной системой труда и платя работникам сущий мизер. Их дешевые и погано, даже хуже, чем в Китае, сделанные товары можно было встретить на любом прилавке в САСШ или Великобритании. В нашей стране их не закупали, предпочитали Китай, там хоть японские управляющие за качеством худо-бедно следят и себя не позорят. Так эти твари нам свое барахло теперь вот в таком виде завезли. Нет, это просто невозможно. Снять бы эту гадость — да нельзя…
Когда идешь по разгромленной улице мятежного города — это воспринимается намного острее. Это как будто ты вошел в бассейн, а там кроме тебя еще парочка акул. И вот ты плывешь и думаешь про себя: интересно, а вон та акула, она когда завтракала? А если тот, кто все это устроил, решит поразвлечься и выльет в воду ведро кровавых ошметков с бойни? Просто так, потому что скучно стало. 
Улица — не знаю даже названия, одна из улиц, не большая и не маленькая, средняя. Вон там, у еще не сгоревших лавок орудуют мародеры. Вон там, на повороте, стоит какой-то грузовик с выбитыми стеклами кабины, и с него что-то раздают — понятно что, оружие. Вон навстречу нам идет группа боевиков — небрежно заброшенные на плечо ремни автоматов, у одного в руках какой-то сверток, еще у одного — почему-то в руках сабля. Глаза в прорези масок — как дульные срезы стволов, они беспощадны и бездонны, как будто сам сатана взирает на нас. Но мы — свои, мы — одни из них.
Стреляют слева — там стадион и здание министерства. Полномасштабную разведку вокруг него я не проводил, местность не изучал, но знаю. Дорога, стадион, и прямо к нему примыкает здание министерства. Если наши заняли стадион — это хорошо. Там можно держать оборону, причем очень долго. Стадион от домов, которые могут послужить прибежищем для снайперов и гранатометчиков, отделяет около четырехсот метров — потому что около стадиона расположены стоянки для автомобилей. Достаточно для того, чтобы держать террористов на расстоянии. Если же стадион в руках боевиков, то все — с него можно даже гранату до окон министерства добросить. Судя по тому, что стрельба вовсю идет, стадион все-таки наш.
Надо пробираться туда. Скверно то, что нет ножа, он бы сейчас пригодился как бесшумное оружие. О глушителе и не говорю.
Ни слова не говоря, сворачиваю в проулок. До позиций боевиков лучше вообще добираться дворами и проулками, осторожно и будучи постоянно наготове. Пуля — она, знаете ли, дура…
Сворачиваю в подъезд ближайшего дома — в первый. Обычно в первом или последнем подъезде делают люк на крышу. Осмотреться надо, может, даже удастся по крышам пройти.
Дверь в подъезд — стальная, надежная — конечно же, выбита. Первый этаж. Второй…
Видимо, все-таки какие-то опознавательные знаки у боевиков есть, а может, американский автомат привлек их внимание. На площадке между третьим и четвертым этажом стояли трое, один из них курил, а двое просто стояли. Та же одежда, что и у нас, лица замотаны клетчатыми арабскими платками. И один из них, увидев меня, видимо, сильно удивился — не испугался, а именно удивился. И задал вопрос…
— What's happened?
— Nothing special, I'm…
Дистанция для удара была уже достаточной, и я, не договорив, ударил — коленом в пах, со всей силы, всем телом подаваясь вперед. Запрещенный в спорте прием, за него сразу дисквалификация, но на войне запрещенных приемов и неспортивного поведения не бывает, так нас наставлял инструктор по РБ. Делайте все, чтобы победить.
Под моим коленом что-то лопнуло, британец даже не завизжал, заскулил на высокой, пронзительной ноте. Продолжая движение и пользуясь элементом внезапности, я выбросил левую руку с растопыренными пальцами в глаза повернувшемуся ко мне второму. Мизинец ткнулся во что-то горячее, мокрое, поддающееся под пальцами — и дикий вой ударил по ушам.
Двое…
Третий успел — понимая, что не успеет ни с автоматом, ни с пистолетом, он выбросил вперед руку с мгновенно выхваченным клинком, ударил широким, маховым движением. Но расстояние между нами уже было слишком маленьким, первым же шагом я сократил его до критического и подставил под удар предплечье — ставить блок было некогда. Третьего же я ударил со всей силы в горло, сжатым до боли в пальцах кулаком, целясь в адамово яблоко. Снова попал — захрипев, британец начал оседать по стене, выпучив глаза. Сломана гортань, скорее всего и трахея повреждена — с этим не живут, умрет от удушья через минуту.
Развернулся — один из британцев согнулся в болевом шоке, схватившись руками за лицо, между пальцев сочилось что-то черное. Ножа, чтобы добить, у меня не было, поэтому я просто подбил под колени, свалив на землю. Примерился, наклонился, взял голову в захват — и со всей силы крутанул ее, как большой, тяжелый штурвал парусного корабля. Что-то хрустнуло, британец обмяк. Спустился на пару ступенек вниз, так же добил и третьего…
Б-р-р-р-у-у-а-а-а-а-а-а-а-а…
Ротмистра вывернуло там же, где он стоял, — на площадке третьего этажа, он согнулся, выхаркивая из желудка свой не переваренный до конца обед. Он даже не смог прикрыть меня, он не добил третьего — хотя тот свалился почти что к его ногам. Он просто в ужасе смотрел на то, что происходило, — и не выдержал.
А все-таки удачно сделал. Шесть секунд — и трое мертвы, голыми руками, без ножа, без удавки…
Не обращая внимания на избавляющегося от съеденного ранее Голощекова, я принялся обыскивать тех, кого убил. Конечно, еще надо было ножевым заняться, но там — пустяк, царапина. Трофеи — просто прекрасные трофеи. У двоих — те же самые «MASADA», только у одного еще и с цевьем под наш стандарт и подствольным гранатометом «ГП-30» нашего образца. И гранаты тоже имеются — шесть штук, еще четыре пустых подсумка на разгрузке. Да и сама разгрузка — тоже трофей ценный. В ней — восемь обойм к автомату, еще один пистолет, тоже «кольт», нож, рация. Бронежилет опять-таки имеется. Великолепно.
У второго — германская полуавтоматическая винтовка «эрма» калибра 7,92 с двадцатидюймовым стволом, с ПБС и приличной германской же оптикой. И ночник имеется к этой винтовке, вон в отдельном кармашке разгрузки лежит. Тоже гранаты, нож, пистолет, бронежилет легкий и удобный. Пистолет мне уже лишний, и так два, а вот обоймы заберем, они лишние никак не будут.
Ну? Что я говорил? Разживемся трофеями — вот и разжились! Теперь бы еще напарником нормальным где разжиться — да видать, не судьба.
Закончив обшаривать трупы, повесил автомат с подствольником на спину, застегнул застежки моей новой разгрузки. Спустился на пролет вниз, к избавившемуся от своего обеда ротмистру. Его лицо мертвенно-бледным пятном выделялось в темноте парадного…
— Все просек?
— Да… Так точно…
— Не слышу!
— Так точно, — более уверенно и твердо ответил он.
— Или мы, или они, третьего не дано! Не поймешь это — до утра не доживешь.
Я протянул ему набитую магазинами разгрузку, снятую с одного из трупов, еще один автомат, бронежилет…
— Надевай это! Второй автомат себе за спину повесишь, на всякий случай. И помоги — надо тут убраться.

То, что произошло дальше, рассказывать даже не хочется. Но надо. А то есть люди, которые считают, что мы, русские, — дикари. А британцы — вот те настоящие джентльмены и в жизни не совершат дурного поступка. Так слушайте же… 
Эти трое вышли из квартиры на четвертом этаже — дверь в квартиру была выбита. Туда я и решил перетаскать трупы — просто чтобы не валялись на лестнице, чтобы на них не сразу наткнулись. Подхватив первого — я за руки, ротмистр за ноги, — мы потащили его наверх. На площадке четвертого этажа я опустил его на бетон площадки, достал пистолет — все-таки в незачищенную квартиру спиной вперед и с обеими занятыми руками лучше не заходить. Прислушался — ничего. Держа пистолет наготове, я шагнул в темную просторную прихожую. Прихожая как прихожая — какие-то шкафчики для одежды, картина на стене, пахнет то ли духами, то ли очень хорошим и дорогим освежителем воздуха. Кухня, уборная — никого. Гостиная…
На сей раз чуть не стошнило меня. Они и лежали рядом — на ковре. Две девчонки, лет пятнадцати-шестнадцати, близняшки, освещенные лишь слабыми отблесками близкого пожара, пробивающимися в гостиную из окон. Видно было плохо, но и того, что было видно, мне было достаточно. Более чем достаточно…
Я вышел из квартиры, глубоко вздохнул. Если раньше и были какие сомнения — то теперь их не было. Этих — надо давить как тараканов, а потом и к ним на родину наведаться. С ответным, так сказать, визитом… Видимо, стресс решили так снять твари, подвернулась возможность — и…
— Что?
— Давай на пятый перетаскаем и бросим там. Не ходи туда.

Ночь уже вступила в свои права, широко и властно захватив весь небосвод. Через несколько часов новый день ринется в бой и, конечно же, победит. Так было испокон веков, так сменялись день за днем, и день всегда выходил победителем над ночью. Наверное, и начало нового дня надо отсчитывать не от двенадцати часов, а от восхода солнца. Ну а пока — над городом безраздельно царствовала ночь…
Любой крупный город светится в ночи, сверкает причудливыми переливами света подобно дорогому бриллианту в руках опытного ювелира. Не был исключением и сегодняшний Бейрут. Но светился он не разноцветьем реклам и автомобильных фар, не молочно-матовыми шарами фонарей над бульварами. Сегодня Бейрут светился в ночи болезненным заревом пожаров, распарывающими ночь строчками трассеров, огненными вспышками разрывов…
На крышу вела узкая, сваренная из арматуры лестница, вход на чердак преграждал закрытый на замок люк. Замок я снес легко — одним выстрелом из винтовки с глушителем почти в упор — только брызги стальные брызнули. Похлопав на всякий случай по кобуре с пистолетом — здесь ли, я осторожно вылез на темный просторный чердак, огляделся. Нет никого — даже голубей, которых разводили в Бейруте на таких вот чердачных голубятнях в немалых количествах. Островок спокойствия в море безумия…
Еще один люк — на сей раз ведущий на пожарную лестницу, закрепленную на торце дома. Осторожно высунулся, огляделся по сторонам. Надо идти — спуститься во двор, вон там обойти дом и дальше к стадиону, там немного еще, метров пятьсот, пройти, и все. Если в доме и есть боевики — все их внимание обращено на стадион, в другую от нас сторону. Но все равно, подстраховаться надо…
Достал ночной прицел, закрепил на цевье — он был быстросъемным и крепился на цевье винтовки впереди обычной оптики. Прицелился — работает, но интересно, насколько батарейка у него посажена? Запасных батареек я не нашел, а в любой момент «ослепнуть» — не есть хорошо. Будем считать, что пара часов у меня есть — если не жечь прицел постоянно, то на три часа батарейки хватит. А большего мне и не надо.
— Ко мне!
Шумно двигается ротмистр Голощекин, шумно… 
— Боевая задача следующая. Сейчас ты спускаешься по этой вот лестнице вниз, потом занимаешь позицию вон там, у угла стены, и не высовываешься. Прикрываешь меня, когда я буду спускаться. Если начнется стрельба — падай ничком и жди, пока не закончится. Понял?
Помочь он мне все равно не сможет — а снайперская винтовка с ночной оптикой и глушителем в ночном бою громадное, стратегическое преимущество. Если, конечно, у противника нет такой же. Я надеялся, что нет, по крайней мере, нет у рядовых террористов. Видимо, существовало обычное пушечное мясо, существовали люди с более-менее серьезной подготовкой и существовали спецгруппы, скорее всего состоящие из британцев — у них-то и есть и оптика ночная, и много чего еще. Вот такую группу я и грохнул только что. 
— Понял.
— Вперед. И не шуми, спускайся тихо, не привлекай внимания. Готов? — Я отодвинулся от люка, давая проход.
— Да.
— Тогда вперед.
Тихо передвигаться, конечно, ротмистр не мог — автомат зацеплялся за ступеньки, ударялся об них с отчетливым звуком. Я же, отступив чуть в глубь чердака, чтобы не отсвечивать в проеме чердачного окна, караулил с бесшумной винтовкой, готовый ответить пулей на любое перемещение в здании напротив.
Но опасность пришла не оттуда. Откуда-то слева во двор, светя фарами, въехал небольшой грузовик с открытой платформой — такие обычно в фермерских хозяйствах используются. Я его вообще не сразу увидел — только когда от яркого света фар прицел на мгновение залило молочно-белой взвесью. Грузовичок свернул к зданию напротив, прокатился пару десятков метров, пофыркивая от натуги дизелем, и замер.
Ротмистр соскочил внизу с пожарной лестницы — по звуку понял. Но укрыться нормально он уже не успевал. Впрочем, и боевики не должны сразу начать стрелять — они считают, что город уже полностью, за исключением нескольких анклавов, принадлежит им, и снайперского обстрела не ждали… 
Я  немного подвинулся вперед, опустил винтовку цевьем на приступок, целясь в высаживающихся из машины боевиков — и тут вдруг в обычный шумовой фон вплелся далекий рев турбовинтовых авиационных моторов и какой-то тихий, но отчетливый рокот с неба.
Я не знал тогда, что это был «Громовержец», прошедший над городом и направляющийся к аэропорту для подавления сопротивления врага. Тогда этот самолет, возможно, спас от беды и нас… 
Боевики засуетились сразу, — видимо, звук авиационных моторов в небе был им хорошо знаком и от него они не ожидали ничего хорошего. Сначала они задрали головы к небу — я в это время прицелился, — потом засуетились, начали вытаскивать что-то из кузова машины, к ним присоединился выскочивший из кабины водитель.
Все внимание их отныне было уделено тому, что происходит в небе, ни меня, ни Голощекина они не замечали.
Вытащив из кузова машины что-то напоминающее гранатомет, но длиннее, один из боевиков начал возиться с этой трубой, второй стоял рядом. А вот двое отбежали от машины — один влево, второй вправо. Отлично — вот с этих и начнем…
Первый прятался за припаркованной машиной, его голова выделялась светлым свечением на насыщенном, изумрудно-зеленом фоне ночного прицела. Подведя перекрестье прицела к переносице, я задержал дыхание и плавно дожал спуск. Светлый силуэт в прицеле дернулся, начал темнеть и окончательно исчез за машиной. Звук выстрела нельзя было различить и с пяти шагов — какофония близкого уличного боя перекрывала его начисто. Остальные ничего не заметили.
Медленным, плавным движением — чтобы не выдать себя, человеческий глаз замечает, прежде всего, движение, перевел прицел на второго — тот отбежал в другую сторону от машины, зачем-то прикрылся подъездом. Та же выделенная светлым голова в перекрестье прицела, тот же легкий толчок в плечо — боевик, не издав ни звука, ткнулся носом в асфальт. Даже не понял, что с ним произошло, жил — и мгновенно умер.
Теперь сложнее… 
Остальные стояли плотной группой — один из боевиков держал на плече какую-то трубу с откинутой у ее окончания решеткой и водил ею, пытаясь навестись на что-то в небе. Понятно, ПЗРК, хотят сбить самолет. Интересно, смогу сделать всех четверых без шума или нет — хотелось бы…
Первым упал назад тот, что стоял на отшибе, водитель. Второй, от которого водителя отделяло шага два, что-то понял, начал поворачиваться — и тоже умер, голова аж раскололась, брызнула каким-то мутным облаком в перекрестье прицела. Третьим умер тот, что стоял по другую сторону от ракетчика — на этого потребовалось две пули. После первой, попавшей в левую часть груди, он остался стоять, зачем-то склонил голову вниз, будто пытаясь рассмотреть появившуюся в груди дыру, — и я добавил еще одну. После второй террорист упал там, где стоял.
Оставался последний. Ракетчик. Времени на остальных я потратил много, он уже просек, что их обстреливает снайпер, и опустил ракетную установку с плеча. Он не пытался убежать или схватиться за оружие, он просто стоял и ждал свою пулю. Молча и спокойно.
И дождался…

На чердаке я высидел еще пять минут — выжидая, не вылезет ли кто из дома напротив — под пулю. Никого не было — видимо, дом пустой, боевики дальше.
Перед тем как спускаться, прислушался — справа, в стороне моря, едва слышно ухало и громыхало — возможно, началась высадка десанта. Или готовится высадка десанта, зачищается плацдарм. Как бы то ни было, надо быть осторожнее — не хватало еще от своих пулю получить.
Спускаться мне было еще тяжелее, чем ротмистру. Винтовка длинная, тяжелая, прицел ночной громоздкий, и в целом, если снайперскую винтовку ударить — может сбиться прицел. Да еще и лестница узкая, неудобная, мало того — еще и с небольшими перилами, которые непонятно зачем на ней нужны. И снизу на прикрытие серьезное рассчитывать не стоит. Спустился — нервничая и матерясь про себя, спустился — и как только ноги коснулись земли, сразу почувствовал себя лучше. Перекинул винтовку за спину, взял в руки автомат…
— За мной! Тихо!
Перебежал вперед, прикрылся машиной. Выключил прицел — батарейки жечь зря не стоит, расстояния если тут и будут, то не более ста метров, а на таком расстоянии я и навскидку попаду даже с таким перетяжеленным из-за подствольника, неразворотистого автомата. Прислушался — относительно тихо.
Новая перебежка. Грузовичок и трупы у него уже ближе. Спиной прижимаюсь к стоящему во дворе дорогому внедорожнику — и тут барабанные перепонки разрывает истерический вой сирены. Отскакиваю, разворачиваюсь в сторону звука, вскидываю оружие…
Твою мать… 
Черт бы побрал эту проклятую машину, и так нервы на взводе, да еще и эта зараза завыла. Хочу достать пистолет и несколько раз выстрелить по моторному отсеку — может, и заглохнет, — но, подумав, решаю, что не надо. Если кто-то это слушает — то пусть лучше слушает вой сигнализации, а не хлопки пистолетных выстрелов. Сигналки сейчас кругом воют…
Двигаюсь дальше — и замечаю какое-то движение в окне. Реакция срабатывает мгновенно, миг — и я уже у ближайшей машины. Перекатываюсь через капот, занимаю позицию для стрельбы. Черное жерло подствольника, беременное сейчас серебристым цилиндром гранаты, смотрит точно в окно…
— Вы кто?
Чего??? 
Голос меня поразил — а вопрос поразил еще больше. Более глупого вопроса сейчас задать невозможно. Но поскольку спросили на чистейшем, без акцента русском языке, решаю ответить…
— Выбросить оружие из окна, выйти из здания! При неподчинении стреляю!
— Сначала сами покажитесь!
Там что, совсем идиот засел? 
— При неподчинении стреляю на поражение! Выходите!
— Хорошо! Но оружие я не брошу!
Совсем идиот и впрямь… 
— Круглов, давай со своими справа заходи! Коваль слева! Голощекин, прикрой!
Если честно, первых двоих я выдумал — вон как темно, пойди пойми — сколько нас на самом деле? Двое? Пятеро? Десять человек? Рота целая? Пусть враг задумается, пусть понервничает — это полезно, когда враг нервничает. 
Лязгает замок на двери подъезда напротив — солидный там замок, звук работы его механизма досюда доносится. Обычно такие замки здесь на двери не ставят, арабы вообще почему-то сохранностью своего имущества меньше заботятся, чем русские. Аллах дал — Аллах взял, вот как это называется. Хотя есть тут и купчины местные — любому русскому первой гильдии фору дадут. Но это — исключение из правил.
Человек. Обычный, человек, его плохо видно в темноте двора — но одет во что-то светлое — как мишень для стрельбы. Двигается медленно, в поднятой вверх руке что-то длинное, похожее на охотничье ружье.
— Кто вы?
Человек не делал попытки укрыться, вообще не делал никаких резких или подозрительных движений. Да и весь вид его говорил о том, что на боевика он ну никак не тянет. Скорее на потенциальную жертву — вот на нее он похож, что есть, то есть.
— Голощеков, проверь его! Остальным держать окна под контролем!
Ротмистр выходит из-за машины, осторожно приближается к неизвестному. Автомат в руках, но держит он его неправильно — из такого положения, если вскидывать приклад к плечу — потеряешь лишнюю секунду. Секунда в условиях боя — вопрос жизни и смерти, без шуток.
— Вы из полиции?
Вопрос уже не мне, Голощекову.
— Да, из полиции. Ружье опустите.
Похоже, застигла кого-то беда — вот и решил переждать ее дома. А сейчас зачем-то вышел — рискнуть решил.
— Подъезд проверь! Осторожнее.
Голощеков исчезает в подъезде. По-прежнему с автоматом, хотя я бы пистолет достал. С пистолетом в тесноте подъезда намного удобнее.
— Нормально, нет никого!
Решаюсь — все равно вечно за машиной сидеть не будешь. Выскакиваю, перебегаю тротуар, секунда, вторая — и я уже у стены дома.
— Вы кто?
— Козлов я.
— А где Габазов?
— Хватит шутить! — Мужик резко опускает руку с ружьем, добавляя мне в кровь адреналина.
— Э, э! Ротмистр, ружье заберите!
Гражданин пытается сопротивляться — но через пять секунд ружье в руках у ротмистра. Подхожу ближе…
— Вышли-то зачем?
— Я из окна увидел этих… Тут были они, но ушли. А потом падать начали — один, второй, третий. Я так только в синематографе видел. Вот и решил выйти, узнать, что делается. Мне бы оружие какое…
Господи… Вот только оружия этому чувырле и не хватало. Лет тридцать, дорогой светлый летний костюм, загорелое лицо героя из рекламы. Знаете, такие в роли молодых отцов семейств хорошо идут. 
— Оружие-то зачем…
— Нам… мы тут уже не один час сидим. Нам бы из города выбраться.
— Много вас?
— Две семьи.
Понятно… 
— Ротмистр, оружие и в самом деле соберите, зачем оно там валяется… А вы, Козлов, в подъезд отступите, на вас куртка ваша — как фонарь в ночи светится.

Казань
Вечер 01 июля 1992 года

— Демонстрация не разрешена. Расходитесь по домам! Демонстрация не разрешена!
Унылый гнусавый голос местного урядника, многократно усиленный мегафоном, метался между стен, бился во все сокращающемся пространстве между тонкой стальной полоской щитов местной жандармерии и серым, бурлящим валом накатывающей на нее толпы. Голос этот был бессилен остановить разъяренную толпу, она подходила все ближе, неотвратимо и грозно, как бурлящий селевой вал. Это было как два разноименных заряда в электрической лаборатории Казанского политехнического университета — неважно, где положительный и где отрицательный — результат их соприкосновения все равно один.
Вспышка…
Вспышка нового зла, которого и так на сегодня хватало этому древнему, почти с тысячелетней историей городу.
Майор от жандармерии Ковалев, в чьем командовании сейчас оказались части ДОН-4, выдвинувшиеся в город, сидел на самом взгорке, в штабном «Егере». Голова кипела, как передержанный на плите чайник, на язык просились ругательства. Только что майор Ковалев вышел на «Рубин», запрашивая указания. Там ничего ответить внятного не смогли, да и не относилась жандармерия к Министерству обороны. «Звезда» до этого выразилась «более внятно» — не допустить массовых беспорядков в городе, оказывать содействие местным полицейским силам, изымать зачинщиков, изымать оружие, не поддаваться на провокации. В общем, сказали то, что и должны были сказать. А кой черт «не допускать массовых беспорядков в городе», если они уже допущены, вон своими ногами сюда идут, беспорядки! И что с этим делать? Там — пацаны одни, что — стрелять по ним?!
— Господин майор! Господин майор!
Ковалев очнулся от какого-то странного оцепенения, открыл дверь внедорожника. Рядом с ним стояли несколько солдат, под руки держали гражданского. Гражданский был высоким, худым, даже можно сказать, тощим. Молодым — сорока точно нет. Короткая бородка, спадающие с носа очки со стеклами без оправы…
— Что?
— Вот этот… Через ограждение рвался. Потом говорит — к командиру надо, к командиру… Ну мы и привели. Оружия у него нет, господин майор, мы проверили.
— Вы кто? — спросил майор у гражданского.
— Пусть меня отпустят! Это неслыханно, сейчас не война!
— Кто вы? — спокойно и непоколебимо повторил майор.
— Я Айрат Таджутдинов, имам-хатыб… — имам произнес название какой-то мечети, про которую майор ничего не знал.
Майор сделал подчиненным знак отпустить священнослужителя.
— Какое у вас ко мне дело?
— Вы зря вошли в город. Зря… Мы должны это остановить. Сами.
— Сами? — Майор скептически усмехнулся. — Ну так пойдите и остановите. Сами. А я посмотрю на это.
Имам гневно выдохнул, но ничего не сказал. Помолчали несколько секунд.
— Для этого я и здесь. Это… наши дети. Муфтият послал меня как раз для того, чтобы вразумить их. Не стреляйте в них, я должен с ними поговорить.
— Господь с вами, батюшка… — Майор не знал, как правильно обращаться к имаму, поэтому обратился как к православному священнику. — Мы и не хотим в них стрелять. Но посмотрите, что делается! Их не вразумишь словами!
— Пойдемте! — Имам вдруг схватил майора за рукав формы и с неожиданной для его телосложения силой потащил за собой, к линии заграждений. — Нельзя терять время! Пойдемте!
— Клинов! — крикнул майор.
Капитан от жандармерии Клинов моментально оказался рядом.
— Всем повышенное внимание! Возможны провокации.
— Есть!

Через линию стальных щитов они прошли, когда толпа подошла уже метров на двадцать — имам и майор. За линией щитов имам отпустил майора, и направился навстречу толпе. Странное и страшное зрелище — людской вал, сцепленные руки, распяленные в гневном крике рты, длинные палки с насаженными на них заточками. И он — человек, которого эта толпа может смять, растоптать, разорвать в мгновение ока. Но он не боялся — совершенно, он спокойно шел вперед, навстречу разгневанным молодым людям. И майор шел за ним.
И толпа вдруг… — остановилась! Не сразу — те, кто шел впереди, узнали имама и остановились, но остальные его не видели и напирали. Передние сделали шаг. Потом еще шаг. Имам спокойно и бесстрашно ждал.
Имама-хатыба Таджутдинова знали. Хорошо знали. Кто-то боялся, кто-то боготворил. Вся Казань знала его по гневным проповедям — он обличал власть и носителей ее. За жадность. За коррупцию. За глупость. За многое. Доставалось даже генерал-губернатору. Имам был, несмотря на молодость, блестящим полемистом и проповедником, выпускником исламского университета в Медине, он постоянно выступал по местному телевидению, правоверные часто шли к нему за советом. Сейчас он спокойно стоял и ждал — единственная преграда между двумя разноименными полюсами, единственная преграда, не дающая свершиться смертельному разряду.
Из толпы вышел один человек. Потом еще один. Майор напрягся, положил руку на рукоять пистолета — но тут с удивлением понял, что посланцы толпы… боятся! Да, они именно боятся, это было видно и в лицах, и в походке. Они не боятся щитов и резиновых пуль жандармерии, они не боятся стальных глыб БТР на взгорке, они боятся его. Единственного человека, посмевшего преградить им путь, человека, вставшего между ними и ненавистной им властью. Да, они его боятся…
— Это вы… — с удивлением проговорил один из вышедших, невысокий, но крепкий молодой человек лет двадцати, чьи густые брови срослись на переносице. Он был одним из толпы, одет так же, как и все, — но в одежде была вызывающая, бросающаяся в глаза деталь — не зеленая, а черная майка с начертанными белым изречениями из Корана. Исламские экстремисты предпочитали не зеленый — традиционный цвет ислама, — а черный цвет, символизирующий смерть.
— Да, это я, — просто ответил имам. — А кто ты и что ты здесь делаешь?
— Меня зовут Мурад, Айрат-хазрат. Я хочу справедливости, и мы все ее хотим. — Гордо и даже напыщенно заканчивая эту речь, молодой человек внезапно смутился. Это было хорошо видно по его лицу, он вдруг понял, что говорить известному всем правоверным Казани имаму то же самое, что и писать на Интернет-форуме, глупо. Но слово не воробей — и за сказанное надо было отвечать.
— Справедливость? — переспросил имам. — И в чем же, по-твоему, справедливость?
— Мы хотим знать правду! Правду о том, что произошло! И мы идем, чтобы спросить с тех, кто это допустил.
— Правду? — имам скептически усмехнулся. — По-моему, ты уже ее знаешь — для себя. И твои друзья тоже. Тебе не нужна правда. Ты идешь не за правдой — ты идешь за расправой.
— Мы знаем, что произошло, Айрат-хазрат… — упрямо сказал пацан, но имам тут же его перебил.
— Знаешь? Ты был там, где это произошло?
Пацан молчал — но молчание его было красноречивее слов.
— Или, может, кто-то из вас был там и видел, что произошло? — Имам внезапно возвысил голос. — Кто из вас видел, что произошло? Кто из вас может рассказать, что произошло?
Толпа глухо волновалась.
— Никто из вас не может рассказать, что произошло! Никто из вас не был свидетелем! А ведь в Коране сказано про свидетелей! И про лжесвидетелей тоже! Кто из вас знает, что полагается лжесвидетелям по законам шариата?!
Все молчали…
— Вы ведете себя как женщины, — выкрикнул имам. — Недаром Пророк Мохаммед сказал, что свидетельство одного мужчины приравнивается к свидетельствам двух женщин! Вы не знаете, что произошло, но вы идете и говорите, что вы свидетели. Вы…
Майор бросился вперед, прыгнул, пытаясь сбить с ног и имама, и стоящего рядом пацана. Он увидел мимолетный отблеск света — совсем недалеко, на одном из этажей гостиницы «Казань». Это, конечно, мог быть и репортер, желающий заснять «горячий кадр», — но шестым чувством майор понял, что это не репортер, что это снайпер. Понял — и прыгнул, прикрывая оказавшихся на линии огня. И успел. Почти успел…
Толпа глухо охнула, на мгновение подалась назад…
— Клинов — «Казань», средний этаж, снайпер! Вперед! — скороговоркой выкрикнул майор в закрепленную у плеча рацию. — Живьем! Живьем нужен!

В каждом батальоне Российской армии и жандармерии была сформирована так называемая ООГ — отдельная офицерская группа. Это подразделение, в которое входило от четырех до двадцати человек, формировалось для решения таких вот «ювелирных» задач, когда требовался не топор и не нож, но скальпель. Эти группы состояли из младших офицеров и тренировались отдельно — это помимо обычных тренировок, — добиваясь слаженности действий в группе. Задействование ООГ в критических ситуациях, подобных этой, тщательно отрабатывалось.
— Барсов, Тищук, Парубов, за мной! — Капитан Клинов, не оглядываясь, бросился к самому краю линии щитов. Следом за ним рванулись еще три офицера…

Лицо имама было белым как мел, майор машинально приложил два пальца к сонной артерии, почувствовал едва заметный пульс. Все-таки жив…
— Док, ко мне! Здесь тяжелораненый!
Рядом поднимался на ноги Мурад…
— Бей! — истерично крикнул кто-то.
— Стоять!!! Стоя-а-а-ть!!!! — Майор выхватил из кобуры пистолет и, повернувшись лицом к толпе, выстрелил в воздух раз, потом еще раз и еще, — охренели! Стоять!!!
Через линию щитов прорвался один из санитаров батальона, следом бежали еще двое солдат, раскладывая на ходу пластиковые носилки…

Клинов проскочил щитовую линию жандармерии, едва не сбив с ног одного из жандармов, бросился вперед. Толпа в основном занимала проезжую часть, тротуары тут были выше проезжей части, и народа на них было относительно немного. Увернулся от одного удара, Резким тычком свалил на руки своих дружков второго. Получил и сам, но снаряжение смягчало удар — удержался на ногах. Все взаправду, все — как на полигоне, где одному нужно на время пробиться сквозь целую роту, уворачиваясь от ударов палками, с закрепленными на концах мешочками с песком. Все взаправду…
Выскочил, не сбавляя ходу, огляделся — улица тут делилась на две части и была небольшая площадь. Если смотреть на реку Казанку и принимать это за двенадцать часов, то гостиница «Казань» была на десять часов, позиции его роты — на шесть часов, а на семь и восемь часов резко вверх уходили две улицы, разделенные большим, метров двенадцать высотой холмом — эти улицы как будто были выкопаны в теле холма. Прорываться надо было к гостинице — но толпа бурлила везде, и самым простым было — подняться на этот самый холм, там почти никого не было. Вот только снайпер — на холме как раз и станешь целью.
Что-то прошло совсем рядом, что-то очень быстрое — и капитан вдруг понял — пуля. Стоять на месте нельзя, надо двигаться. За спиной послышался болезненный выдох — в кого-то попали…
— Барсов, Тищук, Парубов — доклад! — проговорил капитан уже на бегу.
— За тобой, десять метров!
— За тобой, пять метров!
— За тобой, пять метров!
— Работает снайпер! Не останавливайтесь!
— Я Воздух-два. — Доклад одного из пилотов вертолета вклинился в радиообмен. — Наблюдаю позицию снайпера, жду приказаний.
— Спугните его, — прохрипел капитан, — только спугните, живьем его надо.
— Вас понял.
Над площадью, почти неслышный в гуле винтов, рокотнул пулемет, потом еще раз.
— Я Воздух-два, снайпер сворачивается.
— Наведите нас на него. Займите позицию над гостиницей!
— Вас понял!

— Стоять, сказал! — Майор стоял один против толпы, потрясая пистолетом. — Имам ранен, а вы!!! Его в госпиталь надо!
Зрелище русского жандарма, так яростно защищающего человека чужой ему веры и неудобного власти, кое-кого в толпе отрезвило. Но не всех.
— Его русские убили! — крикнул кто-то.
— Какие на… русские, ему в грудь выстрелили, не в спину, я сам видел! — крикнул Мурад.
Отвлекшись, майор наклонился к санинструктору.
— Что?
— Задето легкое. Я что мог, сделал, господин майор… — Санинструктор прилаживал капельницу. — Надо в больницу его. У нас минут тридцать, не больше.
Майор склонился к плечу.
— Первый на связи! Машину сюда, срочно, я перед первой линией заграждений! Мою машину, живо!
— Вас понял!

Цепляясь за землю руками и ногами, капитан, подобно обезьяне, вскарабкался на крутой холм — и покатился вниз. Так быстрее, нельзя терять ни секунды. У подножия холма на обратной стороне вскочил на ноги, звезданул хуком слева рванувшегося к нему молодчика-погромщика, снова бросился вперед.
— Сбор у центрального входа в гостиницу! Живее! Воздуху — доклад!
— Я Воздух-два, снайпера не наблюдаю, выходы из гостиницы под контролем.
Винты вертолета рубили воздух точно над гостиницей, вертолет висел метрах в тридцати над ней, чтобы держать под контролем не только парадный вход, но и остальные. Все входы на первом этаже были не только заперты, но и закрыты деревянными щитами против погрома.
Первым подбежал старший лейтенант Тищук, затормозил у стены, переводя дыхание и поудобнее перехватывая автомат с откинутым прикладом. Вся форма Тищука была порвана, на правой руке набухала красным царапина…
— Чуть не порвали, гады… — Тищук явно отмахивался прикладом автомата. — Что же они озверели-то так?
— У тебя рука правая, — показал капитан.
— А и бес с ней. Выживу.
— Залепи, — командирским тоном сказал капитан, — пока время есть. Заражения только не хватало. Давай, сам залеплю.
На то, чтобы достать из аптечки кусок широкой клейкой ленты — клей был специальный, бактерицидный, — расширить ножом разрез на форме и закрыть рану пластырем, потребовалось секунд пять. Когда лента легла клейкой частью на рану, старлей страдальчески сморщился…
— Лучше бы до санпункта дотерпеть.
— Помолчи.
Барсов и Парубов уже были здесь, в состоянии не намного лучшем. Пользуясь моментом — народа у самого крыльца гостиницы было немного, — они тоже быстро приводили себя в относительный порядок.
— А это кто еще такой? — нахмурился капитан.
Рядом стоял татарчонок, лет шестнадцати, в объемной зимней, несмотря на лето, куртке, с палкой — но никакой агрессии не проявлял.
— Ты кто?
— Я Рамиль, — коротко ответил татарчонок, — я видел. Из окна стреляли, я видел.
Капитан на секунду задумался. С одной стороны — на хрен он ему тут нужен, этот Рамиль с его палкой. Только гражданского не хватало ему.
— Чего хочешь?
— С вами хочу. Эту мразь поймать.
— Эта мразь стреляет.
— Пускай. Я не из пугливых.
А с другой стороны — вон что делается. Если с ними будет местный пацан — он скажет, если что, как было. Ему — поверят. Им — уже нет.
— Господин капитан, я за вами через холм бежал. Я справлюсь, я сильный. — Татарчонок как будто читал мысли капитана.
— Держись за нами! — принял решение капитан. — Что скажем, выполнять без рассуждений! Начнется стрельба — падай на землю и лежи ничком, пока не закончится!
— Спасибо, господин капитан!
Капитан уже не слушал — он бросился к двери, главному входу в отель, забарабанил со всей силы. Дверь не открывали.
— Открывайте!!! Открывайте, б…ь, е… вашу мать! Стрелять сейчас на… буду, разнесу тут все к…!!!
Трехэтажный мат капитана, как ни странно, возымел действие — сдвинулся в сторону тяжелый, сколоченный из досок щит, к стеклянной двери подошел человек. Штурмовой карабин двенадцатого калибра на его плече совсем не сочетался с красным пиджаком.
— Открывай! Открывай, сказано. Почему не открывал?!
— Вдруг погромщики?
— Так, может, мы и есть погромщики?
— Погромщики по-русски не ругаются. Что надо?
— У тебя снайпер в здании. Открывай! И охрану предупреди!
— Внимание, я Воздух-два! С тыльной стороны отеля в окно выпрыгнул человек. Бежит по направлению к набережной!
— Вас понял, держите его под контролем!
Где-то сзади за спиной на площади застучал автомат, потом еще один…

Жандармы, державшие сомкнутыми щиты, расступились, пропуская камуфлированный вместительный внедорожник. Одна из дверей джипа была открыта, на подножке автомобиля со стороны пассажира держался вооруженный автоматом жандарм. Толпа угрожающе заворчала, но с места не стронулась…
Что-то должно быть еще. Какого хрена стрелял снайпер? Что он этим хотел добиться? 
И тут откуда-то сзади, с самого пригорка, из домов застучал автомат. Длинная, на полрожка очередь. Потом еще одна. Свинцовая плеть хлестнула по толпе, вырывая кровавые капли — и толпа в едином порыве отшатнулась назад. Кто-то валился с ног, обливаясь кровью, те, кто стоял впереди, под пулями, в едином порыве ринулись назад, те же, кто стоял сзади, не отступали…
Слева из переулка резанула еще одна автоматная очередь…
Майор уже лежал на земле, на этот раз он успел сбить на землю и оказавшегося рядом пацана с пистолетом и медика и даже прикрыть своим телом носилки с имамом. Несколько пуль прошли совсем рядом, хлестко ударили по внедорожнику — как молоток по кузову простучал, оставляя аккуратные дырки, пошло трещинами задетое пулями стекло…
— Вижу агрессора!
— Воздух-три, вижу стрелка!
— По агрессорам огонь без команды! Огонь без команды!!!
— Воздух-три, открываю огонь!
Майор нащупал автомат, повернулся на бок, вскинул автомат к плечу. Наверху, на взгорке, уже стреляли — заполошный стук нескольких автоматов перекрывало басовитое стаккато пулемета. Били по одному из домов на взгорке, пули летели градом, откалывая куски штукатурки и кирпича. Но стрелять было уже не в кого.
— Поднимайся! — Майор вскочил на ноги сам, резким толчком помог встать Мураду. — Давай, грузи носилки в машину!
Ошеломленный молодой татарин поднялся на ноги, недоуменно смотря на майора.
— Что вылупился! Помогай!
Майор подхватил носилки с одной стороны, Мурад — с другой. Открыв пятую дверь, затолкали носилки в машину. Санинструктор, которого пули счастливо миновали, тоже забрался в просторный кузов «Егеря».
— Садись и поезжай с ними! До ближайшей больницы! На держи! — порывшись в кармане, майор протянул свое служебное удостоверение. — Покажешь, скажешь, что срочно. Потом вернешь. И еще…
Татарин, который за несколько минут из ярого погромщика, одного из лидеров погромного движения, превратился в санитара, и уже севший в машину, обернулся. Посмотрел в глаза майору, но ничего не сказал. Подданные одного Государя, люди одной страны на пороге гражданской войны. Ковалев просто махнул рукой — все было понятно и без слов…

Отпихивая с дороги попадающихся на пути одиночных погромщиков, капитан пробежал по лестнице, спрыгнул вниз, бросился вперед, огибая массивное здание гостиницы. Удивительно, но Рамиль не только не отстал — он бежал рядом. Остальные члены группы немного отстали — все-таки в беге с капитаном мало кто мог сравниться.
— Ты… спортсмен, что ли? — на бегу спросил капитан.
— Угу… пятиборец… первый разряд…
— В армию… пойдешь…
— Да ну…
— Не «да ну». Придешь — спросишь майора от жандармерии Клинова, скажешь — хочешь в ДОН-4 служить…

— Блокировать квартал! Перекрывайте все входы, никого не выпускать! Он здесь где-то!
— На связи Шестой, север перекрыт!
— Перекрывайте! Не дайте уйти!
— Воздуху наблюдение, докладывать о любом подозрительном объекте в зоне оцепления! Не стрелять, только докладывать!
— Воздух-один, приступил к наблюдению.
Толпа, шатнувшаяся назад, совсем недавно готовая была рассеяться под хлеставшими ее свинцовыми бичами, снова собралась, вирус безумия буквально носился в воздухе, запах крови бил в нос. Раненых и убитых передавали по рукам куда-то дальше, со стороны Казанки уже пронзительно ныли сирены карет «Скорой помощи». Майор и еще несколько человек оказались перед линией щитов — беззащитными перед яростью толпы. Ковалев отчетливо понимал, что надо что-то предпринимать, прямо сейчас, немедленно, еще минута — и будет уже поздно.
— Русские нас убивают! — закричали сразу в нескольких местах, и толпа глухо заволновалась. Провокаторы! Майор покрутил головой, но кто именно кричал, определить он так и не смог. Нужно было сделать что-то, чтобы сбить настрой на кровь, сбить снова поднимающуюся волну. Вот теперь у майора в голове сложился полный рисунок задуманной кем-то провокации. Хитрый рисунок, надо сказать, какая-то гнида сильно постаралась. Сначала взрывы — неважно где, главное, чтобы как можно больше жертв. Потом нанятые подонки-провокаторы поднимают народ против власти. Во время демонстрации тяжело ранен имам — кто знает, откуда именно в него стреляли? Майор был уверен, что уже пошли слухи о том, что вошедшие в город русские жандармы расстреляли авторитетнейшего имама прямо на глазах у верующих. Мало того — еще и со стороны русских жандармов открыли автоматный огонь по демонстрантам. А сейчас — если ничего не предпринять, толпа ринется на штурм правительственного квартала, и будут новые жертвы в огромном количестве. Правда и умелая ложь смешаются воедино, так чтобы нельзя было отличить одно от другого, слухи, передаваемые из уст в уста, будут обрастать все новыми, дикими и немыслимыми подробностями. Завтра поднимется вся Казань, прольется новая кровь — а послезавтра?
Что-то надо делать. Сейчас! Толпа — это зверь, — но его можно и нужно приручать. Надо перехватить инициативу у провокаторов. 
— Стойте! Стойте!!! — Майор закричал изо всех сил, включил всю возможную мощь командного голоса, стрелять в воздух он не решился, опасаясь, что выстрелы взорвут обстановку окончательно, но впечатляло и без этого. — Мне надо двести человек! Двести человек, чтобы поймать убийц имама и тех, кто в вас стрелял! Выходите, если не трусы! Помогите нам! Выходите сюда, ко мне!
На какое-то мгновение майору показалось, что не сработало, что толпа сейчас ринется вперед в самоубийственном порыве, и он первый окажется на пути ее слепой, все сметающей ярости. Но потом… из рядов шагнул один. Потом еще один… и еще.
— Ко мне! — Майор обернулся, приказал первому попавшемуся офицеру. — Принимай командование группой добровольных помощников! Используй их в оцеплении квартала!
За линией щитов грянул сдвоенный пистолетный выстрел, потом застучал автомат и сразу же — еще несколько.
— Быстрее! Веди их за оцепление, надо все перекрыть, чтобы мышь не проскочила! — вызверился на своего подчиненного майор.
— Дураки, вас арестовывать ведут! — крикнули сзади.
Майор резко обернулся:
— Ну? Выходи, кто там тявкает! Не прячься за спинами! Выходи, что трусишь?!

Стрельба началась и за гостиницей. Капитан выскочил в проулок, ведущий на какую-то незнакомую ему пешеходную улицу. Несмотря на происходящие буквально в нескольких десятках метров отсюда драматические события, народ здесь был, меньше, чем обычно, но был…
— Стоять! Стоять, на землю!!!
И британец купился! Клинов не видел его, не знал, кто из тех зевак, кто бежит по направлению к пешеходной улице — а их было человек десять, все они пришли поглазеть на митинг, а сейчас бежали, напутанные стрельбой, — кто из них тот самый.  Но британец дернулся, по-змеиному извернулся, ушел перекатом, выхватывая пистолет. Бросился на землю и капитан, перекатился, доставая пистолет. В ближнем огневом контакте самое главное — двигаться, сбивать противнику прицел, кто замер в стрелковой стойке — тот покойник! Первым выстрелил британец, жахнул еще в падении, две серии по два патрона. Вторая пара предназначалась капитану — брызнул асфальт, болью обожгло руку. Капитан тоже выстрелил — три раза, один за другим. Пошевелил раненой рукой — двигается. Значит, можно дальше воевать. Снова перекатился, прячась за мусорным контейнером, выстрелил еще два раза — уже не прицельно, для острастки.
— Командир, у нас тяжелый трехсотый!
Достал-таки, сволочь… 
Рядом застучал автомат, отсекая короткие, по три выстрела очереди — раз, второй, третий.
— Отставить! Охренели?
Хоть в городе уже шла война — капитан все еще мыслил рамками мирного времени. Поэтому он схватился не за автомат, а за пистолет — стрелять из автомата в городе, в сторону пешеходной улицы, крайне опасно. Одному Богу известно, где может оказаться рикошетирующая пуля.
— Он уходит!
Капитан поднялся на ноги, мельком бросил взгляд назад — так и есть. Старлей Тищук как раз выбежал из-за угла гостиницы и просто не успел оценить ситуацию, не успел отреагировать, промедлил на секунду — и получил две пули.
— Барсов — с раненым! Парубов — за мной!
На улице уже кричали, раздались еще два выстрела — приглушенные стенами, но капитан их слышал так четко, как будто находился рядом. Капитан бросился вперед.
— Воздух, где он?
— Захватил мотоцикл! Движется по направлению к набережной, веду его!
Мотоциклисты долбаные — для них пешеходная зона, не пешеходная — плевать. 
Можно сказать — это ненадолго. Казань — город старый, почти тысяча лет ему. В центре — исторические дома старой постройки, а там — и подвалы, и ходы подземные, и арки и дворики, в которых с воздуха не видно ни хрена. Можно не сомневаться — у профессионала путь отхода продуман до деталей.
Капитан выскочил на улицу — там уже был переполох — бросилась в глаза белая стена какого-то магазинчика, брызги красным на ней — будто художник небрежно бросил мазок на девственно-белый холст. Собирающаяся толпа, кто-то, ничком лежащий у стены. И он, капитан жандармерии с пистолетом, — как раз!
— Капитан! — Рядом утробно взревел мотор — Рамиль! На каком-то монстре — толстые рога хромированного руля, счетверенный глушитель. Новая мотоциклетная мода — так называемый «пауэр-стиль». На чоппер ставится четырехцилиндровый японский мотор мощностью от ста до двухсот лошадей…
— Парубов — возвращайся к раненому! Вызывай подмогу!
Одним движением капитан вспрыгнул в кожаное седло мотоцикла — к счастью, это был не одиночник, вполне полноценный мотоцикл с шикарными кожаными сиденьями.
В следующий момент капитану Клинову показалось, что в спину им ударил идущий на полном ходу тепловоз — с утробным воем мотоцикл рванулся с места, виляя задним колесом.
— Взял где?
Рамиль резко вывернул руль, заворачивая адскую зверюгу в поворот на проспект.
— Где взял, там уже нет! Сигналки у мотаков дохлые совсем — пять секунд, и мотак твой. Ехать куда?

Искендерун
Ночь на 01 июля 1992 года

— Итак, господа офицеры, мнения по сложившейся ситуации. Куришвили?
— Господин майор, нужно атаковать. Немедленно. Снимаем из снайперских винтовок тех, которые находятся на крыше. Затем атакуем — сбрасываем на крышу вертолетный десант и прорываемся в здание.
— Романов?
— Атаковать и немедленно, не дожидаясь подхода антитеррористов. Предлагаю работать из бесшумного оружия — так у нас будет фора по времени. Тех, что на крыше, мы снимем с гарантией. В принципе, я могу скрытно подвести к зданию станции всю мою роту. Если они успеют обосноваться на станции — быстро их не вышибешь.
— Багаутдинов?
— Атаковать, не дожидаясь подхода группы антитеррора. Поддерживаю план Романова.
— Значит, мнение единое… — Мадаев обвел взглядом подчиненных ему офицеров. — Вы понимаете, что это прямое нарушение приказа?
— То-то им видно, из Петербурга, что тут происходит, вах… — за всех ответил Куришвили, — ослы, дэда шеве…
Майор Мадаев отвернулся к вертолету, где находился радист с рацией:
— Связь мне с «Рубином», быстро.
Для того чтобы вызвать оперативного дежурного, потребовалось несколько секунд…
— Рубин, я Барс-первый. Разведку объекта произвел. На крыше основного здания четыре агрессора, у них ПЗРК. Периметр прорван, все объекты охраны уничтожены. Считаю необходимым штурмовать объект, не дожидаясь, пока террористы укрепятся. Прием!
— Барс-первый, я Рубин, подтверждаю запрет штурма! Оставаться на позициях, активных действий не предпринимать до дальнейших распоряжений! Подтвердите, прием!
— Рубин, я Барс-первый — раздраженно подтвердил Мадаев, — запрет на штурм до дальнейших распоряжений.
— Верно, конец связи.
Вертолеты, стоящие тесным рядом на широкой бетонной полосе между горами. Дышащая опасностью тьма. Гробовое молчание… 
— Чтоб их… — первым не сдержался старший лейтенант Романов, — они что, не понимают, что здесь происходит?
— Понимают, — веско сказал Мадаев, — но это приказ. А приказ есть приказ, господа офицеры, вы не хуже меня об этом знаете.
— Дэда шеве! — снова выругался по-грузински Куришвили. — Дэда мухтан траге!
— Ну вот что… — старший лейтенант Романов соскочил с пола вертолета, на котором он сидел, надел заткнутый под погон берет на голову. — Каждый должен принять решение. Здесь и сейчас! Я его принял! Если приказ запрещает мне защитить мою землю — к черту такой приказ. Через двадцать минут я начинаю скрытное выдвижение к станции. Если будет помощь — хорошо, нет — справимся сами. Не первый год служим. Честь имею, господа офицеры!
— Старший лейтенант Романов, остановитесь! — крикнул Мадаев.
Не оборачиваясь и ничего не отвечая, старший лейтенант Николай Александрович Романов исчез по мраке. Все подавленно молчали…
— Ну? — спросил Мадаев, обводя взглядом тех, кто остался рядом с ним. Сгустившуюся тишину можно было резать ножом, даже негромкие разговоры вдруг замолкли.
— Я из тейпа Беной… — наконец сказал Багаутдинов. — А из нашего тейпа никто и никогда труса не праздновал. Никто, нигде и никогда. Ни когда мы воевали против русских, ни когда мы воевали с русскими в одном строю. Если про меня скажут, что, пока мой товарищ воевал, проливал кровь, я стоял и смотрел со стороны, в родное село я не смогу вернуться. Никогда. Как хотите — а я атакую станцию.
— Куришвили?
— Лучше умереть волком, чем жить шакалом. У меня тоже есть род. И в нем тоже не было трусов. Иначе бы меня здесь не было.
— Значит, атакуем… — подвел итог Мадаев, — и пошел Генштаб к той самой матери…

Побережье Крыма, недалеко от Севастополя
Остров Змеиный
Вечер 01 июля 1992 года

Этот кусок земли — плоская скала площадью примерно двадцать гектаров — омываемый со всех сторон Черным морем, издавна называли Змеиным. Неизвестно почему так пошло — на этом кусочке суши не было змей и вообще не было никаких животных — потому что здесь не было никакой пищи для них. До начала пятидесятых годов этот остров не был никому нужен, так и стоял — голой скалой посреди моря. Разве что иногда к нему причаливали дорогие яхты и катера — чтобы устроить пикник посреди моря. Чаще всего это были яхты и катера с румынского берега — остров был расположен так, что до берега Румынского королевства было ближе, чем до русского берега. Тем не менее территориальная принадлежность острова Румынией никогда не оспаривалась.
И только в пятидесятые на этом острове начались работы. Разом завезли технику и рабочих, несколько патрульных катеров перекрыли доступ к этому маленькому островку, и днем и ночью на острове гремели взрывы.
О том, что там строят, никто и никому не говорил — все держалось в секрете. Но в Севастополе, а тем более в Одессе, откуда на остров отправляли грузы, что-либо держать в секрете долгое время было совершенно невозможно.
Остров Змеиный облюбовала для себя диверсионная служба Черноморского флота. Диверсанты-подводники вообще предпочитали базироваться не на суше, а вот на таких вот островках, на некотором расстоянии от побережья. Диверсионная служба Балтийского флота имела основное место базирования в Кронштадте, диверсанты из Тихоокеанского флота облюбовали для себя остров Русский. Ну, а диверсанты-черноморцы решили обосноваться на Змеином, причем обосноваться основательно. С чувством, с толком, с расстановкой.
Большая часть строений базы была под землей, как раз из-за этого и гремели взрывы — строители вгрызались в скальную породу. Нет, конечно, и наверху были строения — казармы, ангары, вертолетные площадки, ВПП для легких самолетов, но большая часть строений — жилых, складов, тренировочной базы — находилась под землей, прикрытая несколькими метрами скального грунта.
Наверху был причал для подводных лодок — их было четыре штуки. В отличие от Балтийского и Тихоокеанского флотов, чьей задачей было оперировать в океанах, черноморцы не имели на вооружении больших носителей боевых пловцов, переделанных из стратегических ракетоносцев «Тайфун». Такие махины просто не нужны были ни в Черном море, ни в Средиземном. У черноморцев на вооружении были четыре малые дизель-электрические подводные лодки класса «Усовершенствованный Кило», серии «Амур-1650». Эти лодки были более чем в два раза меньше атомных ракетоносцев, но имели свои неоспоримые преимущества. Одним из них была скрытность.
Ведь как можно засечь подводную лодку? Прежде всего — по характерным шумам, магнитометр, реагирующий на большие массы металла в воде, уже научились обманывать, а вот с шумами было сложнее. Атомная подводная лодка хоть и имеет почти неограниченный запас хода по топливу, но постоянно шумит, и от шума этого не избавиться. Самый шумный механизм на АПЛ — главные циркуляционные насосы, отвечающие за охладительный контур атомного реактора. Их нельзя отключить, и конструкция их такова, что шум можно приглушить, но избавиться от него полностью нельзя. А вот дизель-электрическая АПЛ, особенно последней модели, использующая малоходовой винт большого диаметра, почти бесшумна, издаваемый ею шум, если она идет на батареях, меньше естественного шумового фона моря. Скрытность для боевых пловцов — приоритет номер один. Кроме того, небольшая и малошумная лодка может подойти к берегу на намного более близкое расстояние, чем огромный «стратег», она может даже в некоторые реки зайти. А насчет вооружения — конечно, такого залпа, как переоборудованный «Тайфун», эта лодка выдать не могла, но огрызнуться могла весьма и весьма серьезно. По два торпедных аппарата — калибра 633 мм и 535 мм, через них можно запускать все типы торпед и даже ракето-торпед. Крылатые ракеты «РК-55» в морской модификации, аналогов «Си Томагавк». Вместо них можно взять запас морских мин для скрытой постановки. Ну и до тридцати двух боевых пловцов на каждой лодке — это немало, это четыре полных экипажа как-никак.
Были здесь и малые, рассчитанные всего на несколько человек подводные носители «мокрого» и «сухого» типа, и даже одиночные носители. Все это богатство было закреплено за группой подводных средств движения — ГПСД.
Но была еще и группа надводных средств движения — ГНСД. И «средства движения» у нее были не менее интересными.
Лодки — похожие на браконьерские и контрабандистские, скоростные, с жестким днищем и надувными бортами, сделанные из резины со слоем кевлара поверх.
Самая маленькая — четырехметровая, на которой даже двигателя не было предусмотрено. Самая большая — длиной двадцать метров, рассчитанная на доставку одновременно трех экипажей со снаряжением, оснащенная собственной радарной системой для обнаружения целей, станцией для приема-передачи данных со спутника и пятью турелями для установки оружия — обычно на нее ставили крупнокалиберный пулемет, два автоматических гранатомета и два обычных, ротных пулемета. На такой лодке устанавливались четыре подвесных двигателя мощностью по двести лошадиных сил каждый, во многих случаях она превосходила по огневой мощи торпедный катер.
Скоростные лодки, сделанные из легкой алюминиевой брони, той самой, из которой делают истребители. Тоже разной длины, до двадцати пяти метров, разной вместимости и разного вооружения. На некоторых в качестве основного вооружения устанавливались германского образца двадцатимиллиметровые автоматические пушки и автоматические минометы. Некоторые обходились пулеметами «КОРД» и автоматическими гранатометами. Такие лодки могли развивать скорость до пятидесяти пяти миль в час.
Два легких ракетных катера, которые были переделаны для нужд боевых пловцов — сняты все ракеты, добавлены два скорострельных «вертолетных» пулемета калибра 12,7, несколько обычных ротных пулеметов, автоматический миномет, ракетный комплекс для поражения боевых пловцов под водой. Мощь огня такого вот катера при действиях против сил, закрепившихся на берегу, — террористов, боевых пловцов противника, сложно было переоценить. В целом такие вот скоростные лодки и катера могли использоваться при скрытых действиях или наоборот — при шумных, молниеносных налетах на побережье и даже на речной системе противника, и сложно было переоценить масштаб бедствий, которые могли причинить противнику эти катера.
Количество диверсантов-подводников, служащих на Змеином, резко пошло вверх в начале восьмидесятых, сейчас оно составляло уже более семисот человек. Обстановка в мире постоянно нагнеталась, не редкостью стали непонятные диверсии в портах, вылазки. Американцы, британцы — все наращивали силу своих диверсионных служб, не отставала и Россия.
Сигнал «Набат» здесь получили вместе со всеми частями русской армии — но эта часть была постоянной готовности, и план действий в кризисной ситуации здесь был свой. Здесь постоянно были дежурные экипажи, как ГПСД, так и ГНСД, постоянно «под парами» находилась техника. Хорошо, что сигнал тревоги прозвучал не в выходные — тогда бы пришлось забирать офицерский состав с берега. А так — все были на месте.
Еще через пару часов поступил приказ — готовиться к выдвижению в район порта Бейрут, в район побережья г. Искендерун, выдвинуться в порты Одесса, Севастополь, Балаклава, Константинополь и взять их под охрану, не допустить проникновения боевых пловцов противника. Также предписывалось выделить несколько экипажей для участия в сбор-походе Черноморского флота. В этом случае боевые пловцы обеспечивали комплекс противодиверсионных мероприятий вместе с силами безопасности морской пехоты. Ведь если, к примеру, на палубу линкора скрытно высадится отряд боевых пловцов противника и захватит корабль — то корабля у нас уже не будет, и смысла во всем его вооружении, ракетном, пушечном, нет никакого. Точно так же смысла в нем не будет, если боевые пловцы подкрадутся к нему под водой и установят мины. Противодиверсионным мероприятиям на флоте уделялось не намного меньше внимания, чем возможному противостоянию с флотами потенциальных противников.
В общем и целом — работы навалилось столько, что на Змеином не должно было остаться никого.
Командовал на Змеином сейчас капитан первого ранга Зубастый. Многие думали, что это его кличка, оставшаяся со времен, когда он сам был боевым пловцом, и он вполне, надо сказать, ее заслуживал — но это была его настоящая фамилия. Виктор Петрович Зубастый, капитан первого ранга, прошу, как говорится, любить и жаловать. Кстати — на Змеином церемонии никогда не уважали, и обращались друг к другу не по уставу — «господин капитан», «господин лейтенант» и не по имени-отчеству, а по кличкам. У каждого боевого пловца, «бопла» если по-простому, была кличка, она присваивалась при поступлении в часть, и только она использовалась в повседневном общении. Доходило до взысканий — иногда боевые пловцы при общении со старшими офицерами штаба флота представлялись не именами, а кличками, за что получали разносы. Единственный, кого иногда здесь звали по фамилии, был командир части, каперанг Зубастый, впрочем, и ему присвоили кличку Зуб. Здесь все клички были простыми, такими, чтобы легко было выкрикнуть в боевой обстановке.
Сейчас капитан Зубастый, вместе с офицерами штаба находившийся на самом нижнем уровне, больше чем в двадцати метрах над поверхностью, стоял в одном из штабных помещений. В помещении было сыровато — сырость тут не выводилась ничем, море как-никак. В помещении был большой, похожий на бильярдный стол, и над ним было несколько ярких светильников, тоже почти как в бильярдных. На столе лежала карта зоны ответственности диверсионной службы Черноморского флота и несколько карт отдельных его участков. Офицеры мрачно разглядывали их, пытаясь правильно распределить свои силы. Такое количество боевых пловцов — вся часть целиком — для выполнения боевых задач потребовалось впервые, распределение сил и средств больше походило на перетягивание одеяла. Натянул на голову — ноги голые, укрыл ноги — голова осталась открытой. Обстановка в штабе больше походила на склоку в пивном баре — но это было правильно. Единоначалие начиналось тогда, когда принимался план и отдавался приказ — до этого любой боец мог высказывать свое мнение. У каждого был свой боевой опыт, и ничей опыт не был лишним. Но как только отдавался приказ — все обсуждения прекращались.
— Все подводники нужны в двух местах — для охраны наших баз и для сопровождения ордера, — мрачно сказал невысокий, наголо выбритый, загорелый до черноты крепыш в форме с погонами капитана третьего ранга, кап-три Широбоков, по прозвищу Лоб, — с портом и с Искендеруном справятся мои.
— А с нападением со скоростных надводных носителей как подводники справятся? — ГПСД командовал капитан второго ранга Друзь, свое звание он получил недавно, но традиционное соперничество между ГПСД и ГНСД обострилось в связи с этим. Каждая группа считала себя круче во всем, и если у одной группы командир — капитан второго ранга — значит, у другой он должен быть, по меньшей мере, первого. Кличка у капитана второго ранга соответствовала его фамилии — Друз…
— А как эти носители в Черное море попадут?
— А как вообще они в Искендерун попали — ты видишь, что там находится, по карте? Если они туда попали — значит, они все что угодно могут сделать. Взял в аренду скоростной катер, погрузил на него полтонны взрывчатки — и пишите письма. Ты в раю, а задница все еще дымится…
— Скорее в аду. Тем не менее от атак с таких вот скоростных катеров должна защитить морская пехота, группа безопасности. Должны же они хоть что-то делать?
— Сам сказал — хоть что-то…
— Стоп! — прервал дискуссию каперанг Зубастый. — Не отсюда исходим. Вопрос номер один — что и как мы сможем быстро перебросить к Искендеруну и Бейруту. Из этого и надо исходить — все остальное мы без вопросов задействуем на обеспечении баз и ордера. Итак — что и как перебрасываем?
— У нас есть шесть вертолетов обеспечения… — сказал Широбоков, — значит, мы сможем на подвеске перебросить шесть больших лодок. Вопрос: куда перебрасываем? Что по Искендеруну — какая там вообще ситуация?
— Информации мало. Туда направлен батальон 66-й ДШД, но пока доклада от них в штаб не поступало. Там вообще непонятно что произошло. На всей территории нет связи, вообще ничего нет. Высаживаться придется, как на вражеский берег.
— То есть батальон 66-й ДШД атакует объект со стороны горного хребта. — Кап-три Широбоков в задумчивости провел карандашом по запаянной в пластик карте района. — Получается, от нас требуется оказать поддержку со стороны моря. В этом случае, достаточно двух лодок и соответственно шесть экипажей. Это сорок восемь человек. Больше не нужно ни при каких обстоятельствах, это даже много, но, учитывая характер объекта, пусть будет с запасом. Остальные, получается, у нас идут до порта Бейрут. Что с топливом?
Капитан взял курвиметр, прочертил на карте несколько дорожек, отмечая возможные маршруты полета вертолетов.
— На пределе, — подытожил он, — даже с запасными баками все равно на пределе. Что там есть в окрестностях?
— Должен быть «Адмирал Колчак». — Зубастый помнил оперативную обстановку наизусть. — Но с ним надо будет выйти на связь. Он в нескольких десятках километров от берега. Примерно вот здесь. С него, я уверен, тоже готовится десант — так что будет комбинированный десант, с воздуха и с воды.
— С воздуха… — скривился Лоб, — вот этого бы не хотелось. Они нам всю скрытность вертолетами запорют. Надо выйти на связь, согласовать действия. Пусть их вертолеты вдали от берега повисят, что ли… Если мы нашумим — то милости просим, все равно уже будет. А если нет — так мы сможем много дел наделать без лишнего шума и пыли. Может, даже сумеем зачистить весь порт или, по крайней мере, организовать нормальный плацдарм для высадки морской пехоты. Кстати, морпехи там когда будут?
— Три дня. Делают все, что могут, но быстрее нельзя. Корабли с Константинополя идут наши, с Севастополя и Одессы, а флагман вообще на одном реакторе идет — там ремонт срочно свернули. А отрываться от флагмана, разрывать ордер тоже нельзя.
— Почему хотя бы один десантный корабль не послать первым, в сопровождении, скажем, эсминца? Хоть двенадцать часов выигрыш.
— Потому что туда же идут британцы, целая эскадра. Там у них два авианосца в эскадре и много еще чего. Посылать десантный корабль без авиационного прикрытия… штаб решил не рисковать.
— Нормально… британцы решили нас топить в Средиземном… у них дома все?
— Отвлекаемся, господа офицеры! — повысил голос Зубастый.
— Значит, шесть лодок до Бейрута, на крайний случай — дотянем до «Колчака», там нас заправят. И… хотя бы четыре скоростные лодки типа «Б». Это вторая волна.
— За сколько они дойдут?
— Примерно… — капитан прикинул на карте, — за двадцать восемь — тридцать часов. Это если полным ходом — я беру пятьдесят миль в час, если с загрузкой. Погода по сводке нормальная…
— Как минимум одна дозаправка, — вставил свое слово Друз, — а скорее всего две.
— Дозаправятся в Константинополе, пойдут дальше. Вторая дозаправка… в Анталье или Измире.
— Рискованно.
— Ну, как говорится… dum spiro spero. Нам не привыкать.
— Остальное, получается, распределяем на охранение баз и ордера. Катера типа «Д»? — Зубастый уже набрасывает в блокноте расчет сил и средств.
— Оба на охрану ордера. Они не такие скоростные, но при этом хорошо вооружены и имеют больший запас хода по топливу. Если брать скоростные лодки — скорость им при охране ордера ни к чему, а вот на дозаправках будет теряться время и может произойти ЧП. На каждом катере — по три экипажа, один постоянно дежурит в готовности идти под воду. Итого шесть экипажей.
— Не мало ли?
— Эскадра идет на Бейрут, там уже будут наши экипажи…
На столе противно мигает красный светодиод телефона — видимо, Главный штаб ВМФ решил уделить время черноморским боплам. Капитан Зубастый берет трубку, заранее страдальчески морщится.
— Зуб на связи.
Позывной у него так и был «Зуб», и работал он под этим позывным везде, даже в таблицу, составляемую Главным штабом ВМФ, эта база была внесена под позывным «Зуб».
Капитан молча выслушивает «Нептун», мрачнеет лицом. Делает какие-то пометки карандашом в лежащем на столе блокноте — может, просто рисует, а может, что-то важное.
— Вас понял, «Нептун». Мне нужна связь с «Колчаком», чтобы согласовать детали операции, там на месте это будет проще сделать. Обстановка меняется очень быстро… Так точно… Ранее полученный приказ подтверждается?… Так точно, конец связи…
Трубка летит на рычаг, едва не раскалывая телефон. Лоб и Друз молча смотрят на командира.
— Чем ближе к поверхности, тем больше дерьма плавает… — наконец изрекает каперанг, вздыхает и продолжает: — Поступили новые вводные. Вводная номер раз — и в Искендеруне и в Бейруте следует ожидать массированного применения ПЗРК. Вводная номер два — захват станции в Искендеруне подтвержден в самом худшем варианте — периметр прорван, охрана уничтожена, вся станция под контролем группы террористов. «Нептун» предполагает, что это не просто террористы, это наши с вами коллеги из флота Британии или САСШ. Они угрожают взорвать станцию, если их требования не будут выполнены. Достанет всюду, даже здесь. Вводная номер три — где-то в Средиземном море, по предположениям, находится лодка — носитель боевых пловцов, она уже выпустила крылатые ракеты, сильно повредившие все армейские базы в регионе, и десантировала на берег боевых пловцов. Точное местонахождение лодки не установлено до сих пор, как она прошла через систему заграждений — тоже. Вводная номер четыре — на высоте около тридцати километров взорвано специальное устройство — «вспышка», имеющее в качестве инициирующего компонента ядерное взрывное устройство малой мощности. Радиоактивное заражение местности не подтверждается, но вся связь с находящимися в зоне поражения войсками, вся энергосистема временно выведены из строя из-за мощнейшего электромагнитного импульса. «Колчак» вышел на связь, он полностью работоспособен, там готовится десант, но его отложат до того, как мы разберемся в Искендеруне. Шестьдесят шестая ДШД успела десантироваться, сейчас занимает старый аэропорт и находится под сильным обстрелом. Вводная номер пять — британская эскадра идет полным ходом, к утру ожидается соприкосновение с нашими силами, прикрывающими этот регион. Чем это закончится — непонятно. Приказано выходить на исходные позиции для штурма Бейрута, но ничего не предпринимать, ждать команды. Вот так вот. Получается, что вертолеты надо использовать с предельной осторожностью.
— Вертолеты нам не нужны, — довольно самонадеянно заявил Лоб. — Вопрос только в высадке, так мы можем просто вынести точку высадки дальше в море. А так — сделаем тихо, как и всегда.

Суета. Суета везде — на пирсах, у причальных стенок, где покачиваются на воде принадлежащие ГНСД носители. Все уже понимают — это не учения, не учебная тревога, это реальные боевые действия. Но от этого просыпается лихая и веселая военная злость — наконец-то показать всем этим англичашкам, кто чего стоит. Ах, они «просвещенные мореплаватели», «короли моря»? На нас с палубы плевали? А вот мы им и покажем, медуза им в дыхалку. Покажем, кто на самом деле короли моря, а кто так… поверху плавает.
На удаленном пирсе готовятся к отходу все четыре принадлежащие боевым пловцам субмарины. Две из них пойдут охранять ордер, две другие, наряду с незадействованными остатками ГНСД, возьмут на себя безопасность военно-морских баз. Безопасность военно-морских баз, согласно разработанному в штабной комнате плану, в основном берет на себя ГПСД, потому что там больше всего надо опасаться не открытого налета, а скрытого, подводного проникновения боевых пловцов противника в акваторию портов. Проникнет несколько таких вот «людей-лягушек» скрытно, установит магнитные мины на винто-рулевую группу остающихся в гавани кораблей — и привет. Все выйдет из строя. И даже тот факт, что большая часть кораблей уходит в сбор-поход, не делает проникновение боевых пловцов менее вероятным. Могут ведь и склады с боеприпасами заминировать и, не дай бог, топливные хранилища.
— Строиться!
Шеренги боевых пловцов — на всех уже не форма, а стандартные гидрокостюмы — выстраиваются у одного из пирсов. Шеренга за шеренгой стоят «люди-лягушки», «акулы» — у них много названий. Это современные «тридцать три богатыря» из сказки Пушкина, только их не тридцать три, прошли те времена, когда диверсионная служба на флоте была чем-то вроде пасынка. Десятками тренировок и учений они доказали, что могут вывести из строя эсминец, крейсер и даже авианосец противника, когда тот совсем этого не ожидает. Не в бою, а тайно, хирургическим ударом из-под воды. Авианосец по сравнению с подкрадывающимся к нему под водой боевым пловцом — что слон против комара. Но если комар является переносчиком энцефалита (или большой магнитной мины) — слону настанет конец и он ничего не сможет с этим поделать. И поэтому сейчас их было не тридцать три и даже не триста тридцать три — их было больше. Намного.
— Господа офицеры!
В подразделении нет тех, кто призывается на три года, минимальный срок контракта — десять полных лет. После этих десяти лет — стандартная флотская пенсия, год выслуги в этом подразделении идет за два, по выслуге можно выбирать себе место в более спокойном подразделении и там и служить и получать пенсию одновременно. Есть и контракты на двадцать лет, пенсия по выслуге двадцати лет мало уступит адмиральской. Самый младший по званию в этом строю — мичман.
Перед строем выходит каперанг Зубастый, их командир уже без малого пять лет. Он единственный в этом строю одет по полной форме, но все знают — он один из них, совсем недавно он стоял в этом же строю, рядом с ними. И поэтому верят каждому его слову безоговорочно.
— Господа!
Зычный, непривычный для боевого пловца голос глушится влажным морским воздухом, но его слышат все, даже те, кто стоит в последних рядах.
— Похоже, что нам предстоит несколько веселых деньков — британцы решили помериться с нами силами!
Каперанг Зубастый говорит совсем не по-уставному, просто и с едкой иронией, в говоре слышится что-то одесское.
— Сегодня произошло нападение на порт Бейрут, в городе идут боестолкновения. Атакован объект в Искендеруне — атомная станция. Возможно, готовятся диверсии на основных базах Черноморского флота. Угадайте, кому с этим дерьмом приказано разобраться?
— «Акулам»! — в едином порыве выдыхает строй.
— Так точно! Нам, черноморским «акулам»! Нам приказано освободить Искендерун, навести порядок в Бейруте и потопить к чертовой матери всю британскую эскадру, если та вдруг заблудится и припрется сюда! И еще нам приказано наладить противодиверсионное обеспечение всех основных военно-морских баз! Работы много. Нам помогут, но мы должны, как и всегда, рассчитывать только на свои силы. Справимся?
— Так точно! — Ни у кого нет ни капли сомнений, каждый — словно выкованный из закаленной стали клинок. Убийственно острое, готовое разить врага лезвие.
— Командирам групп ко мне! Остальным — десять минут на личные дела, и выступаем!

Вертолетная площадка была расположена в самой глубине острова, почти по центру. Несколько выстроившихся в ряд ангаров, больше двадцати, бетонные, выжженные солнцем дорожки. Несколько небольших, составленных вместе контейнерного типа зданий с антеннами — «вышка» управления полетами, здесь она примитивная. Короткая, чуть больше километра бетонная полоса — для тактического фронтового транспортника в самый раз. Еще несколько навесов для личного состава — чтобы в ожидании парашютных прыжков не жариться на солнце, солнце в этих краях такое, что солнечный удар запросто получить можно. Идеальная чистота — каждый день здесь убираются. Не дай бог, посторонний предмет попадет в воздухозаборник вертолета. Хоть вероятность этого и составляет сотые доли процента — а все равно приборка проводится ежедневно. Таков флот.
Сейчас на вертолетной площадке царило оживление. Из ангаров вытащили здоровенные гирлянды ламп на подставках, подключили к кабелям, и сейчас они заливали ВПП базы белым, режущим глаза светом. Небольшой трактор, служащий здесь в качестве тягача, один за другим вытащил на залитую светом бетонку шесть больших, массивных вертолетов модели «Сикорский-89 С». Сейчас около каждого из них копошилась команда техников, в последний раз проверяя и перепроверяя все механизмы могучих стальных птиц…
Вертолет «Сикорский-89» был разработан давно, около тридцати лет назад, прежде всего как большой транспортный вертолет. На нем были установлены две стандартные вертолетные турбины для среднего транспортного вертолета «С-7», выдающие по две тысячи сто лошадиных сил каждая. Обе эти турбины были максимально разнесены друг от друга, у каждой была независимая система управления и питания, и в критической ситуации вертолет способен был какое-то время держаться в воздухе даже на одной турбине, при полном отказе второй. Грузоподъемность вертолета составляла двенадцать тонн. Несколько лет назад у всех вертолетов старые турбины поменяли на новые, по две тысячи шестьсот сил каждая, и в критическом режиме — две тысячи восемьсот пятьдесят. Теперь при отказе одной из них вертолет мог не только держаться в воздухе, но и лететь.
Вертолет этот быстро прижился в армии, ему присвоили ласковое прозвище «корова». Обычно «коровы» использовались для перевозки грузов, личного состава, они могли взять на борт бронетранспортер или несколько внедорожников с вооружением. Но в конце семидесятых появилась особая модификация вертолета, помеченная скромной литерой «С» в индексе.
Началось все с того, что группам ПСС понадобился новый вертолет. ПСС — это поисково-спасательная служба, специальные группы ВВС, чьей задачей является поиск и спасение сбитых пилотов. А поскольку пилотов обычно сбивают за линией фронта — то и действовать им приходится за линией фронта, во враждебном окружении. Противник знает, что пилота прилетят спасать, на месте падения сбитого самолета всегда ставится серьезная засада, а по следу пилотов, если те катапультировались, обычно высылается погоня. Поэтому и готовились отряды ПСС по нормативам спецназа, а служба у них была — не сахар.
Так или иначе, в конце семидесятых им потребовался новый вертолет. До этого они летали на обычных средних транспортных вертолетах, доработанных ими самими — устанавливались несколько пулеметов, лебедка для спуска-подъема по тросу и кустарное дополнительное бронирование. Но такие кустарные переделки не шли ни в какое сравнение со специально изготовленным для действий за линией фронта большим вертолетом, и решение о его создании им все же удалось пробить. Первоначально планировалось внести всего лишь небольшие изменения в обычную транспортную машину — но в конечном итоге получился совершенно новый, мало имеющий общего со своим прототипом вертолет. Потом часть доработок была даже внедрена на все вертолеты в ходе их планового ремонта и модернизации — даже на мирных транспортниках.
Прежде всего — его корпус изготавливался из алюминиевой брони, в некоторых критических местах усиленной кевларом — подобно корпусам истребителей и штурмовиков. Оба двигателя прикрыли бронещитами и смонтировали систему, рассеивающую выхлопные газы — это затрудняло наведение на цель зенитных ракет, реагирующих на тепловое излучение двигателей вертолета. Емкость топливных баков увеличили в два раза, — теперь топливные баки выпирали по обе стороны корпуса вертолета, отчего он стал выглядеть еще грузнее своего прототипа. Но радиус действия в тысячу сто километров без дозаправки — не шутка.
На этот вертолет впервые поставили полноценный автопилот и систему обеспечения полетов в любое время суток и в любых погодных условиях на предельно малых высотах. Установили радарную систему от истребителя для наблюдения как за воздушной, так и за наземной обстановкой. При последней модернизации два года назад к этому комплексу добавили тепловизор с широким углом зрения. Установили оборудование радиоэлектронной борьбы.
На вертолете помимо задней аппарели установили два люка в передней части грузовой кабины и около каждого поставили лебедку. Теперь спасатели могли спускаться за сбитым летчиком с любой из трех точек.
Наконец, вертолет оснастили мощным вооружением. Рядом с обоими передними люками было оборудовано два места для пулеметчиков, на эти места ставился «главный калибр» — либо русские крупнокалиберные пулеметы «КОРД», «НСВ» или «ДШК», либо германская двадцатимиллиметровая пушка, приспособленная для установки на вертолеты как бортовое оружие. Точно такая же турель была установлена у задней аппарели, которая была сильно переработана на американский манер. Вместо двух откидывающихся в сторону частей — одна откидывается вниз, превращаясь в трап. Кроме того, по бортам вертолета было установлено еще по два места для стрелков — здесь обычно ставились ротные пулеметы или автоматические гранатометы. Можно было установить и бортовые пилоны с четырьмя блоками НУРС или двумя блоками ПТУР — но тогда этими четырьмя местами для пулеметчиков приходилось жертвовать. В целом, на вертолет можно было установить целых семь пулеметов и автоматических пушек, которые огненным шквалом могли выкосить не то что группу преследования — целый укрепленный район противника ради спасения находящихся во враждебном окружении пилотов. А если учесть, что на типовое задание эти вертолеты отправлялись парой, да еще с прикрытием штурмовиков…
И вертолеты эти, первоначально планировавшиеся к изготовлению всего в тридцати экземплярах, оказались настолько востребованными в силах специального назначения, что их серия перевалила за сотню, а изготовление их на особой линии Казанского вертолетного завода продолжалось и поныне.
Сейчас эти обманчиво грузные и смертельно опасные машины стояли на ВПП, освещенные прожекторами. Команды техников в последний раз проверяли их перед особо важным полетом, в пустом грузовом отсеке экипаж в последний раз готовился к полету — летный экипаж изучал карты, штурман прокладывал маршрут так, чтобы истратить как можно меньше топлива и держаться как можно дальше от возможных позиций ПЗРК, команда вооружения проверяла свои пушки и пулеметы. Каждый был занят делом.
Освободившийся трактор продолжал таскать грузы. На сей раз он вытаскивал из ангаров и подтаскивал к вертолетам небольшие, на маленьких колесиках платформы. На них мирно покоились черные резиновые туши больших десантных лодок, длиной по двадцать метров каждая, к лодкам были принайтовлены моторы, там же лежало в водонепроницаемой упаковке вооружение и снаряжение лодок. Эти упаковки были помечены и лежали отдельно — потому что их при перевозке следовало погрузить в десантный отсек вертолета. Эти тележки с лодками подтаскивали к вертолетам, и размеры их были не намного меньше размеров самого вертолета. Пока их просто ставили рядом с вертолетами — надо было еще разгрузить.
Когда трактор вытаскивал предпоследнюю тележку, из темноты, казавшейся тем, кто находился на площадке, из-за яркого света кромешной, послышалось слитное, нарастающее с каждой минутой:

Российский флаг!
Андреевский флаг!
Ты был с нами в боях и походах!
И пусть силы у нас на исходе…
С нами Бог!
И Андреевский флаг!

Бесплатная рабочая сила прибыла… 
На небольшом островке транспорта не было вообще, да он и не был нужен — транспорт унизил бы боевого пловца. Передвигались либо шагом, либо бегом, но всегда на своих ногах. Для появляющихся иногда на острове высоких комиссий держали открытый внедорожник «Егерь», но когда комиссий не было — им не пользовался даже командир.
Вот и сейчас от пирсов, где прошло общее построение, до вертолетной площадки девять экипажей ГНСД прибыли бегом, да еще таща на себе всю амуницию. Ну, а чтобы бежать было нескучно — по дороге пели песню. Получилось почти два километра, но для боевого пловца такое расстояние — только размяться…
Один за другим боевые пловцы бежали, как и всегда, в шеренгу по одному. Выныривая из тьмы, боевые пловцы бежали к своим машинам — вертолеты были закреплены за экипажами постоянно.
— У вертолетов — строиться!
У каждого из вертолетов образуется строй — три шеренги по восемь человек в шеренге. Три экипажа на каждый вертолет.
— К погрузке — приступить!
Погрузка тоже отработана десятками часов тренировок. Каждый знает, что он должен взять — один или с товарищем — из стоящей рядом лодки помимо своего личного груза, в каком порядке занести это в вертолет и куда это положить. Мешки с маркировкой один за другим исчезают в слабо освещенных десантных отсеках вертолетов, экипажи занимают свои места, не дожидаясь окончания посадки, «читают Библию».
— Экипаж-один погрузку закончил!
— Экипаж-два погрузку закончил!

Техники прицепляют лодки на тросах к специальному подъемному устройству, расположенному на полу по центру десантного отсека, — такое устройство есть на всех транспортных вертолетах и позволяет транспортировать габаритные грузы не в десантном отсеке, а на внешней подвеске. Обычно так транспортируют бронетранспортеры или артиллерийские орудия.
— Закрыть хвостовую аппарель!
Хвостовая аппарель медленно поднимается, отсекая полутьму десантного отсека от яркого света посадочной площадки…
— Лодки принайтовлены!
Турбина приходит в работу, лопасти большого восьмилопастного винта страгиваются с места, постепенно ускоряют свой бег, разбрасывая воздух. Шипение турбины постепенно превращается в рокот, а рокот в странный, с подвыванием рев.
— Отрыв!
Шасси отрываются от земли, вертолет медленно поднимается вверх. В десантном отсеке бортинженер аккуратно управляет лебедкой, подтягивая принайтовленную на тросы большую лодку к самому брюху вертолета. Снизу с безопасного расстояния наблюдают бортмеханики…
— Лодка в транспортном положении!
— Вас понял…
Выстраиваясь в линию, вертолеты медленно исчезают во тьме. Пункт назначения двух вертолетов — Искендерун, еще четырех — Бейрут.

Каффрия, долина Бекаа
Поздний вечер 30 июня 1992 года

— Время… — Мишка взглянул на подаренные отцом часы, массивный «морской» со светящимися стрелками и цифрами хронометр, изготовленный «Домомъ Филатова въ г. Москва», известной часовой компанией, изготавливающей прочные, почти неубиваемые, сурово-элегантные часы. Часами Мишка гордился.
Рашид встал, пошел к двери — и тут же упал на пол, сбитый умелой подсечкой.
— Ты что, охренел? Как по проспекту, блин! Ползком давай и за мной!
Ползать на животе Рашиду было противно — в отличие от русских и казаков арабы считали ползанье на брюхе по земле унижением, даже если того и требовали соображения скрытности. Но тут делать было нечего, казачата говорили дело. Тяжело вздохнув, Рашид пополз, неумело двигая руками и ногами.
Переползли тропинку — на ней никого не было, даже стрельба в селе утихла. Последнюю вспышку выстрелов они слышали полчаса назад — гулко бухнуло ружье, следом в несколько голосов зашлись автоматы, и почти сразу все стихло. Мишка, ползший первым, на какое-то мгновение замер, чутко всматриваясь, вслушиваясь в ночную тьму, как это делали его деды и прадеды, потом снова пополз вперед. Больше всего шума при ползании производил, конечно же, Рашид от своей неопытности. Но что тут с ним сделаешь — не казак, а все равно не бросишь. Сашка забыл отрегулировать ремень на своем трофее, и теперь чужая винтовка при каждом движении ерзала по спине, рукоятка затвора задевала то ребра, то позвоночник — больно…
Путь, который Мишка и Сашка днем пробежали бы за считаные минуты, сейчас занял куда больше времени: пресмыкаться на брюхе — это тебе не бежать. Мишка останавливался еще дважды, замирал, всматривался — как будто что-то чудилось ему в серебряных переливах лунного света, но, осмотревшись, полз дальше…
— Чу!
Тихий, но в этой поздней, залитой лунным светом тишине кажущийся громовым окрик — традиционный, казачий окрик — заставляет всех замереть, вжаться в пыльную канаву, больше всего на свете желая сделаться невидимыми, бестелесными. Что-то шебаршит на дороге…
— Тихо! Тихо, казаки! — свой, родной, русский голос.
— Батя…
— Тихо, Мишка, тихо… — Это и в самом деле отец Михаила, опытный казак-пластун, десять лет оттрубивший в разведке ВДВ на контракте помимо трех обязательных. Сейчас он выглядит чертом, вырвавшимся из ада — измазанное грязью — больше было нечем — лицо, намертво зажатый в зубах нож…
— Дядя Петро… с моими что?
— Живы… Батя твой тяжелый… выкарабкаться должен казачина. Мы их укрыли… до утра больше ничего не сделаешь. Сами сюда двинули. У вас что — оружие? Взяли где?
— У меня во дворе… двое этих. У них и взяли. Мишка тоже у себя…
— Казаки… На круге примем. Если живы останемся. Сколько их там — не знаете?
— В станице человек тридцать, не меньше.
— Здесь сидите.
— Мы с вами пойдем!
— Куда с нами?!
Где-то впереди за заборами, всего шагах в двадцати, послышался какой-то шум, казаки замолчали, замерли, прижались к земле. Мишка потянул на себя висевшую за спиной винтовку, но отец положил руку на плечо, отрицательно покачал головой — нельзя, шуметь нельзя.
К лежащим в пыли казакам подполз еще один…
— Андреич! Там один у забора гадит, штаны снял и прогадиться никак не может. Берем?
— Тихо здесь, пацаны! — прошептал в ответ отец Мишки. — Что бы то ни было, тихо! Мы сейчас!
Взрослые казаки исчезли, Сашка попытался дернуться следом.
— Лежи тихо! — Мишка навалился сверху, шепнул в самое ухо. — Сказано лежать — лежи! И тихо!

Человек по имени Гаффар Зардери никак не мог понять — что произошло? Чем он прогневил Аллаха?! Неужели он поднял руку на правоверного? Да нет, не может быть, все, кого он сегодня убил, были или русистами, или мунафиками, все они достойны мучительной смерти, как сказал эмир. Так за что же его так тяжко карает Аллах?
Даже братья подняли его на смех — с самого утра он мучился желудком, несмотря на выпитые лекарства, становилось даже хуже, и к вечеру его лицо из загорелого превратилось в нечто с серо-зеленоватым оттенком. Весь вечер, пока братья наслаждались всеми доступными радостями жизни, он сидел с измученным видом и уже три раза был вынужден выходить во двор. Последний раз Гаффар ел в обед, сейчас он решил не есть вообще, пока желудок не успокоится — но ему становилось только хуже. От ночного дежурства его освободили, и сейчас он решил облегчиться перед сном, чтобы Аллах наконец даровал ему отдохновение.
Гаффар вышел во дворик, огляделся. Надо выйти куда-то подальше, за забор. Гаффар сразу вспомнил, как Мустафа, один из его соплеменников, специально при всех вышел во двор, а потом сразу же вернулся, зажимая рукой нос и рот и сказал, что надо бы Гаффара выселить в отдельное место, потому что на дворе уже нечем дышать. Гаффар тогда едва не схватился за нож от позора — но что-то остановило его. Может, веселый гогот братьев, которым они встретили заявление Мустафы? При одном воспоминании о перенесенном унижении Гаффар снова вспыхнул. Нет, больше такого позволять нельзя…
Гаффар прошел через весь двор, перемахнул через невысокий забор, огляделся. Улица дышала тишиной и покоем, луна — не полная луна, а полумесяц, символ ислама — светила с неба матово-серебряным светом, обещая удачу воинам джихада. Все, что должно было сгореть в станице, — сгорело, все, кто мог стрелять вначале, — уже не стреляли. Еще несколько таких дней, как сегодняшний, — и от русистов на этой земле не останется и следа.
С этой жизнеутверждающей мыслью Гаффар поставил автомат у невысокой стены забора, еще раз огляделся, спустил до колен штаны (лишив себя возможности двигаться) и с болезненным стоном присел. В животе как будто копошился клубок змей, боль заливала слепящим заревом мозг, не давая думать ни о чем, кроме боли. Поглощенный этой болью, он не заметил почти бесшумно подкрадывающиеся к нему черные, избегающие лунного света тени…

— Петро…
— А?
— Ты штаны на него надень — воняет, сил нет.
— От него или от тебя?
«Языка» они добыли — на удивление быстро и без проблем. Какой-то муртазак решил перед сном облегчиться — при этом не в туалете, а почему-то вышел за забор, поставил рядом с собой автомат, спустил штаны и присел гадить. Гадил он довольно долго, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Это и дало возможность тройке казаков, проникших в поселок на разведку, подобраться к нему. Ну, а ничего не видящий вокруг себя противник, сидящий со спущенными штанами, для бывшего разведчика ВДВ — задача «на раз плюнуть», это тебе не часовой на посту. Петро Попейвода, капитан ВДВ в отставке, просто оглушил его прямым ударом в голову, перекинул через плечо — и так, как он был, со спущенными штанами, потащил «языка» назад. Еще один казак подхватил стоящую у забора винтовку — ту же британскую BSA.
Пацаны, лежа в придорожной канаве, смотрели во все глаза в ту сторону, куда ушли казаки, — но так ничего и не увидели. Просто какое-то непонятное шевеление во тьме — а потом все стихло. Еще через секунд двадцать из темноты появился дядя Петро, несший кого-то на спине, — пригнувшись, он тащил лежащего на плече человека и шел на удивление тихо, почти неслышно. Следом шел еще один казак, третий поотстал — с трофейной винтовкой прикрывал отход.
— Батя…
— Ну?
— Там у дяди Михея лабаз старый — мы там день прятались. Там тихо и нет никого…
— Веди!

Очнулся Гаффар Зардери не скоро, из спасительной темноты небытия его вырвали несколько хлестких ударов по щекам. Застонав, Гаффар открыл глаза, пытаясь определить, где он и что с ним произошло…
Стена — он сидит, прислонившись к ней, руки что-то сковывает — похоже, веревки. Темнота, он в каком-то помещении. И несколько человек совсем рядом…
Казаки! 
Кто такие казаки, Гаффар знал — рассказывали те, кто постарше, кто уже участвовал в налетах. Казаков ненавидели многие — и было за что. Постоянно с оружием, с нагайками — вооружены даже малые дети. Поселки свои ставят как раз на самых неудобных для террористов местах, постоянно готовы к обороне. Именно казаки на своих плечах вынесли страшную тяжесть сорокалетнего «замирения» — в основном даже не армия, а казаки. И если тебя во время рейда ловила армия — ты мог, по меньшей мере, рассчитывать на суд, а казаки частенько, особо не утруждаясь, тащили пойманных муртузаков к ближайшему дереву, чтобы повесить. Даже казнили казаки не расстрелом, как по приговору суда, — а виселицей, страшной и позорной для мусульманина смертью. Ведь душа мусульманина, летящая к Аллаху, если горло не свободно, вынуждена искать другой путь, чтобы высвободиться из тела. И предстает, если горло в момент смерти не свободно, перед Аллахом вся измазанная в дерьме. А для Гаффара это имело сейчас особое значение…
Сидевшие в Северной Индии имамы — идеологи террористического движения — вынуждены даже были выпустить специальную фетву, в которой утверждалось, что мусульманин, павший от рук неверных на пути джихада, даже если его повесили или похоронили в шкуре свиньи, — все равно попадает в рай. Сделано это было потому, что моджахиды, выпускники экстремистских лагерей — их в последнее время звали «талибы», студенты — отказывались действовать на русской территории, опасаясь быть повешенными. В фетву, впрочем, верили не все…
А ведь есть подонки — муртады, мунафики, национал-предатели, — которые живут рядом с казаками! Прокляни их Аллах!
Виселица! 
Один из казаков показался в поле зрения Гаффара — лет сорока, усатый, жилистый, с длинной веревкой в руке. Бросив веревку на землю, казак задумчиво посмотрел на старую, местами дырявую крышу, сквозь прорехи которой лился мягкий серебряный лунный свет. Потом подобрал веревку, отошел на пару шагов — и кошачьим движением прыгнул на месте, зацепился правой рукой за одну из поперечных балок крыши, левой перебросил через нее веревку. Спрыгнул вниз, удовлетворенно хлопнул в ладоши.
— Петро, он в себя пришел… — негромко сказал кто-то рядом.
Казак, который только что перебросил через балку веревку под виселицу, подошел к Гаффару вплотную, присел перед ним на корточки. Гаффара поразило, насколько бесшумно он ходит — за спину зайдет, не услышишь…
— Долго колоть тебя все равно времени нет… Врать тебе не буду — мы тебя все равно кончим. Но умереть можно по-разному. Можешь пасть от ножа — и отправишься в свой мусульманский рай, будешь шахидом — как павший от руки неверных на пути джихада. Вот у нас тут мусульманин есть — он даже Фатиху прочитает, как положено. А если говорить не будешь — повесим как собаку, после того, как все это дерьмо кончится — похороним на скотомогильнике, где свиней закапывают. Русский знаешь?
Казак не угрожал — он просто говорил, тихо и спокойно, с непоколебимой уверенностью, что именно так и будет. Как и все местные, казак хорошо знал арабский — на Территориях обычно знали по три языка — русский, арабский и немецкий либо английский, которые учили в гимназии. Гаффара в лагере готовили к допросам — но не к таким.
— Вам все равно конец, кяфиры, — ответил, как его и учили в лагере, Гаффар.
— Ответ неправильный! — констатировал казак тем же равнодушным тоном.
Какая-то сила подняла Гаффара с пола и потащила к веревке. Еще один казак, третий, неторопливо мастерил петлю…
И тут Гаффар лопнул. И в прямом и в переносном смысле — в животе вновь забурчало, и сдерживать он себя не мог…
— Что тебе надо, кяфир?
Гаффара бросили на пол, как раз под петлей. Трое казаков обступали его…
— Ну от тебя и воняет… Сколько вас?
— Сорок человек. Верней, уже тридцать шесть.
— Откуда пришли?
— У нас лагерь был… под Пешаваром.
— Как сюда попали?
— Нелегально…
— Точнее!
— Местный ваш… исправник давно вас ненавидит! — Гаффар не говорил, он выплевывал слова. — Он наш брат, и он такой не один! Нас здесь человек двести собралось! Потом эмир приказал — начинать! Вам все равно конец, вам тут не жить.
— Ну это как посмотреть… Что будет дальше?
— Сегодня эмир сказал… завтра англизы… начнут высадку… русских больше здесь не будет.
Капитан ВДВ в отставке Петро Попейвода изумленно присвистнул. Интересные дела творятся, интересные…
— Кто твой эмир?
— Да покарает тебя Аллах! — огрызнулся Гаффар.
Казак-разведчик довольно кивнул, будто именно это он и ожидал услышать.
— Георгий… с ним все… и приберись потом. Только ты это… ножом его. Брысь отсюда! — Капитан повернулся и увидел смотрящих на все это казачат. — Брысь!

Бейрут
Ночь на 01 июля 1992 года

— Давно здесь сидите?
— Да вот как началось, так и сидим…
Господи… Две семьи, соседи по дорогому жилому комплексу, — тут на лестничной площадке всего по две квартиры. В семье Козловых — трое, в том числе пацан пятилетний, у его соседей-арабов — и вовсе пятеро. В арабских семьях всегда много детей было. Глядя на все это, я подумал, что хорошо бы ту мразь, которая про «оккупацию» говорит и такое творит, — сюда притащить и рожей поганой ткнуть. Двое русских и арабские пацаны — двоим на вид лет шесть-семь, еще одному лет двенадцать — сидели, прикрывая собой ораву сестер, и во все глаза смотрели на меня…
— Привет, — сказал я, больше в голову ничего не приходило.
— Привет… — Более смуглый арабчонок оказался и более смелым. — А ты кто?
— Я русский. Русский офицер.
На лестнице послышался шум, я отступил от двери, достал пистолет — но тревога оказалась напрасной. В прихожую ввалился ротмистр, тяжело дышащий и увешанный оружием «по самое не хочу».
— Что смог дотащить… Там еще в низу в самом, в парадном, остатки лежат.
Я повернулся к Козлову:
— Иди, забирай. Тебе же оружие было нужно.
Козлов глянул на меня, на ротмистра, соображая, можно ли оставлять нас наедине с детьми в квартире.
— Мы уже здесь, — ответил я на незаданный вопрос, — если бы я был террористом, я бы уже убил и тебя, и всех твоих. Иди, забирай, мы здесь побудем.
Козлов подумал еще несколько секунд и пришел к выводу, что так оно и есть, — перехватив ружье, пошел вниз.
— Давай помогу…
Такую кипу железа в руках нельзя положить — ее можно только бросить, потому что руки от усталости отваливаются. Прикрыв дверь, я начал принимать от ротмистра и складывать у стены трофеи…
Стандартный набор для малой штурмовой группы — на этот раз оружие богемское, считай германское, но по цене более приемлемое. Ничего такого это не значит — германский протекторат Богемия по экспорту стрелкового оружия занимает первое место в мире, опережая и нас и САСШ. А ну-ка — три крупных оружейных мануфактуры, производящих самое разное вооружение — от дамского пистолета калибра 6,35 до самоходной дальнобойной гаубицы калибра 240 мм. И десяток более мелких фирм, занимающихся в основном производством стрелкового оружия как собственной разработки, так и «творческих заимствований». Причем эти «творческие заимствования» не сводятся к банальному плагиату и покупке лицензий (а то и откровенному воровству). Например — где можно купить североамериканский карабин «М4» под русский патрон 6,5х45? Из крупных мануфактур такие только Богемия делает. А самоходка калибра 240 мм производства «Мануфактура Шкода» и вовсе на вооружении русской армии состоит.
Да и вообще, поскольку Богемия юридически не являлась частью Германии, немцы очень удачно могли торговать оружием, зарабатывая деньги в обход межгосударственных соглашений. Торговля оружием — процесс вообще тяжелый и бюрократичный — надо, например, «конечник», сертификат конечного пользователя, оформлять, чтобы быть уверенным в том, куда это оружие ушло. И в Германской и в Российской империях такой вот «конечник» проверят со всей возможной строгостью, а Богемия… а что с них взять, с убогих. Если даже напишешь «Министерство обороны Марсианской конфедерации просит поставить…» — и то, наверное, продадут.
Одна снайперская винтовка — сделанная на базе «М16А4», недавно снятой с вооружения САСШ, но сильно переработанная. Калибр — наш, русский, 6,5 автоматный, ствол — холодная ротационная ковка, двадцать дюймов. Вместо идиотской системы отвода пороховых газов прямо в механизм винтовки — вполне цивильный, скопированный у последних германских образцов газоотвод с коротким ходом поршня. Приклад — откидной, с поворотной щекой, не раскладной, как любят в САСШ, а скопированный с нашего штурмкарабина Драгунова. По американской моде — рельса для установки прицельных приспособлений, единая на ствольную коробку и на всю длину цевья — явно заводская, а не «custom made». Прицел — неубиваемый ACOG трехкратник, и за ним, на специальном кронштейне поставлен маленький «ночник» — если он не нужен, то откидывается в сторону. Еще и лазер на цевье впереди стоит.
Вот черти… Если бы глушитель к ней был — сменил бы «эрму» на это. «Эрма» потяжелее и подлиннее, неудобнее, короче. «Эрма» — для дистанций, а в городе какая дистанция — через дорогу стреляешь. Но наличие глушителя в условиях городского боя перевешивает все остальные соображения.
Три штурмовые винтовки — на вид похожи на наш «АК», но тоже творчески переработанные. У каждой — регулируемый по длине приклад, гибрид нашего и американского, прицел «рефлекс» на цевье, передняя рукоятка с сошками в ней. На одной вместо передней рукоятки — гранатомет подствольный, под гранату американского стандарта, но там ствол не вперед сдвигается, как на американском образце, — а вбок, причем и вправо и влево можно. Тоже наш патрон, 6,5. И напоследок — пулемет, чешской разработки, с ним я знаком плохо — приклад, как у нашего «ПКМ», коробка с патронами на американский манер крепится не внизу, а сбоку. Длинный тяжелый ствол с воронкообразным, а не щелевым пламегасителем, тоже прицел «рефлекс», приклад складывающийся, на вид — солидная машина.
Две разгрузки — фонари, рации, автоматные магазины — пошиты непонятно где, хотя вид знакомый — используются в армии Британии и САСШ, у нас несколько другие по виду.
Еще и два пистолета — тут без вопросов, чешские «CZ» во всем мире ценятся, а это одни из лучших моделей — восемнадцатизарядные, со стальной полноразмерной рамкой и двусторонним предохранителем.
В целом — удачно экипировались, гады, не хуже нас. И это — одна группа, а сколько еще таких по городу? Повезло, кстати, — если бы они первые начали — в минуту бы нас раскатали.
Тяжело дыша, снизу поднялся Козлов — ружье было за плечом, в руках он нес еще один чешский автомат с подствольником, две разгрузки, набитые «во все дыры», два пистолета засунуты за пояс спереди. Автомат на предохранителе стоит — все с вами ясно, дитя асфальта. Хорошо, что на предохранителе, а то и до случайного выстрела недалеко.
— Дверь закрой.
— Что, простите?
— Дверь закрой на ключ! Ты гостей еще ждешь?
— А, простите…
Дверь хорошая, стальная. Такую не факт, что и автомат пробьет. Хорошо тут засели…
— Круто…
Я обернулся — более старший русский пацан осмелился-таки отойти от сестер и робко прикасался к цевью стоящей у стены снайперской винтовки. Увидев, что я на него смотрю, он отдернул руку, как от огня, сделал пару шагов назад.
— Не бойся. Тебя как звать-то?
— Александром, — солидно проговорил пацан.
— Как и меня, значит. — Я взял один из чешских автоматов в руки, отсоединил магазин, лязгнул затвором, выбрасывая патрон из патронника, протянул автомат пацану.
— Держи.
— Ну, незаряженный…
Я поднял брови.
— Заряженный хочешь?
— Хочу! — с каким-то вызовом ответил пацан.
— Зачем?
— Родину защищать!
Я аж рассмеялся — вот растет смена ведь…
— Родину… А сможешь?
— Смогу!
— Не вопрос. — Я присоединил обратно магазин, проверил, нет ли гранаты в гранатомете, поставил на предохранитель. — Держи. Затвором не щелкать, младшим не давать. Если кто в дверь полезет — зови. Боевая задача ясна?
— Ясна.
— В армии отвечают «так точно».
— Так точно!
— Молодец. — Я повернулся к отцу: — Поговорим, пока время есть?
— Поговорим… — Он еще с подозрением смотрел на меня.
— Не здесь. Ротмистр Голощекин, держать дверь. За детей отвечаешь, чтоб руками лишнего не лапали. — Я показал на стоящее у стены оружие, при детях и без присмотра его оставлять было категорически нельзя.
— Есть.
Козлов пошел в одну из боковых дверей, выходящих в холл, я направился с ним. По его некоей неуверенности — он, например, спутал, как открывается дверь в комнату — на себя или от себя — я заключил, что это или не его квартира, или они только что сюда переехали.
— Остальные где? Вас же тут две семьи.
— Юсеф в соседней комнате… с женщинами.
— Чего же тебя не прикрывает?
— Ему на улицу не выйти — что ваши убьют, за то что араб, что свои — свои вообще на куски разорвут.
— Молодец. Под дамской юбкой сидит. Зови.
Козлов (я даже его имени не узнал, Козлов да Козлов — на языке эта фамилия) подошел к двери в соседнюю комнату — она, оказывается, была скрыта за ковром, несколько раз стукнул условным сигналом…
— Кстати — квартира ваша?
— Квартира моя, эфенди…
Местный «высший свет» я не знал, и поэтому вышедшего из-за ковров человека я не узнал. Араб как араб — невысокий, с более темным, чем у русских, цветом кожи, короткими, прямыми с проседью волосами, аккуратной щеточкой усов. Обычная, но дорогая туристическая одежда, пошита по виду в ателье на заказ. На пальцах белые полоски — понятно, кольца снимал, арабы обожают золото, а сейчас за хорошее кольцо на улице не палец — всю руку отхватят и ни на секунду не задумаются. В целом квартира богатая — почти пентхаус, последний этаж. То-то одна дверь на лестничной клетке…
— Юсеф Калед. — Он протянул руку, я пожал ее по-русски, одной рукой, а не двумя, как это было принято у арабов. Рука сухая и сильная. Аккуратный, слишком безошибочный русский язык — русские так не говорят. Интересно, кем он работает?
— Эфенди меня называть не стоит. Господин старший лейтенант будет точнее…
— Извините, для меня так привычнее…
— Сразу к делу — с оружием знакомы? Где работаете?
— Я главный инженер нефтеперегонного комплекса, эфенди. С оружием не знаком — совсем…
Все понятно… На этой должности зарабатывали столько, что я не удивлюсь, если у этого господина есть еще пара квартир, а в порту и личная яхта стоит, пусть небольшая. А вот с оружием такие люди и вправду обычно не дружат — считают, что  их должны защищать другие. В принципе правильно — на что тогда армия и полиция, но ситуации разные бывают. 
— Евсей Викторович мой подчиненный, он на третьем живет — сейчас он ко мне перебрался. Вместе не так страшно. Вы нас отсюда вывезете?
— Вынужден вас разочаровать, сударь. До вывоза пока долго — придется пока справляться самим. Я вам оставлю оружие, покажу, как пользоваться, а вы мне за это покажете путь к стадиону. Вы ведь местные?
Араб думал недолго.
— Евсей Викторович покажет. Но вы в самом деле не можете нам помочь?
Вот мать его… В городе черт-те что творится, а все должны ему помогать. Хорошо, что вежливый, себя в руках держит — а то бы и по морде уже мог схлопотать. И подчиненного подставил — впрочем, это их личные дела. 
— Если бы мог — помог бы.
Я вышел в коридор, взял два автомата, стоящие у стены, и вернулся в комнату. За пару минут научить совсем левого человека пользоваться автоматом — задача не из легких, но возможная. Один автомат я бросил на небольшой столик, второй взял в руки.
— Значит, смотрим сюда. Это — штурмовой автомат чешского производства, в магазине тридцать патронов, одиночный и автоматический огонь. Вам автоматический огонь не нужен, одиночного вполне достаточно. Переключатель огня тут справа, вот эта штука, в среднем положении — автоматический огонь, если до конца вперед — одиночный. Возьмите оружие, повторите. Спускового крючка не касаться. Ну?
У Козлова это получилось сразу, Калед замялся.
— Сильнее, сильнее на предохранитель — до того, как он будет смотреть точно вперед.
Нет, все-таки по-идиотски чехи сделали здесь. Переключатель огня такой же, как на «М4», только расположен справа на ствольной коробке так, что пальцем, не отрывая руку от рукоятки, не дотянуться. У «АК» все-таки проще — там тоже руку надо снимать с рукоятки, но у нас он хотя бы в состоянии «безопасно» доступ грязи в ствольную коробку перекрывает, да и большой — промахнуться мимо рукой в горячке боя невозможно. У «М4» свои преимущества — можно большим пальцем дотянуться, не снимая руки с рукоятки. А тут чехи как будто взяли худшие черты двух систем и поставили на свой автомат.
— Так. Значит, первое разобрались, предохранитель вперед до упора — одиночный огонь. Теперь магазин. В нем должно быть тридцать патронов. Он металлический, сколько в нем патронов на самом деле — не видно. Поэтому вот здесь вот нажимаете, у ограждения спускового крючка, — и отстегиваете магазин. В нем — патроны. Нажимаете пальцем вот так, — я показал, — и если не поддается, магазин полный. Если поддается — значит, неполный, надо либо сменить на полный, либо, если у вас есть патроны, — добить до полного. Как это делается — сейчас показывать не буду, оружия у вас достаточно будет. Повторяем.
Второе упражнение оказалось более простым — повторили оба с первого раза.
— Теперь пристегиваем — аккуратно, до щелчка, без перекоса, если будет перекос — оружие откажет, стрелять не будет и вы, скорее всего, погибнете.
Третье упражнение оказалось более сложным — ни у одного с первого раза не получилось. Еще одна проблема в образцах, сделанных на базе «АК», — магазин пристегивать теоретически сложнее, чем на «М4» и подражающих ей образцах. Там шахта магазина, просто вставил, ударил ладонью до щелчка — магазин стоит. С перекосом ну никак не поставишь. Но вот если в эту горловину попала грязь — избавиться от нее на порядок сложнее, чем в «АК». А во время боевых действий всякое бывает, и лучше отработать смену магазина на «АК», подольше этим позаниматься — но не бояться трудноустранимого отказа от загрязнения. Нет, все-таки для войны лучше всего приспособлено русское оружие, британское, североамериканское оружие — для тира, немецкое, богемское, бельгийское — получше, японское — сон разума, если своей разработки, а не скопированное. Для того чтобы уметь делать такое оружие, как делаем мы, надо иметь огромный, копившийся в поколениях опыт реальных боевых действий — никто не воевал так долго и так жестоко, как мы, русские. Ладно, отвлекаюсь…
— Теперь сложнее. Смотрите внимательно.
Я отстегнул от своего автомата магазин, отвел затвор назад, чтобы выбрасыватель выбросил патрон. Отпустил затвор в переднее положение, подобрал с пола вылетевший желтый цилиндрик, вдавил его обратно в магазин.
— Для того чтобы автомат стрелял, нужно, — я говорил и одновременно демонстрировал на практике, так лучше запоминается, — пристегнуть магазин, как это я вам уже показывал, дальше вот эта рукоять — рукоять затвора. С силой тянете ее назад, до тех пор, пока не упретесь в ограничитель, — и отпускаете ее. Ни в коем случае не доводите вперед вручную — оттянули до упора и отпустили — возвратная пружина дошлет сама. Если в магазине есть патроны — первый патрон досылается в патронник. После чего, если автомат не на предохранителе, — он готов к бою. Э, э!
Козлов потянулся к спусковому крючку.
— Правило номер один, два и три — пока не навели автомат на цель, не приняли решение стрелять — к спусковому крючку не прикасаться! Особенно, если передвигаетесь. Вообще, не цельтесь ни друг в друга, ни в кого кроме террористов, всегда ствол вниз или вверх, если не хотите стрелять. Повторили!
Минуты за полторы разобрались и с этим.
— Теперь, — я взглянул на часы, немного времени еще было, — стандартная позиция при стрельбе — приклад прижимаете к плечу, плотно, слегка наклоняетесь вперед, оружие держите твердо. Если стреляете — стреляйте по центру фигуры, в живот — в голову не цельтесь, не попадете. В мишень стреляйте два раза, чтобы наверняка. Прицел — красная точка, если красная точка на цели, значит, ты попадешь. Целиться просто — наводите красную точку на цель и огонь. Пока тренируйтесь, только — курка не касаться!
Вышел в коридор, взглянул на ротмистра, на детей — все были заняты делом, ротмистр караулил, пацаны крутили в руках автомат.
— Стволы свои дай — оба.
Голощекин снял со спины и протянул мне оба своих автомата «MASADA», трофейных.
— Меняемся? — Я повернулся к Александру, моему младшему тезке. — Этот круче. Пластиковый, прицел тут — смотри!
Пацаны, конечно же, были не против — сам по себе знаю, когда мне первую, мою личную винтовку дед подарил, радости было — полные штаны. Трофейный чешский автомат с подствольником я протянул ротмистру.
— Возьми магазины эти, старые тут оставь. Гранаты к подствольнику возьми все, сколько их?
— Четыре вроде…
— Вот все и возьми. Проверь! И снайперскую винтовку эту тоже возьми, и все магазины к ней, какие есть. Задача ясна?
— Так точно.
Если есть возможность иметь оружие под разные калибры — упускать такую возможность нельзя. «MASADA» у нас — под казачий, 7,62х39, не такой распространенный, как стандартный армейский 6,5. А сейчас у нас будет оружие трех калибров — у меня автомат 7,62 с подствольником под наши гранаты и снайперская винтовка под германские патроны 7,92 — как кончатся патроны, я ее брошу, только ночной прицел сниму — пригодится. У ротмистра — автомат и снайперская винтовка, обе под стандартный армейский патрон, в воюющем городе пополнить боезапас — не проблема. Какие бы патроны, какие бы гранаты мы ни нашли — все в дело пойдут, либо к одному стволу, либо к другому. А этим снайперская винтовка не нужна, им бы только досидеть до того, как зачистка города начнется, да и не справятся они со снайперской винтовкой. Пулемет я им оставляю, просто некуда мне его девать — страшное оружие, штурмующих смести запросто может, если квартиру штурмовать будут, хоть через дверь пали. Еще ружье у них есть — в общем, досидят, если глупостей не наделают.
С пулеметом и второй «MASADA» я вернулся в комнату.
— Может, все же с нами останетесь?
— Не могу, — отказался я. — Смотрите сюда.
Я опустил пулемет у ног, тот солидно стукнул ножками об паркет. Реально хорошая вещь пулемет, — жаль, с собой не возьмешь.
— Я забираю один автомат с подствольником из трофеев — взамен оставляю вот это. Американский автомат, единственная разница — переключатель вот здесь, под большой палец, затвор — впереди, на цевье, здесь. Пользоваться точно так же. И пулемет — страшная вещь, пробивает стены и двери. Если начнется штурм квартиры — просто прижмите приклад к телу левой рукой, локтем вот так, правая рука здесь, на цевье. И стреляйте — нападающих не спасет ничего. У вас на двоих четыре автомата, пулемет и ружье. Еда есть?
— На день еще хватит, — лаконично ответил Юсеф.
— Тогда сидите здесь и не высовывайтесь. Все равно армия придет — долго это продолжаться не будет. Детей на улицу не выпускать. Лучше спрячьте их в комнатах, и чтобы к окнам не подходили — залетит случайная пуля или осколок. Все, что могу, — теперь ваша очередь.
Не сразу я осознал природу далекого, слитного рокота, постепенно нарастающего, — только когда его уже было нельзя не слышать, я понял. Вертолетные турбины, много — десятки. Десятки вертолетов. И еще звук выстрелов — не обычный треск на улице, а что-то более солидное, мощное и грозное.
На сердце немного отлегло.
— Возможно, придется ждать и меньше суток. Слышите?
— Что это? — Козлов склонил голову, прислушиваясь.
— Вертолеты. Сейчас начнется десант, скорее всего высадка в аэропорту будет, и потом уже самолеты пойдут с техникой и подкреплениями.
Я передвинулся ближе к окну, чтобы обозреть путь с той стороны дома, который мне осталось проделать до стадиона, заодно и глянуть на вертолеты. Стекла были целы на удивление, учитывая, какие идут бои, видимо, специальной пленкой обклеены, а может, и этаж высокий, пули не залетают сюда. Рев турбин нарастал, превращаясь в оглушительное, заставляющее вибрировать стекла и подрагивать хрусталь крещендо. Я выглянул в окно — как раз, чтобы увидеть разыгрывающуюся драму. Ниже и левее, на уровне примерно второго этажа, ярко сверкнула вспышка — гранатомет, больше нечему, — что-то похожее на небольшую комету, оставляя едва видимый ночью белесый дымный след, рванулось вверх — и почти сразу же вверху, откуда исходил грозный рев и потоками лился на землю свинцовый град, над самыми крышами ослепительно сверкнула вспышка…

Окрестности Петербурга
Утро 01 июля 1992 года

— Господа, Балтийский флот начал выдвижение к берегам Британии!
Государь устало и как-то обреченно махнул рукой. Всем, кто находился в ставке, было поразительно четко видно, как он постарел — как-то разом, за считаные часы. Его уговаривали хоть немного поспать — но он наотрез отказался.
Государь казнил себя. Совсем недавно он, впав в гнев из-за глупой, совершенно мальчишеской выходки сына, позволил этому гневу взять верх над разумом и отправил в армию Николая и двоих его друзей, оказавшихся замешанными в дурацкой эскападе. Итог: один из отосланных из Санкт-Петербурга был у захваченного ядерного центра в Искендеруне, второй — в составе эскадры Черноморского флота, противостоящей британской эскадре (Государь не знал, что старый друг сына, младший князь Воронцов, задействован в специальных операциях и теперь волею судьбы оказался в самом центре Бейрута), третий в Багдаде, который тоже, если полыхнет, в стороне не останется. Вот так, благодаря гневливости и суровости своей он поставил своего единственного сына и наследника престола на грань гибели.
Люди раскола… 
Ползучий государственный переворот, закончившийся тайным приходом к власти раскольников, староверов, людей раскола, хоть и был во многом предопределен историей — все равно для многих оказался полной неожиданностью — а кто-то и вовсе поначалу ничего не понял. Ошибкой старой петербургской знати было назначение в регенты несовершеннолетнему Алексею брата покойного государя — Михаила. Сделано это было потому, что Михаил решением своего покойного брата был лишен права на российский престол и теоретически был безопасен для цесаревича Алексея. Да и армия поддерживала Михаила, поскольку тот служил в кавалерии и слыл «пострадавшим от любви» — в армии такие истории любят. Но уже тогда, после смерти Николая Второго, в величественном Санкт-Петербурге подули иные ветры — незнакомые и холодные. Регентство — это право править страной от имени несовершеннолетнего Государя. С приходом на регентство великого князя Михаила власть в России фактически взяли представители старообрядцев и близких к ним дворянских родов. Вместо международного и еврейского капитала в фаворе оказались представители старообрядческого капитала и тяготеющих к старообрядцам дворян — Строгановы, Румянцевы, Юсуповы, Голицыны, Шереметевы, Ростопчины. Когда цесаревич Алексей подрос и принял престол — ничего не изменилось, слабохарактерный, как и его отец, он просто не захотел ничего менять. Недолго и бесцветно проправив, он умер, и удивительно — никто не обвинил Михайловичей в его смерти, ибо все знали, насколько Алексей был болен. После же смерти Алексея на трон, оттеснив хитростью и интригами других претендентов, возвели бывшего регента — великого князя Михаила. Опять-таки сыграла роль армия — другие претенденты на престол такой поддержкой в только что отвоевавшей стране не пользовались. Да и император Александр Третий готовил в качестве преемника Михаила, а не Николая — кто должен был это помнить, тот помнил, в том числе жена покойного императора императрица Мария Федоровна, в девичестве датская принцесса Дагмара. Но Михаил был хотя и храбр — но тоже слабохарактерен, как его покойный брат. Вместо императора Михаила дело в свои руки взяла и его именем фактически правила императрица Наталья. Наталья Шереметьевская-Мамонтова-Вульферт-Романова — умная и хитрая особа, влюбившая в себя в свое время недалекого «Мишеньку», заслужившая ненависть всего петербургского света и теперь получившая возможность сполна со всеми рассчитаться. Сама ее фамилия говорила о многом — в ее роду были и влиятельные юристы Шереметьевские. И Мамонтовы — семейство богатых купцов и промышленников, разоренное стараниями еврейского капитала и одного из его эмиссаров во власти — премьера Витте, от Мамонтовых Наталья унаследовала недоброе отношение к евреям. Все — и Мамонтовы, и Шереметьевские, и многие другие имели свои счеты к старой власти и желали по ним рассчитаться. Наталья и рассчиталась за всех — черту оседлости не восстановили, массовых казней не было, но… кого просто в немилость, кого в ссылку, кого и в тюрьму — по делам их. Изменилось многое — с тех пор, как к власти в Империи пришла ветвь Михайловичей, — на смену роскоши, вздорности, показушности, кичливости пришла армейская суровость в сочетании с купеческой сметливостью. Это проявлялось во всем — при дворе, в государственных делах, в армии, даже в воспитании принцев и принцесс августейшей семьи. Суровая, в чем-то схожая с протестантизмом религия старообрядцев диктовала очнувшейся от многовекового сна России совершенно иной стиль и характер жизни. Труд в этой религии был средством спастись и попасть в рай, праздность — страшным грехом. Старообрядцы — купцы и предприниматели и до прихода к власти, несмотря на все гонения, держали до шестидесяти процентов торгового и промышленного капитала, в то время как всего численность старообрядцев в России составляла от двух до трех процентов от ее населения. Это были люди, трудившиеся с утра и до позднего вечера, десятилетиями и веками скрывавшиеся, подвергавшиеся жестоким гонениям, люди жесткие и непреклонные в своих убеждениях, сочетающие деловую рациональность и сметливость, религиозный фанатизм и психологию подполья, готовые, по их собственным словам, «умереть за единый аз». Почти сразу же произошло объединение старообрядческой и никонианской церквей — но само то, что теперь в храмах крестились не щепотью, а двумя перстами, говорило о многом. Многие тогда, подстрекаемые бывшими фаворитами и оставшимися не у дел наследниками старой ветви Романовых, говорили, что Россия пропала. Но без малого восьмидесятилетние результаты «староверского правления» были видны невооруженным глазом — из одного из крупнейших должников Россия постепенно превратилась в крупнейшего мирового кредитора, по промышленному производству Российская империя по всем позициям соперничала с САСШ, Британией и Германией, а по добыче и переработке полезных ископаемых и сельскохозяйственному производству уверенно занимала первое место в мире. Даже сорокалетняя партизанская война на Ближнем Востоке не разрушила государственный бюджет Империи — после того же, как она закончилась, дела России и вовсе пошли в гору. 
Император Александр Пятый воспитывал своего сына так же сурово, как и его самого воспитывал отец, — поэтому он и принял такие суровые меры к оскандалившемуся отпрыску. А теперь он не находил себе места, думая о том, что же на самом деле происходит в далеком Искендеруне…
— Ваше Величество…
Государь очнулся от напавшего на него странного оцепенения.
— Что?
— Балтийский флот начал сбор-поход. Из Киля на соединение с ними вышли германские корабли. Еще одна группа кораблей вышла из района Кенигсберга. Германский МИД, несмотря на ночное время, вышел с нами на связь — германскому послу при дворе Ее Величества передана срочная нота о том, что Германия категорически против нарастающей конфронтации в районе Красного и Средиземного морей. Указано, что силовая попытка британской эскадры пройти в Средиземное море будет расценена Германией как нападение на суда германской эскадры. Как только в Лондоне начнет работать МИД, посол вручит ноту.
— Тогда будет уже поздно… — устало проговорил Император, — британцы, как и мы, в жестком цейтноте по времени. Им надо играть быстро, и они будут играть быстро. Они пройдут в Красное море еще до того, как в Лондоне настанет рассвет. Что в Казани?
— Сообщают о серьезных провокациях. Очень серьезных, есть жертвы. Пока массовых столкновений с полицией удается избежать, но обстановка взрывоопасная.
— Что духовное управление?
— Духовное управление готовит фетву. Те, кто вышел на улицы и участвует в массовых беспорядках, признаются действующими не по воле Аллаха. Другой вопрос — насколько будет услышана эта фетва, тем более что вся связь в городе отключена. К сожалению, приходится признать, что экстремистские идеи проникли в молодежную среду намного глубже, чем мы предполагали. И еще. В ходе беспорядков тяжело ранен или, возможно, даже убит один из авторитетных имамов, больше пока никакой информации нет, даже его имя пока неизвестно.
— Плохо… — Государь с силой надавил ладонями на виски, пытаясь прийти в себя. — Телефонируйте в Казань, главное — не допустить массовых беспорядков. Те, кто сейчас на улице, — наши дети, как бы они себя ни вели. Что с Искендеруном?
— Связи пока нет, пытаемся установить. Возможно, спутник вышел из строя из-за электромагнитной вспышки и последовавшей за этим повышенной нагрузки…
— Сколько времени до подхода сил морского спецназа?
— Примерно час двадцать.
В комнату снова, не постучавшись, вошел офицер, неслышно сказал что-то на ухо генералу Вольке, положил перед ним на стол пачку фотографий. Старый немец побледнел — и глядя на него, начал бледнеть Государь. Сердце подсказало ему, что произошло.
— Господа… — Вольке встал с места, хотя этого можно было и не делать при докладах, — только что получены данные с нового, только что поднятого на орбиту спутника космической разведки. Силы шестьдесят шестой ДШД, находящиеся у объекта в Искендеруне, судя по данным со спутника, начали скрытное выдвижение к объекту, нарушая при этом отданный им приказ и не дожидаясь подхода морских сил. Я должен отдать распоряжение о срочном сеансе связи…
В руках Государя тихо хрупнул карандаш.
— Не надо, Генрих Григорьевич, — сказал он, — бессмысленно. Они не ответят, я в этом уверен. Выйдите по открытой связи на объект «Москва-1000», передайте сигнал «Озон». Они слишком много о нас знают, британцы, североамериканцы — вот пусть знают и это. Отдайте также приказ — любой ценой обнаружить и уничтожить неизвестную подводную лодку в акватории Средиземного моря. И да поможет нам всем Господь…

Бейрут, воздушное пространство
«Громовержец-два»
Ночь на 01 июля 1992 года

— Топливо принял, приступаю к расстыковке. Спасибо.
— Должен будешь…
— Расстыковка прошла, курс один-два-ноль!
Поскольку вся военная инфраструктура в районе операции была выведена из строя, самолет-заправщик пришлось поднимать из Бенгази, где была германская база ВВС, часть которой взяла в аренду Российская империя. Там «на всякий случай» базировались небольшие силы — два заправщика, один самолет ДРЛО, несколько транспортников, немного штурмовиков и истребителей — в общем, обычная база, перед которой не стоит никаких стратегических задач. Да и в аренду-то брали Бенгази в основном потому, что здесь были две великолепные семикилометровые ВПП и несколько полос поменьше, да и располагалась она очень удобно для самолетов, держащих курс в африканские страны. Технику здесь размещали «на всякий случай» — однако сейчас, при развертывании операции в Средиземном море, она оказалась востребованной как никогда.
Заправившись, «Громовержец-два» лег на обратный курс — до пылающего Бейрута было более семидесяти километров пути…

Десант. Стая
Наземная группа

Стальная стая в несколько десятков машин перед самым городом снизилась до предела, перейдя в доступный только вертолетам эшелон ноль-три-ноль — тридцать метров над поверхностью. Летать на такой высоте, да еще группой, да еще в ночных условиях, правилами безопасности полетов было категорически запрещено во избежание летных происшествий. Но сейчас было не до правил — пилоты эскадрильи, приписанной к шестьдесят шестой ДШД, отлично знали свои машины, имели приличный налет в особо сложных условиях — в горах, в ночное время, порой не при условном, а при самом настоящем огневом противодействии противника на границе с Афганистаном. Им не впервой было протискиваться между склонами гор, лихорадочно сравнивая размах лопастей несущих винтов с расстоянием между склонами ущелья, в любой момент быть готовым парировать обычный для гор резкий порыв ветра, способный в момент размазать винтокрылую машину по ближайшему склону, всматриваясь во тьму, выискивать подходящее место для сброса десанта — на посадочную площадку никто и не надеялся, нормальная посадочная площадка была исключением из правил, а не правилом. Поэтому и все, что происходило здесь — сложный рельеф, горящий город, где перемешались свои и чужие, огонь с земли, — было для них не внове…
Вынырнув из-за горной гряды, головные машины резко приняли вниз, прижимаясь к земле. За ориентир принимали автостраду на Баальбек, ведущую в горы, — если следовать по ней, она выведет прямо в центр города, а там и до старого аэропорта — зоны высадки — недалеко. Над городом вертолеты и вовсе снизились до ноль-один-ноль — так что высотные здания приходилось огибать — они были выше, чем курс полета стаи… Заслышав летящие на предельно малой вертолеты, боевики засуетились. Еще со времен обучения в центрах подготовки инструкторы вбили им в голову: самое страшное антипартизанское оружие — это вертолеты и тяжелые штурмовые самолеты. От вертолетных пушек и пулеметов, от НУРС не скрыться нигде, первым делом нужно сбивать вертолеты, потому что если ты не уничтожишь их — они уничтожат тебя. Тем более что с порта подвезли новые «шайтан-ракеты» — ПЗРК «Стингер», взамен тех, которые были при высадке. Те, что были при высадке, которые с огромным трудом запасли в тайниках, почему-то вышли из строя, что уже стоило жизни многим братьям. «Стингер» — это не граната «РПГ», она намного более скоростная и летит за вертолетом, повторяя его маневры, не оставляя обреченной машине никаких шансов.
Стрелять — из РПГ, из «Стингеров», из пулеметов, из всего, что было в руках, террористы начали сразу, как только заслышали приближающуюся стаю. Стрелять даже не в вертолеты — просто в небо, разверзнуть перед неверными огненный ад, нашпиговать небо градом пуль — хоть одна да попадет в цель, хоть одна да остановит неверных, если это будет угодно Аллаху. Ведь Аллах всегда с праведными, значит — с ними!
Но то ли праведности террористам недоставало, то ли Аллах не видел, что происходит, по причине того, что была ночь — недаром террористы пили спиртное и совершали всяческий харам под покровом ночи, рассчитывая на то, что Аллах не увидит греха… «Стингеры» вновь не выполнили поставленную перед ними задачу, даже будучи совершенно исправными. И дело было вот в чем.
Вертолеты летели слишком низко и слишком быстро над горящим городом. На то, чтобы среагировать на стремительно проносящуюся над головой тень, у зенитчиков была секунда, максимум две, чего для устойчивого захвата цели было недостаточно. Да и подготовка террористов в области противодействия вертолетам… скажем так, хромала. Поэтому зенитчики просто наводили свое оружие в небо, ждали, пока система наведения даст сигнал, и стреляли. Но для надежного захвата цели нужно было гораздо больше времени, чем секунда, — поэтому большая часть зенитчиков так и осталась ни с чем. Те же, что сумели-таки запустить свои ракеты, столкнулись с другой проблемой. Вышибной заряд подбрасывал ракету даже выше, чем летели вертолеты, после чего включалась головка самонаведения. Головка самонаведения наводилась на источник тепла и инфракрасного излучения — на выхлопные газы турбины вертолета. И вот тут-то и начинались проблемы — ракете нужно было поразить цель, не контрастно выделяющуюся на фоне неба, а нырнуть вниз и поразить один из множества стремительно двигающихся источников тепла на фоне горящего — то есть дающего более интенсивный тепловой и инфракрасный след — города. Мало того — эти источники тепла еще и включили станции радиоэлектронной борьбы, а еще постоянно отстреливали тепловые ловушки — на таком расстоянии они, не успев как следует вспыхнуть, огненными шарами врезались в стены домов, рассыпались огненным дождем, вызывая новые очаги пожаров. В результате ни один из «Стингеров», которые удалось-таки запустить, своей цели не достиг — где-то ракета сошла с ума и начала выделывать пируэты в воздухе, где-то она врезалась в одно из зданий, где-то сработал самоликвидатор. Кто-то из зенитчиков не смог выпустить свои ракеты, срезанный очередью бортового пулемета.
Хуже было с другим. Пулеметы вертолетам были не страшны — от них защищала броня. А вот РПГ… Хоть и устаревшее оружие, без системы самонаведения, с простейшим прицелом — но если стреляют одновременно с двадцати точек, хоть одна граната да найдет свою цель…
Так и получилось — когда вертолеты уже прорвались к центру города и сворачивали в сторону аэропорта.
— Ястреб шесть-два подбит! — Крик в наушниках резанул по ушам. — Вижу дым в области роторов!
Командир эскадрильи, находившийся в головном вертолете, понимал, что над городом оставаться нельзя. Но и не остаться — нельзя тоже, русские своих никогда не бросали.
— Шестые, доложите!
— Я Шесть-один, второй потерял управление! Снижается!
Твою мать… 
— Всем шестым оставаться! Спасите, кого сможете!
— Шесть-один понял!
— Шесть-три понял!
— Шесть-четыре принял!
— Оборотень-один, прикройте спасателей!
— Оборотень-один принял!
Четыре вертолета, три транспортных и один штурмовой, закрутились в воздушной карусели над пылающим адом…

«Ястреб-59», позывной Шесть-два

Очень часто получается так, что солдат гибнет на войне не потому, что сделал что-то не так, допустил ошибку и враг этой ошибкой воспользовался. Гораздо чаще бывает по-другому — намного обиднее. Просто свернул налево, когда надо было направо, или наступил не туда, или вышел из расположения на несколько минут раньше. И все: был человек — и нет человека.
Так получилось и здесь. Гранатометчик засел на крыше двухэтажного дома, на самом краю, накрывшись какой-то дрянью, чтобы не засекли. Непонятно, кого он поджидал, то ли вертолеты, то ли подходящую цель внизу, на улице — это здание очень удобно стояло, можно было стрелять через проулок по одной из главных улиц, и подобраться с этой улицы к позиции гранатометчика было бы проблематично. Но как бы то ни было — заслышав шум вертолетных турбин, он приготовился стрелять, а когда увидел несущиеся почти над самыми крышами, огрызающиеся огнем черные тени, выстрелил. Так стреляли уже многие, и для того чтобы попасть в стремительно проносящийся над крышами вертолет, стрелку должно было просто повезти. Ему — повезло.
Граната была не осколочной и не комбинированной — обычная кумулятивная граната. Еще бы доля секунды — и она прошла бы аккурат между вертолетами, уйдя в изорванное трассерами небо и там лопнув от срабатывания самоликвидатора. Но вместо этого граната нашла свою цель, кумулятивный заряд сработал на днище десантного отсека, тонкая кумулятивная струя прошила и тонкую броню днища, и десантный отсек вместе с одним из десантников, и двигательную установку, выведя из строя одну из турбин и тяжело повредив вторую. Пилот сделать ничего не мог, он вообще не мог увидеть гранатометчика в проносящейся в нескольких метрах под брюхом, плюющейся огненными вспышками тьме. Вспышка — характерный огненный хвост гранатометного выстрела — сверкнула совсем рядом и чуть сбоку, в вертолет стреляли и до этого, но сейчас командир каким-то седьмым чувством понял — попадут. Через долю секунды вертолет сильно тряхнуло, истерически взвыла турбина, и россыпью красного вспыхнули индикаторы в кабине. Нормально посадить вертолет было невозможно — слишком низко над землей они летели. Дисплеи системы обеспечения ночных полетов, на которые выводилась картинка с рельефом местности под вертолетом, еще работала — и командир экипажа в последний момент рванул штурвал, направляя терпящий бедствие вертолет в прогал между домами, чтобы при посадке мог спастись хоть кто-то. Вертолет в немыслимом броске, снижаясь, все-таки влетел в переулок, хрустнули, отлетая, лопасти несущего винта.
Потом был удар…

Гранатометчик

Гранатометчик — его звали Зубейда, и он был из местных, из местного отделения «Хизбаллы», примкнувшей к мятежу «партии Аллаха», едва не полетел с крыши — он увидел, как после его выстрела в небе, всего в нескольких метрах от него, что-то ослепительно сверкнуло и на какое-то мгновение вспышка осветила одну из теней. Зубейда впервые видел так близко вертолет сил специальных операций — ему он показался огромным и уродливым. Русские сделали эту машину, чтобы охотиться и убивать братьев, тех, кто воюет за создание исламского халифата. В эту машину вложены труд, знания и умения тысяч людей — а он, Зубейда, сбил ее. Сбил! Сбил!!!
Вертолет бросило вниз…
— Аллаху Акбар! — От переполнявших его чувств Зубейда вскочил на крыше во весь рост, потрясая разряженным гранатометом. Как вертолет ударился об землю, он не видел — пуля, пущенная из германской бесшумной снайперской винтовки снайпером, затаившимся в одном из домов метрах в ста пятидесяти от него, мгновенно оборвала его жизнь и не дала насладиться победой…

«Ястреб-59», позывной Шесть-один

Действия в случае катастрофы одного из вертолетов были отработаны — все звено оставалось на месте катастрофы, и, пока с одного из вертолетов по тросам спускались спасатели, остальные вертолеты вставали в карусель, поливая окрестности огнем из бортового оружия и не давая боевикам подойти к месту падения вертолета. Здесь помимо трех оставшихся вертолетов звена командир эскадрильи выделил им штурмовой вертолет, способный бороться даже с танками. Несколько пулеметов, НУРСы и тридцатимиллиметровая пушка способны были разорвать находящихся в окрестностях боевиков в клочья — но тут «Ястребам» опять не повезло. Они не знали, что «Ястреб шесть-два» упал меньше чем в двухстах метрах от стадиона и от здания Министерства внутренних дел, где держали круговую оборону остающиеся к этому моменту в живых полицейские и жандармы. Этот объект у террористов был приоритетным, в несгораемых сейфах министерства находились данные на агентуру МВД в рядах исламского террористического подполья — и кое-кому не терпелось заполучить эти данные. Поэтому концентрация боевиков в месте падения Шесть-два была максимальной…
Вертолет Шесть-один вырвался из стаи, пошел вверх, разворачиваясь по широкой дуге, чтобы увидеть место катастрофы. По днищу винтокрылой машины то и дело с противным звуком щелкали пули — казалось, что идет град.
— Бортстрелкам готовность! — Подполковник ВВС Бахмурнов, командир экипажа Шесть-один, привычно отдавал распоряжения, приняв на себя командование их маленьким отрядом и не забывая управлять собственным вертолетом. — Третьему и Четвертому, работаем по схеме один. Оборотень!
— Оборотень-четыре, иду за вами.
— Свободная охота! Оборотень, не подпускай их к вертолету, пока мы не разберемся!
— Вас понял.
«Схема один» — стандартное построение, вертолет с позывным Четыре идет первым, спасатели спускаются с вертолета и проводят разведку места падения. Потом на него же поднимают выживших, если места в Четвертом не хватит — его место занимает Третий и так далее. У любого вертолета есть чрезвычайный резерв по грузоподъемности, как раз для таких случаев. Черт, топливо…
Подполковник бросил взгляд на указатель количества топлива, произвел кое-какие расчеты в уме и понял, что хватит его всего на тридцать минут, дальше придется улетать. Иначе рядом со Вторым рухнут и остальные машины.
— Первый — всем! Лимит на операцию двадцать минут. Работаем.
Что-то пронеслось перед самым остеклением пилотской кабины, оставляя за собой серый, едва заметный во тьме след…
— Черт… майор, прими управление. — Подполковник понял, что одновременно вести вертолет и командовать спасательной операцией он не может, а если попытается — то его собьют так же, как и Второго. Поэтому он передал управление сидящему рядом второму пилоту, майору Грицько.
— Второй пилот управление принял!
Вертолет пошел по широкой дуге, огибая место падения Второго, за спинами летчиков, в десантном отсеке размеренно застучал «КОРД».
— Я Четвертый, иду к месту падения!
— Тебя понял, всем прикрывать Четвертого.
Подполковник мрачно прикинул их шансы, и получалось, что они не так уж и велики — только до тех пор, как террористы подтащат сюда «Стингеры». Как только подтащат — не помогут даже отстреливаемые тепловые ловушки. Им конец.

Бортстрелок вертолета Шесть-один

В жизни это выглядит совсем иначе…
Бортстрелки вертолетов, как и все другие солдаты, постоянно тренируются. Попасть из крупнокалиберного или обычного ротного пулемета по движущейся цели очень непросто, а если ты стреляешь по этой самой движущейся цели, находясь в быстро летящем, раскачивающемся в потоках воздуха вертолете — то еще сложнее, для нетренированного человека почти невозможно. Поэтому бортстрелки должны были тренироваться постоянно, не меньше самих летчиков. А поскольку тренироваться настоящими патронами да при настоящем полете на вертолете слишком дорого, в каждой части стоял тренажер — этакий произвольно качающийся станок, пулемет с лазерным имитатором стрельбы и большой экран. А рядом из динамика долбит по мозгам на полной громкости аудиозапись, сделанная при реальной стрельбе с реального вертолета — крики, мат, вой турбин и адский грохот пулемета. На экране постоянно появлялись те или иные цели, и тренирующийся должен был поражать их в минимально возможное время, с минимально возможным расходом патронов и максимальным процентом попадания. Делать это было сложно — в России не производился аналог шестиствольного «М134» «Миниган», в котором сумасшедшая — шесть тысяч выстрелов в минуту — скорострельность покрывала огрехи стрелка при прицеливании. Обычно использовался тяжелый пулемет «КОРД», имевший свои преимущества — с его помощью можно было остановить даже легкий бронетранспортер или снести угол дома вместе со скрывающимся за ним стрелком. Старший лейтенант Иванков из бортстрелков эскадрильи стабильно был в первой десятке, со своим «КОРДом» он словно сроднился и мог накрыть бегущего человека с двух-трех выстрелов. Но сейчас он подумал, что тренажер все-таки реальной картины не дает — потому что цель на экране не может стрелять в ответ.
Когда вертолет наклонился, идя по широкой дуге над целью, он на какую-то секунду растерялся — вся земля под вертолетом, казалось, расцвела яркими пульсирующими цветками вспышек — стреляли в него.
Оцепенение длилось секунду, не дольше — до тех пор, пока случайная пуля не выбила искру совсем рядом с ним, попав в десантный отсек. Машинально он довернул ствол пулемета, наводя его на пульсирующее в темноте пламя, отсек короткую очередь. Пулемет привычно рыкнул, три пули калибра 12,7 ушли к цели — и пульсирующий огонек погас.
— Падлы!
Старший лейтенант перевел пулемет на следующую цель, на плюющиеся пламенем огоньки, нажал на спуск, пулемет застучал — погасли и они.
— Вот вам!
— Очки надень!!! — кто-то проорал ему в ухо, перекрикивая свист турбин, хлопнул по спине.
Очки… Черт, прибор ночного видения.
Старший лейтенант на секунду поднял руку к шлему, опустил очки — и черно-желтая панорама под ним превратилась в причудливое полотно, написанное всего двумя красками — всеми оттенками зеленого и ослепительно-белого — такой ослепительно-яркий, белый цвет не передаст на своем полотне ни один, даже самый талантливый, художник.
А еще Иванов увидел, как прямо по курсу двое — они стояли совсем рядом друг с другом на расстоянии вытянутой руки — поднимают длинные, лежащие на плече трубы с утолщениями с торца.
— Получай!
Стая светлячков метнулась к изготовившимся к стрельбе гранатометчикам, врезалась в темные фигурки — и они упали ничком там, где стояли, как маленькие марионетки, у которых разом обрезали все веревочки.
— Вот вам!

Десантная группа, вертолет Шесть-один

— Готовность к сбросу!
— Готовы! — проорал в ответ фельдфебель.
Вертолет замедлился, нос его слегка приподнялся, как будто норовистый конь, которому дали удила, встает на дыбы…
— Тросы!
Заранее стравленные с лебедок и смотанные у порожков тросы летят вниз. Пулеметы с обеих сторон десантного отсека стучат не переставая, в какофонию из грохота вертолетных винтов и стук пулеметов вплетается басовитый рев тридцатимиллиметровой пушки с вертолета прикрытия. Когда она стреляет — кажется, что новогодние ракеты с фейерверка летят к земле, ударяются об стены, взрываются об них…
— Пошли!
Трос обжигает руки — времени спускаться нормально нет. Все, кто есть внизу, одержимы только одним желанием — убить тебя, и каждая секунда, когда ты находишься на тросе, между землей и десантным отсеком вертолета, — это время, когда ты уязвим. Смертельно уязвим.
Ноги привычно спружинили, ударившись об землю, пули свистели совсем рядом, с металлическим дребезгом врезались в выгоревшие остовы машин, с чвяканьем впивались в стены. Но фельдфебель Чижик — известный на всю шестьдесят шестую своей смешной фамилией и еще более смешными розыгрышами сослуживцев, был как заговоренный. Отбросив в сторону трос, он метнулся под прикрытие того, что еще недавно было машинами, подхватил автомат, начал бить по вспышкам в конце переулка, прикрывая своих. Сверху в пылающий ад спускались все новые и новые тени, ответный огонь десантников становился все плотнее — но боевиков здесь было слишком много, только здесь, на этом участке, не меньше пары сотен. Попав между двух огней — между все еще сопротивляющимся зданием министерства и высаженной в тылу группой десантников-спасателей, — они свирепо огрызались огнем, переулок превратился в сущий огненный проспект, расчерченный летящими в обе стороны трассирующими пулями. И посреди этого проспекта, метрах в двадцати от десантников, угрюмо темнела черная туша вертолета, принимая значительную часть пуль на себя…
— Сброс закончен!
— Вперед! — Фельдфебель, как всегда, пошел первым….

Старший лейтенант Александр Воронцов

Наверное, это и есть судьба. В данном случае — судьба воина, судьба, когда можешь помочь своим, когда можешь спасти кого-то от смерти. Пусть даже подарив смерть другим. Надо сказать — смерть легкую и почти безболезненную…
— Оставаться на месте!
Черт, это же вертолет… Больше нечему. Сбит вертолет…
Вскинул винтовку — и обомлел. Совсем недалеко, метрах в семидесяти передо мной и ниже, вскочил с крыши человек, что-то крича и потрясая длинной трубой — в ночной прицел я распознал разряженный гранатомет. Вертолет падал — но падал управляемо, последнее, что сделал пилот, — это направил его в узкий переулок так, чтобы вертолет лег как раз по нему. Впереди затрещало, грохнуло, по сторонам полетели обломки лопастей — но мне было не до этого. Через прицел я смотрел на пляшущего человека с гранатометом.
Радуешься, гад… А сейчас и я обрадуюсь.
Подвел красную точку как раз на голову человека, плавно дожал спуск. Винтовка отдала в плечо, тихо стукнул выстрел, черная голова на зеленом поле прицела вдруг взорвалась, разом потеряла четкие очертания, небольшое облачко вырвалось из нее — и гранатометчик, так и не успевший насладиться победой, полетел вниз с крыши.
Вот и порадовался…
— Спрячьтесь! Сейчас здесь такое начнется, что света белого не взвидите! Прячьте детей и прячьтесь сами!
— Что…
— Прячьтесь, я сказал! Сейчас здесь ад кромешный будет!
Что такое десантная спасательная операция, я знал — несколько вертолетов в карусели, бортстрелки, стреляющие по всему, что движется. Тут не рассуждают — тут тупо стреляют, прикрывая шквалом огня находящихся на земле сослуживцев из десантной группы. Промедлишь хоть на секунду — и твой вертолет будет лежать рядом со сбитым. Хорошо, если хватит ума не стрелять ПТУРами — они целые этажи гробят вместе со всеми, кто там есть…
— Ротмистр, за мной! А вы прячьтесь, пока не поздно!

Десантная группа, вертолет Шесть-один

Черная труба проулка с разрезающими ее обезумевшими светлячками пуль, молнии трассеров, бьющие по стенам, искрами рикошетящие, утопающими в черной туше упавшего вертолета. Вертолет мешал всем — он мешал ведущим огонь по десантировавшейся спасательной группе террористам, но он мешал и десантной группе вести ответный огонь. Пока. Потом террористы подберутся ближе… Пока в десантной группе потерь не было (царапины — не в счет), но это только — из-за вертолета…
На то, чтобы добежать до вертолета, передовой группе спецназовцев потребовалось шестнадцать секунд.
Чижик добежал до вертолета первым, привалился к рваному металлу, показавшемуся ему раскаленным, перезарядил первым делом автомат — на последних шагах магазин был уже пустой, сорокапатронные магазины улетали за три-пять секунд. Рядом к вертолету привалился еще кто-то, кто — фельдфебель не видел. Работали одновременно несколько пулеметов — и с той и с другой стороны, сверху басовито стучали крупнокалиберные. Пуля крупнокалиберного пулемета могла проломить стену дома и убить скрывавшегося за ней стрелка, обычно этого хватало с лихвой — но тут террористы не унимались…
Обдолбанные, что ли… 
Магазин привычно встал на место, фельдфебель лязгнул затвором, досылая патрон — и не стреляя полез вперед, протискиваясь между щербатой стеной и бортом вертолета, к открытому десантному люку. При перестрелке находиться у стены смертельно опасно — все рикошеты твои, но Чижику на это было наплевать. Как говорится — кому суждено быть повешенным…

Старший лейтенант Александр Воронцов

Перескакивая через ступеньки, вывалились во двор, ни на что уже не обращая внимания, если бы с той стороны был пулеметчик — положил бы на раз. Но пулеметчика там не было, а если бы и был — все его внимание занимал бы воздух — гул вертолетных турбин и басовитый рокот пулемета доминировали здесь над всеми остальными звуками.
Только бы не врезали сдуру по своим же… Жаль — маяка нет. 
— За мной! Держись ближе к стенам!
Рикошетов здесь нет, остается надеяться, что бортстрелок не заметит двоих, крадущихся около стены. Если что — на край — попытаться укрыться в квартирах первого этажа, но кое-где на окнах решетки есть, это — как повезет.
Как бы то ни было, я решил выйти на десантную группу — пусть это было и смертельно опасно, могли бы в горячке боя принять за чужого — и доложиться. Сейчас у десантирующихся частей нет никакой информации о том, что происходит в городе, где свои, где чужие. Если удастся передать информацию, что на стадионе и в здании Министерства внутренних дел до сих пор держат круговую оборону свои же — этой информации цены не будет. Анклав обороны в самом центре города — во-первых, он притягивает к себе силы боевиков, нанести концентрированный удар проще, чем по одному вылавливать при зачистках. На стадион можно даже вертолет посадить, пусть и с большим риском. Ну и своим помощь не оказать — хотя бы поддержкой с воздуха — большой грех для солдата. А для того, чтобы выйти на своих — не обязательно лезть в лоб, подставляясь под пули.
Перебежками прошли двор, выскочили в соседний — и напоролись…
Очередная группа с гранатометами и ПЗРК — видимо, таких групп в городе много. Два внедорожника или — еще лучше — пикапа, человек десять личного состава, по паре РПГ и ПЗРК, пулемет, автоматы, один или два снайпера. Такая вот мобильная, внезапно наносящая удар и сразу отходящая группа — смертельно опасна.
Для террористов столкновение с нами было тоже полной неожиданностью — они только что приехали во двор, успели выскочить из машин — и больше ничего не успели сделать…
Правило «Двух М» — максимизируй расстояние до цели и минимизируй себя как цель. Одно из основных правил стрелка в ближнем бою, простые и написанные кровью аксиомы выживания. Сейчас я нарушил их оба… 
Автомат висел у меня на груди — но автомат на таком расстоянии неразворотлив. А два ствола — всегда лучше одного…
Заметили меня из десяти человек трое — но промедлили со стрельбой, потому что здесь, на земле, могли быть только свои, возможно, и автомат заметили — американский, такой же, каким вооружены их инструкторы и элитные части вторжения. Секунда — и у меня в руках оказались два пистолета — чешский «CZ» и точная его копия — американский «кольт». Террористы еще не пришли в себя — стояли как ростовые мишени в тире, подсвечиваемые неверными отблесками пожаров. Вторая секунда — оба пистолета стреляют синхронно — двое террористов, самых опасных, — у одного пулемет, причем не висит за спиной или на шее, а в руках, у второго автомат с подствольником тоже в руках — синхронно начинают падать. Стрелять не разучился — у одного кровавая дыра вместо глаза, второму пуля попала в самое убойное место, в переносицу между глазами — мгновенная, за десятые доли секунды смерть. Я начинаю смещаться влево, открывая ротмистра и давая возможность стрелять ему, один из террористов, падая, наваливается на третьего, не давая ему стрелять. Третья секунда — еще два выстрела — и падают еще двое, оба с автоматами — один вываливается из кузова машины, второй падает за капот большого пикапа, переделанного из армейской машины. По мне еще никто не стреляет, кто-то кричит по-арабски, цели кажутся расплывчатыми тенями, я продолжаю уходить влево — как учили в училище, при ближнем огневом контакте противнику проще стрелять вправо, а не влево — если он, конечно, правша. Четвертая секунда — два новых выстрела — и опять точно, и тут же — две автоматные очереди, короткая — по фронту и длинная — сзади. Ротмистр включается в игру, пули молотком бьют по борту пикапа, пробивая его насквозь и, кажется, сбивая кого-то с ног. Ответная очередь — первые выстрелы террористов, которые они смогли сделать в этой стычке, проходят от меня так близко, что это ощущается как дуновение горячего ветра. Падая на бок, я перевожу оба пистолета на оказавшегося самым прытким террориста — он успел бросить бесполезный в этой ситуации гранатомет и схватить укороченный автомат. Два выстрела гремят, когда я уже падаю боком на землю, сбивается прицел, один выстрел уходит мимо, зато второй точен — кровавая дыра на том месте, где только что был нос. Упав, я перекатываюсь, ища взглядом цели, — но их нет, оставшиеся двое успели заныкаться…
Семеро… Возможно, даже восемь человек, если ротмистр свалил-таки того, стреляя из автомата через борт пикапа. Пять секунд — и семь чисто битых целей. Ох, до конца жизни надо быть благодарным готовившим нас офицерам из Санкт-Петербургского нахимовского. Неравнодушным людям, которым достало смелости плюнуть на все учебники и армейские наставления и готовить нас, еще желторотых курсантов, которые должны были стать диверсантами-разведчиками, не к тиру — а к реальному бою. К бою, где можно и нужно стрелять из двух пистолетов одновременно, «по-македонски», где расстояние не двадцать пять метров, как в тире, а пять-десять, где противник появляется совершенно неожиданно для тебя, а ты — для противника, где ровной подсветки цели, как в тире, не бывает никогда, где противник двигается и отвечает огнем, где застыть в стрелковой стойке — смерть, двоих-троих свалишь, остальные — тебя. Пять курсов с нас не сходили синяки, три курса мы вообще не брали в руки боевое оружие, обходясь стреляющим краской учебным. Но результат — здесь и сейчас, семеро мертвы, а я — жив. 
Укрытий как на грех не было, да и укрытие в этой ситуации — смерть. Первое, что сделают сейчас укрывшиеся за машинами, — бросят гранату, просто наугад бросит каждый по гранате, потому что их от осколков укроют машины, а мы — на голом месте, беспроигрышный вариант. Делов-то — рванул гранату из подсумка, вырвал зубами чеку — а может, она уже будет без чеки, некоторые так привязывают гранату к подсумку, что при доставании чека выдергивается сама — и бросил что есть силы себе за спину. Все! Две гранаты — и бой выигран!
Оставив «кольт» на месте, я оттолкнулся левой рукой от земли и бросился — как спринтер, стартующий с низкого старта, — вперед. Секунда — и я у капота машины, вторая — и я перекатываюсь через нее, выхаркивая легкие, кричу «Ложись», третья — и вот они, голубчики! Двое, один в двух шагах от меня за широким сдвоенным задним колесом пикапа укрылся — руки пустые, гранату бросить успел. Второй — за стоящим чуть дальше внедорожником, у того граната в руках. Два выстрела — один за другим — в дальнего, самого опасного, потому что у него граната в руках, — и сидящий на земле террорист болезненно сгибается вперед, накрывая своим телом руку с гранатой. Второй — у него в руках нет ничего, гранату он успел бросить, автомат лежит рядом на земле, но не дотянешься, не успеешь — резко подается вперед, почти успевает схватить меня за ногу — но именно почти. Я стреляю в голову почти в упор, какие-то горячие брызги хлестко ударяют по руке и даже попадают на лицо — и даже успеваю упасть на землю до того, как за машинами гулко хлопает взрыв…

Бортстрелок вертолет Шесть-один

Заменить ленту — а она тяжелая, сволочь, большой короб с лентой больше десяти килограммов весит — да еще в находящемся в воздухе и под обстрелом вертолете — задача не из легких. Старшему лейтенанту Иванкову на это потребовалось больше минуты — в норматив не уложился, а каждая секунда промедления с огнем — это чья-то смерть там, внизу. Сказывалось и то, что старлей был ранен — пуля была уже на излете, влетела в десантный отсек, угодила в плечо и застряла под кожей, причиняя дикую, невыносимую боль. Усилием воли заставив себя забыть о боли — хотя перед глазами аж пелена красная, — старлей закрыл крышку пулемета и посмотрел вниз. То, что он увидел внизу, его поразило…
Дворик — а в нем две машины. И густо лежащие вокруг них тела — один, два… двенадцать! Двенадцать тел — кто же их так? Явно не из крупняка покромсаны, пуля крупнокалиберного пулемета руки-ноги отрывает. Десантники не могли, до места боя — два двора, больше ста метров. Зато этот дворик — прекрасное место для стрелков с «РПГ» и «Стингерами» — а вон что-то подобное на земле лежит, черная тень, похоже на длинную трубу — «Стингер», больше нечему. И кто же их так?
Непостижимо уму… 
Разбираться было некогда — вертолет на одном месте висеть не будет. И стрелять по мертвецам — смысла нет.

Старший лейтенант Александр Воронцов

Когда слитный рокот турбин вертолета как-то разом стал тише — вертолет ушел за дома, — я поднялся с земли — идея выдать себя за мертвого сработала. Прислушался к себе — иногда в горячке боя, на адреналине не замечаешь ранений — нет, все в норме. Засунул пистолет в кобуру, пошел смотреть, что с ротмистром.
Ротмистру повезло — никак Бог хранит. Успел упасть, когда буквально в трех шагах плюхнулась граната — а граната, видимо, шлепнулась не на ровную поверхность, а в ямку небольшую — часть осколков это и тормознуло. Итог — бок «отсушило», руку в двух местах — мелкие осколки под кожей сидят, и все.
С рукой разобрались быстро — у любого моряка есть фляжка, во фляжке простолюдины и армейские носят водку, а то и спирт, дворяне и флотские офицеры — естественно коньяк. Коньяк, он как обезболивающее хорош — внутрь. Пока я кончиком ножа оба этих осколка — каждый в четверть ногтя — доставал, ротмистр весь мой коньяк — армянский — кстати, тридцатилетней выдержки, и высосал, паразит. Перевязал — пока сойдет…
Пока вертолет не вернулся или еще кто не заскочил сюда — наскоро начали шмонать трупы. Оружие — под русский стандарт, Голощекин патронами как вол нагрузился, 6,5 к обоим его стволам подходят, у него и так было, а часть я взял. На всякий случай. Снайперская винтовка — британская, неавтоматическая, под британский же патрон — даром не нужна. Пулемет — североамериканский, одной из новых моделей — хорош, зараза, да тащить невозможно, и так еле двигаемся. Ни одной винтовки под казачий патрон 7,62, как назло. Если к моим стволам патроны кончатся — возьму у ротмистра снайперскую винтовку, как раз — снайпер и автомат на прикрытии. Пистолеты — те же «кольт нью милитари», — шесть обойм к ним взял, в карман сунул — мало ли. Еще по две гранаты взяли — и все. Дальше уже верблюдами будем, не бойцами. Выводить из строя валявшееся оружие было некогда, стрелять — опасно, выстрелы могут привлечь внимание, да и отрикошетить может — себе в ногу, например.
Пока не поздно, заскочили в подъезд — не может быть, чтобы вскрытых квартир не было. Так и есть — прямо под носом, первый же этаж. Квартира не просто разграблена — она выгорела, в адской черноте багрянеют недогоревшие угольки, все стекла выбиты, удушливый дым ест глотку, лезет в глаза…
Дальше ротмистр за спиной мне будет только мешать… 
— Слушай сюда! Остаешься здесь, хочешь в квартире, хочешь выйди на лестницу — но в случае чего отступай в квартиру… — Я снял винтовку, прислонил к подоконнику, она мне сейчас тоже мешать будет. — И сиди тише воды ниже травы. Что эти… гаврики заметят, что с вертолета — все равно смерть. Понял?
— А…
— А я вперед пойду. Надо установить связь с десантной группой. Возможно, удастся сделать ноги отсюда. — Я безбожно врал, но больше мне ничего не оставалось. — Задача ясна?
— Так точно… — По лицу ротмистра было понятно, что оставаться в одиночку ему совсем не хочется. Но и я его взять с собой реально не мог. Крепость всей цепи определяется крепостью ее самого слабого звена, даже если этих звеньев — всего два…
А, еще одно… 
Спустился вниз, выскочил во двор — никто из подстреленных так и не ожил — лежали как миленькие у машин. Подхватил пулемет с лентой, вернулся в квартиру, стараясь не дышать, пробежал к окнам…
Пулемет, конечно, мне не нужен в той задаче, которую я себе поставил — но и лишним он не будет. Его я оставлю на всякий случай вон там, буквально в семидесяти метрах от места боя. Пусть себе лежит, хлеба не просит. Но если придется отступать — пулемет с лентой на сто патронов в тайнике будет весьма и весьма неприятным сюрпризом для противника… 
Глаза слезились, наблюдать было сложно — но кое-что я просек. Пули летели уже и здесь, но все — неприцельные. Боевики — дальше по правую руку, по левую — относительно свободно. Просто под огнем вертолетов не поперемещаешься, не побегаешь. Там-то я и пройду — одиночка при наличии специальной подготовки, не стреляющий и не лезущий на рожон — пройдет, группа — группу уже засекут. Вон там я оставлю пулемет, а там я выйду десантникам в тыл и попробую взять кого-то живым. Просто для того, чтобы иметь возможность объяснить, кто я такой и что тут делаю. Если я тупо выйду перед ними и заору «Я свой, русский» — изрешетят с двух сторон, вот и всё.
Но сейчас — надо выложиться. Как следует выложиться. Впереди — шестьдесят метров простреливаемого насквозь пространства, его надо пройти — быстро и чисто. Если привлеку внимание бортстрелков с вертолетов или боевиков — нашпигуют свинцом, как гуся на пролете…
Ага! 
Откуда-то слева из-за домов, издалека взлетело что-то, похожее на мощную ракету от фейерверка, и следом — еще одна! Словно гончая за зайцем, она рванулась за ближайшим вертолетом, но — повелась на раскаленные шары-солнца, отстреливаемые сейчас каждым вертолетом и подсвечивающие поле боя желтоватым, покачивающимся, неверным светом. Вторая ракета почему-то пошла по прямой и — ушла выше. Несколько пулеметов сразу обрушили шквал огня по тому месту, откуда выпустили ракеты — снаряды и пули рикошетили от стен, взрывались фейерверками.
Есть! 
Вывалившись за окно, я подхватил пулемет и побежал — хрипло, заполошно дыша, ощущая каждый грамм нагруженного на меня железа, чувствуя, как мгновение сменяется мгновением. Пулемет увесисто оттягивал руку, автомат хлопал по боку, я не смотрел по сторонам — все равно смысла нет, даже если по мне сейчас откроют огонь — все равно надо бежать, на открытом месте оставаться нельзя никак. Сердце разгоняет по жилам кровь, кажется, что оно колотит в висках, глаза вперты в одну и ту же, приближающуюся с каждым пройденным метром точку на стене — там я намеревался залечь после перебежки, видно было хреново, но я надеялся, что там не тень на земле, а рытвина. Там отлежусь несколько секунд — и двинусь дальше.
Добежал — увалился под стену и только успел перевести дух — как здание содрогнулось…
Оператор управления огнем штурмового вертолета, парящего выше огрызающихся огнем транспортников, то ли меня увидел, то ли в здании было что-то — но ему пришло в голову запустить по зданию «Вихрь» с термобарической головной частью. Что он и сделал — «Вихрей» на вертолете было аж шестнадцать штук, одной больше, одной меньше… Для того чтобы одной из ракет преодолеть расстояние от вертолета до здания, потребовалось полсекунды — а потом ракета выбросила облако горючего вещества, моментально смешавшегося с воздухом, и подожгла эту топливно-воздушную смесь. И если обычный двенадцатикилограммовый «Шмель» по мощности взрыва равен снаряду шестидюймовой гаубицы — можете себе представить, что сделал со зданием на порядок более мощный «Вихрь»…
Ракета попала в один из верхних этажей — но досталось даже мне, лежащему на земле. Сначала сверху пахнуло жаром — не просто ветер горячий, а плотная тугая волна горячего воздуха прошлась метлой, что-то вжимая в землю, что-то отбрасывая в сторону. Потом начался «снегопад» — камни, осколки стекла, — все вынесенное взрывом падало вниз, на землю. Здание пока не рушилось — но до этого было недолго…
Я бросил вперед пулемет, обдирая руки и ноги об какую-то дрянь на земле, под бомбежкой с неба пополз от здания, не дожидаясь, пока здание рухнет. Какой-то кусок стены — больше это походило на кирпич — крепко, до звездочек в глазах, приложил меня по затылку, сколько всего попало по другим частям тела — я уж и не говорю. Я просто полз вперед, упрямо и тупо, не дожидаясь, пока это все рухнет на меня.
Новый взрыв, послабее — видимо НУРС, — но смертельно раненному зданию этого хватило с лихвой — два пролета начали с глухим, грозным гулом медленно оседать вниз, превращаясь из новых элитных «центровых» зданий, какими они были еще вчера, в оплывающие цементной пылью развалины. Я замер, закрыл голову руками…

Десантная группа, вертолет Шесть-один

Забросив автомат за спину, фельдфебель крепко вцепился в лежащего на полу десантного отсека сослуживца, потянул на себя. Сзади кто-то помогал, вцепился в плечи и тоже тянул, остальные стреляли, прикрывая огнем. Чижик не знал, жив ли тот, кого он тащит, или мертв — ему было все равно. Он просто тащил и тащил — а другие разберутся…
Пулемет — в спину — ударил, когда вытаскивали одного из последних. Оба пилота, до конца выполнившие свой долг, были мертвы, извлечь их из покореженной пилотской кабины вертолета не представлялось возможным: если извлекать — лягут все. Оставалось одно — напалмовый костер будет вечным памятником героям. Боевикам удалось-таки выйти в тыл — прошли не улицей, а зданиями, прячась в выгоревших пролетах этажей — прошли. Скорее всего — от трех до пяти человек, небольшая группа, но большего ведь и не надо.
Пулеметная очередь саданула со второго этажа, метров с семидесяти — не захочешь, попадешь. Кулем упал военврач Метельцын, находившийся у раненых, свинцовая строчка вычеркнула из жизни еще одного десантника и добила двоих из тех, кто лежал на земле, ожидая погрузки в вертолет — корпус сбитого «Сикорского» их уже не защищал от пуль. Большего стрелок сделать не успел — десантники разом дали залп из подствольников, а потом ракета «Вихрь» ударила в здание — и все окна разом дохнули огнем…
Суки… По раненым бьют… 
Фельдфебель Чижик сменил позицию, выдолбил, что оставалось в магазине, по дышащим опасностью черным провалам окон, сменил позицию, снова начал стрелять. В зависший вертолет поднимали раненых — кто еще оставался жив…
То здание, откуда бил пулеметчик, уже рухнуло, на всякий случай оператор штурмового вертолета тем же способом разрушил и соседнее, откуда можно было вести огонь…
Пуля противно цокнула рядом, через секунду — еще одна. Пристрелялись…
Выпустив длинную очередь по тому месту, откуда в него, по-видимому, стреляли, Чижик увалился за остатки стены разрушенного дома, поднял автомат — и тут почувствовал, что рядом кто-то есть. Но предпринять ничего не успел.

Старший лейтенант Александр Воронцов

Не знаю, сколько рушилось то проклятое здание. Мне показалось — целый час. Но падало оно не в сторону — просто сложилось под себя, как будто подорванное саперами. И я оказался на самом краю этой кучи…
Еще не успела улечься пыль от первого взрыва, как последовал второй, рядом. Не на шутку разошедшиеся вертолетчики всерьез решили стереть огрызающийся огнем квартал с лица земли. И все бы было ничего — если бы в нем не был я, если бы в нем не было ротмистра, если бы в нем не было никчемного придурка Козлова и его шефа с семьями и многих других, которых я не знал, которые не смогли вырваться из пылающего города, кто не участвовал в этой кровавой вакханалии — а кто просто сидел мышами в своих, в одночасье из крепостей превратившихся в ловушки квартир и ждал своей судьбы…
Черт…
Пахло газом, где-то через развалины пробивалось танцующее пламя, пыль не улеглась до сих пор — наверное, Голощекин меня уже схоронил, а может, решил сваливать от греха подальше. Что ж, если не выполнил приказ — его дело.
Че-е-ерт… 
Пулемет я так и оставил — на краю развалин, запомнил где — мало ли, что потом. Автомат за спиной, не факт что целый — вон какая дрянь на меня падала, голова до сих пор раскалывается, а во рту привкус соленый — могло и автомат разбить таким же вот куском, что мне по башке прилетел. Запросто. И какой все-таки придурок автомат — основное оружие бойца, не пистолет даже для полицейских — из пластика делает? Написать, что он по прочности металлу не уступает, можно, бумага все стерпит — а на деле как? Выяснять бы не хотелось…
Пистолет в правой руке — на всякий случай. Развалины изнутри курятся дымком, руки уже все избиты, а кое-где и изрезаны. Как можно ближе к десантникам, они — сразу за развалинами, а там — как повезет.
И тут — как нарочно… Один из десантников с шумом увалился как раз в шаге от меня, удобное тут укрытие — полстены осталось, толстая каменная кладка. По сторонам он, естественно, не глядел — да и как в горячке ночного боя углядишь притаившегося в ожидании добычи — «языка» — разведчика. Подняв автомат, он выпустил длинную очередь, как-то еще дернулся — но было уже поздно…
Первым делом замер, проверил — пульс есть. Мог бы и сильнее оглушить, хреново так — со своими. Но делать нечего. Стараясь не светиться, не привлекать внимания, связал руки десантника заранее приготовленной веревкой, в рот засунул грязный носовой платок — больше просто под рукой ничего не было. Не поднимаясь, потащил десантуру в глубь развалин.
Десантник оказался крепким — задергался, метров десять не проползли. Ну значит, сейчас и познакомимся…
Навалился на него сверху — чтобы не вскочил, прижался губами к уху пленника…
— Слушай сюда, десантура! Я старший лейтенант Черноморского флота Александр Воронцов. Если дошло — кивни.

Десантная группа, вертолет Шесть-один

Если бы фельдфебель не лежал, вжимаясь всем телом в острые грани битого кирпича, а стоял — то после услышанного он, скорее всего, упал бы. Русская речь — последнее, что он ожидал услышать в такой ситуации.
Первая мысль, которая пришла в голову, как только он немного пришел в себя, была — попался. И теперь — все, смерть будет избавлением. Фельдфебель, да и все десантники знали, что делали с русскими пленными бандиты в сорокалетнюю войну, хорошо знали и помнили — а сейчас лучше не будет.
Руки связаны.
Фельдфебель Чижик дернулся, попытался что-то сделать — и тут же почувствовал, как тот, кто тащил его, держа за ногу, остановился — а еще через секунду что-то большое и тяжелое, пахнущее потом и порохом, навалилось сверху. А потом были эти слова…
Что за ерунда? Быть не может — как вообще здесь оказался русский??? Может, просто террорист, хорошо знающий русский — а зачем ему тогда вообще с ним разговаривать — кончил, и все, если нет возможности запытать до смерти. Что за… 
Чижик осторожно кивнул, как этого требовал тот, кто его пленил.
Неизвестный заговорил снова. Уже чуть громче.
— Сейчас я тебя развяжу, не...й разлеживаться. У меня три ствола, хоть одно слово громче, чем шепотом, пробухтишь, или какой х…ей страдать будешь — я тебя е…та, ракетой с...а на орбиту запущу, всосал?
Свой. Однозначно свой, такое не подделаешь. В арабском языке вообще нет аналогов русского мата, да и в других языках такого изобильного разнообразия нецензурных выражений нет. Русский мат нигде не учат, хотя это отдельный язык, на котором можно разговаривать, не прибегая к обычному литературному. Ни один, араб, ни один иностранец так выругаться не сможет, даже если выучит ругательства — все равно они неуместно и натянуто будут звучать. Так свободно «выражаться» может лишь русский, для которого выругаться — что высморкаться.  фельдфебель снова кивнул, показывая, что понял, — русский сделал какое-то неуловимое движение, и он вдруг почувствовал, что руки свободны. Тяжесть, давившая сверху, не дававшая встать, исчезла тоже.
— Не вставай, рикошетом зацепит, — прозвучало из темноты. Чижик вытолкнул языком изо рта какую-то тряпку, тихо выругался. Автомата не было — но пистолет в кобуре, если что…
— Это потерял? — На колени Чижику больно плюхнулся его автомат. Фельдфебель отметил, что человек, который его пленил, расположился грамотно — вон там еще одна разваленная стена, за нее шмыгнул — и все, а она метров пять, потом хрен найдешь. Да и про три ствола этот человек вряд ли шутил — не время и не место для шуток, да и человек, способный «взять» десантника Российской армии, шутить вряд ли будет.
— Кто ты? Какого хрена? — отплевавшись от ужасного вкуса во рту, спросил Чижик.
— Я же сказал — старший лейтенант Черноморского флота Александр Воронцов, отряд специального назначения. Выполняю особое задание, связь потерял. Вот и решил твоей воспользоваться.
— Что ж так-то… — удивительно, но после слов о потере связи Чижику разом стало лучше. Потерять связь для спецназовца, для десантника — позор, связь берегут как зеницу ока. Выходит… — облажался доблестный флот.
— Отставить трепаться! — разозлился собеседник. — Видишь, что творится! Я большую часть группы потерял. Триста метров от тебя, восточнее, — здание Министерства внутренних дел, там…

«Ястреб-59», позывной Шесть-четыре

Ракеты рванулись одновременно с нескольких точек — пока остальные отвлекали огнем, ракетчики с ПЗРК занимали позиции. И теперь в сторону пяти вертолетов рванулись сразу шесть ракет…
— «Воздух», пуск ракет, я подбит! — истошный крик резанул эфир, наушники наполнились ужасом и яростью. Пилот вертолета Шесть-четыре, который снизился, чтобы забрать остающихся внизу десантников, успел услышать лишь это, а также басовитый гудок системы предупреждения о приближающейся ракете — как что-то сверкнуло — и тут же вертолет тряхнуло, как будто расшалившийся великан ударил по вертолету кулаком.
Вертолет опасно качнулся, стена находящегося рядом здания поплыла навстречу — но пилот изо всех сил налег на ручку управления, парируя движение вертолета, — и вертолет, пусть и тяжелораненый, подчинился.
— Оборотень-один, я подбит!
— Шесть-четыре подбит! — выкрикнул в эфир второй пилот, чьи пальцы бегали по панели управления, откликаясь на тревожно мигающее разноцветье контрольных ламп. Пока первый пилот умудрялся удерживать машину в воздухе, второй отважно боролся за жизнь стальной птицы, стремясь свести ущерб от попадания ракеты к минимуму.
— Топливопровод перекрыт, электрика шунтирована… — приговаривал он, отключая одну поврежденную систему за другой…
Шесть ракет ПЗРК, стартующих одновременно, — на такой высоте и для вертолетов это смертельно. Четыре ракеты повелись на отстреливаемые тепловые ловушки, две же поразили штурмовой вертолет, находившийся выше всех и не стоящий в карусели — заметная цель, — и снизившийся, чтобы забрать десант, транспортный «Ястреб-шесть-четыре». И хотя взрыв зенитной ракеты, пусть и ракеты ПЗРК — страшное дело, все равно русская техника показала, на что она способна даже в этом случае. 
И у штурмового «М40», и у «Ястреба» по два двигателя, разнесенных на максимальное расстояние друг от друга, и у каждого — жизненно важные системы вертолета дублированы. У «Ястреба» к тому же нет хвостового ротора, и попадание в хвост в отличие от обычного вертолета для него не страшно. У обоих подбитых вертолетов вышли из строя по одному двигателю, но оба вертолета остались в воздухе, оба были еще управляемы. Правда, о том, чтобы забирать десантников при одном, работающем пусть и на чрезвычайной мощности двигателе, не могло быть и речи… 
— Шесть-один — всем! Уходим домой! Уходим по маршруту, это приказ!
— Шесть-один, повторите!
Вместо знакомого голоса подполковника Бахмурнова в эфире раздался другой голос, едва разбираемый из-за грохота стрельбы.
— Внимание Воздуху, я Земля! Приказываю уходить по маршруту! У нас есть поддержка, мы прорываемся к анклаву восточнее вас! Уходите, пока не поздно, это приказ! Уходите!
Тот, кто говорил с земли, приказывать не имел права. Но и другого выхода не было, кассеты ложных целей — те самые светящиеся шары, отвлекающие ракеты, — были почти пусты и все время, что осталось у вертолетной группы, — это время, пока зенитчики не схватятся за новые ПЗРК.
И поэтому вертолеты один за другим пошли на восток, к аэропорту, оставляя за собой пылающий ад и группу десантников в нем.
Другого выхода просто не было.

Бейрут, воздушное пространство над портом
«Громовержец-два»
Ночь на 01 июля 1992 года

— Отсчет от башен, как поняли?
— Вас понял, к ведению огня готовы!
— Есть цель, групповая, группа боевиков и транспорт! Огонь большим.
— Принял!
Привычный грохот стодвадцатимиллиметровки — в самолете это слышится как глухое «б-бух», словно удар чем-то тяжелым по обшивке — и по центру экрана, там, где только что были ломаные прямоугольники грузовиков, светлые силуэты людей, взбухает светло-серое облако разрыва…
— Внимание, зенитчик на два часа. Зенитчик на два часа!
— Принял!
— Выпущена ракета, повторяю — выпущена ракета!
Одновременно начинают работать оба счетверенных пулемета и тридцатимиллиметровая пушка — что вообще-то запрещено техникой безопасности. Корпус самолета начинает противно, будто на вибростенде, вибрировать…

— Тыз! Тыз!
Несколько террористов, каждый из которых держал на плече длинную трубу ПЗРК, бежали по одной из причальных стенок, петляя между контейнерами. Группу подгонял невысокий бородатый афганец, потрясая короткоствольным автоматом и крича вперемешку проклятья и что-то там про Аллаха — он бежал последним…
— Тыз!
Контейнеры стояли один на другом, в три-четыре ряда — здоровенные морские сорокафутовые контейнеры, надежно скрывавшие зенитчиков — но и не дававшие им стрелять. Относительно пригодная площадка для стрельбы — в мирное время там разгружались и загружались контейнеровозы, стояли несколько козловых кранов, матово поблескивали в темноте стальные нити рельсов — была метров через сто…
— Тыз!!!
Зенитчики выскочили на площадку как раз для того, чтобы полюбоваться страшным и величественным зрелищем. С площадки были хорошо видны портальные краны, разгружавшие контейнеровозы в порту, на них должны были тоже сидеть зенитчики — и как раз в этот самый момент с неба ударил поток огня — пульсирующий красным поток ударил в основание одного из кранов — и кран, словно подрезанный под корень цветок, начал клониться к воде, содрогаясь в агонии. А вверху, в иссиня-черном враждебном небе, один за другим повисали пылающие огнем шары — ловушки, отвлекающие на себя ракеты…
— Ур!!!
Зенитчики выстрелили одновременно — из шести или семи пусковых установок разом, так что место пуска разом окуталось плотным облаком едкого, ядовитого дыма стартовых двигателей. Один из зенитчиков — ишак, прокляни его Аллах — умудрился выстрелить так, что огненная комета, не пролетев и десяти метров, ударила в один из козловых кранов, вспыхнула огненно-красным цветком, рассыпая вокруг осколки, пламя и ядовитый дым…

Попадание почувствовали все — самолет тряхнуло, как будто на большом ухабе, и двигатели взвыли как сумасшедшие, — а потом в грузовом отсеке загорелся красным транспарант «авария». Хуже того, обе ракеты поразили двигатели по правому борту, полностью разрушив один из них и повредив второй. Первый двигатель вспыхнул, второй еще держался — хотя от него тянулась тонкая струйка дыма…
— Попадание! Двигатель-один уничтожен, двигатель-два поврежден…
Приборная доска вспыхнула красным разноцветьем перед глазами. Красный в авиации — символ беды…
— Отстреливай вооружение!
Хлопнул пиропатрон, отбрасывая в набегающий поток воздуха массивную коробку — подвеску из восьми ПТУР. Через тридцать секунд она взорвется — сработает самоликвидатор.
— Топливопровод шунтирован!
Хлопок — и пиропатрон выбросил огнегасящую смесь прямо в двигатель, моментально погасив пожар. Самолет все больше кренило вправо…
— Дотянем?
— Нет. Давай курс на старый аэропорт. Если и дотянем — так только туда.
— Там же…
— Иного выхода нет. Передай «Прибой» нашим, они должны быть на подходе. Может быть, успеют…

Каффрия, долина Бекаа
Поздний вечер 30 июня 1992 года

— Мы с вами пойдем!
— Да что за… — старший Попейвода едва сдержал руку, хотел уже наградить своего младшего солидной затрещиной. Несколько раз глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул — старый, помогающий унять раздражение прием…
— Куда вы собрались, сидите тут, и все, вам сказано! Только вас там и не хватало! — говорить громко было нельзя, а шепотом получалось неубедительно, отчего старший Попейвода злился на младшего еще больше.
— Мы с вами пойдем, — упрямо повторил младший, — у нас две винтовки, мы их в бою, между прочим, взяли!
Старший Попейвода пожалел, что не отобрал винтовки вовремя. Хотя… военный трофей — это святое, даже у сына нельзя силком отбирать. Да и бесполезно с ним — не останется ведь здесь добром, сам пойдет, и соседский пацан тоже пойдет. Наделают делов, потом не расхлебаешь. Лучше уж у себя за спиной…
— Бать, ты ж меня учил, — почувствовав колебания в отце, умело додавливал младший.
— Бес с тобой, — сдался старший, — только тихо. Не стрелять, если мы не начнем, понял?
— Понял, батя…
— И еще, — старший наклонился к самому плечу младшего, — этот, с вами, он…
— Он нас сдать зараз мог, — твердо ответил младший, — возможности были, крикнул, и все. Не сдал….
— Горазд! — подвел итог отец. — Ты сказал. Присматривай за ним. И тихо мне делай, только услышу, потом на задницу не сядешь.
— Хорошо, батя… — пробурчал Попейвода-младший.
На сей раз шли уже перебежками, один за другим.
Перемахнули забор — так, как это могут делать только казаки — как птицы, раз — и там, одним простым и сильным движением человека, с детства привычного взлетать в седло коня. На дворе Попейвода-старший показал рукой — залечь. Сам с двумя старшими казаками на подстраховке, зажав в руке обратным хватом нож, нырнул в черный зев лабаза — террористы не удосужились его закрыть…
Казалось, ничего не произошло — не мигнул весело горевший в окне свет, никто не заорал, не посыпалось серебристым водопадом разбитое стекло. Просто минуты через три Попейвода-старший вышел, махнул рукой пацанам — «ко мне». На плече у него уже висел легкий британский пистолет-пулемет — как и все британское оружие, по-идиотски сделанный, с магазином, вставляемым сбоку, а не снизу, как у людей.
— У вас к вашим пукалкам патронов сколько есть?
— Две и у Мишки три — пять обойм, — за всех ответил Сашка.
— Добре. Добре, казаки. Теперь сюда слухайте. Их больше, чем нас, на порядок, сейчас врасплох взяли — но это ненадолго. Час у нас — не больше. В настоящем деле участвовать хотите?
Пацаны промолчали — да и говорить смысла не было. Вопрос для любого казака — риторический.
— За мной! Тихо!
Казаки уже суетились в лабазе — спускали с чердака, так называемой «подвалки», что-то тяжелое…
— Тяжелый, тварь… — сдавленно пробухтели сверху, — ты что, Петро, полегче ничего взять не мог?
— Что дали, то и взял. Поговори у меня! Зато этот ленту-двухсотку высадит — и не поперхнется. Осторожнее, не урони!
Сверху подали тяжелое, с длинным, заканчивающимся воронкообразным раструбом тело пулемета…
— Станок где?
— Левее смотри! Под тряпьем! Патроны все давай, их там двенадцать коробов быть должно!
Пулемет потащили дальше, к крайнему в станице дому Левы Косого — этот старый казачина, во время «замирения» потерявший глаз и ухо, давно уже умер, но дом так и звали «дом Левки Косого» — теперь там жили его сыновья. Сгибаясь под тяжестью коробок с патронами — а одна большая коробка с патронами ого-го весит, — пацаны семенили за взрослыми казаками: Петро Попейвода шел первым — разведка и прикрытие, двое тащили пулемет, станок к нему и другое раздобытое в бою оружие. Шли опять тем же путем — заброшенной тропинкой за домами. Идти было совсем ничего…
Казачьи станицы изначально строились так, чтобы одновременно быть и домом казакам и — при необходимости — укрепленным районом, что в годы замирения было совсем даже не лишним. Первой линией обороны был вал, система окопов, колючая проволока, а в некоторых крупных поселках — и система дотов с пулеметами. Сами казачьи станицы располагались так, чтобы господствовать над местностью и контролировать ее. Но если бы даже враг прорвал внешний периметр — вполне можно было организовывать оборону и на внутреннем: казачьи дома — курени, как их называли сами казаки, — стояли так, чтобы при необходимости стать второй линией обороны. А «дом Левки Косого» был хорош тем, что с него можно было простреливать улицу, и стоял он так, что был самой высокой точкой в станице.
Но принимать бой в станице было нельзя. Категорически. Ведь что такое станица? Плотная сельская застройка, к любому дому можно подойти относительно безопасно на расстояние не то что выстрела — на бросок гранаты подойдешь, и ничего. Их было шестеро — да, именно шестеро, потому что трое, по сути, еще пацанов, пусть и не принятых в казаки на круге, пусть среди них был один араб, — они смогли в оккупированной станице убить нескольких оккупантов, раздобыть оружие и продержаться до ночи. Такое не под силу многим взрослым. Но как бы то ни было — в условиях ближнего боя шестеро против тридцати — гарантированный проигрыш в любой ситуации.
А вот в другом случае…
Пулемет на открытой местности — стрелковая линия.
Еще пара стрелков с винтовками — рядом, прикрытие. И еще — загонщики. Верней, не загонщики — а обреченные жертвы, которых надо догнать, притащить на аркане в село, поглумиться и зарезать. В отличие от русских и тем более холодно-рациональных немцев, арабы обычно люди эмоциональные, увлекающиеся. Сорвать их на погоню — очень легко. А потом, когда они выскочат из села — всей толпой на открытую, хорошо простреливаемую местность, — вот тут-то слово скажет пулемет.
Удивительно — но поставить часового на ворота они додумались всего одного. Для бывшего разведчика ВДВ — задача на один взмах ножом. Разжились не чем-нибудь, — а ручным пулеметом BSA и несколькими лентами к нему. Маневренный ручник и мощный станкач в связке — тем более хорошо. За валом окопы засыпали, но вал остался, частенько так говорили: «пошел за вал», «выйдем за вал» — это если морду набить, — казаки пошли уже не скрываясь, не опасаясь. Небо затянулось черными тучами, подувал легкий летний ветерок, серебристый свет тонкой, ущербной луны на время пробивал себе путь сквозь пелену облаков — но облака вновь смыкали ряды, и на землю наступала тьма…
И тут что-то вспыхнуло — далеко на горизонте, там, где высилась ломаная стена горных хребтов, отделявшая плодородную долину Бекаа от побережья Средиземного моря. Вспыхнуло высоко в небе — мертвенным белым светом, лучи которого были настолько ярки, что пробивали облака, подсвечивая их изнутри. Зрелище было величественное и страшное…
— Это… это что?
Из всех только Петро Попейвода понял, что это такое, — он видел учебные фильмы во время теоретической подготовки в ВДВ. Этот свет, которому под силу было даже пробить темную пелену ночных облаков… он знаменовал собой самое страшное, что только могло произойти. Если это произошло, значит — началась война, причем ядерная война. И скорее всего — мало кто доживет до рассвета.
Но умирать можно по-разному. Можно — с оружием в руках, как мужчине. А можно и…
— Ничего. Идем. Быстрее!
Пулемет установили почти в километре от станицы. Давным-давно кто-то из казаков посадил здесь два дерева. И теперь — прошло сорок лет, а то и пятьдесят — в жарком климате Ближнего Востока деревья на удивление хорошо прижились — вот только посажены были слишком близко.
Промежуток между стволами меньше метра — чем не амбразура. А если попробуют с флангов обойти — а ручник с двумя винтовками на что?
Как следует укреплять «станкач» времени не было — просто, как смогли, вкопали ножки станка — и на том ладно. Земля здесь была тяжелая, плотная — как камень…

— Сашка…
— Ну?
— А что это было?
— Что?
— Ну, это… над горами там…
Сашка поднялся на локте, посмотрел в сторону гор. Свет никуда не делся — облака светились изнутри…
— А я знаю…
— Цыц! — пристрожил остававшийся у пулемета казак Коршун — его так и звали все, Коршун, хотя фамилия была Коршунов. — Взгакались, как бабы! Тихо!
И тут в селе гахнуло — взрыв гранаты, еще один, несколько выстрелов, — и почти сразу, захлебываясь, на несколько голосов застучали автоматы.
— Батя… — Мишка инстинктивно дернулся, чтобы бежать на помощь отцу — казаки у пулемета его удержали.
— Сидеть! А ну! Забыл, что батя приказывал?! Сидеть!
— Батя же…
— Сидеть сказал! Ты ему ничем не поможешь — навредишь только! Сидеть!
Коршун повел ребристым, с мощным дульным тормозом на конце стволом пулемета вправо, затем влево, наслаждаясь послушностью тяжелой машины. Сейчас такие пулеметы уже сняли с вооружения, передали на длительное хранение — сейчас в моде пулеметы на сошках, с короткими стволами, с лазерными прицелами — короче, как в фильмах. Если раньше в пулеметном расчете было три человека, а сам пулемет со станком весил под пятьдесят килограммов, то сейчас ротный пулемет на сошках в десанте несет один человек, а двадцать пять килограммов весит крупнокалиберный монстр калибра 12,7 без станка. Можно в боевых порядках войск перемещать, видано ли дело. Но! — опытный пулеметчик, с хорошим, «настоящим» «станкачом», как этот, может чудеса творить. Это тебе не косить направо-налево длинными, до красного ствола очередями, как в городском бою, это тебе не стрелять с рук с двух пулеметов на показательных выступлениях. А вот стрелять так, чтобы пуля пошла по баллистической траектории и поражала противника за гребнем горы — с новомодными «штурмовыми пулеметами» получится? То-то же! А со «станкачом» были и такие мастера, у которых получалось, и немало их было…
В станице уже стреляли — заполошно, сумбурно, без всякой дисциплины огня — многие просто палили по всему, что движется, скорее всего — обкурились или обдолбались. Но старший Попейвода не появлялся…
— Застрял он там, что ли… — с досадой проговорил Коршун, без надобности касаясь закрепленной на станке большой коробки с лентой.
— Я пошел…
— Да сиди ты! — Коршун успел поймать Мишку. — Сиди, и так тошно…
И тут они увидели — старший Попейвода появился совсем не там, где договаривались, намного левее. Он не выскочил на вал, становясь прекрасной мишенью, он перекатился через него, скатился вниз, перевернулся, вскочил на ноги и, прихрамывая и петляя, бросился вперед, забирая влево, к деревьям — по голой, лишенной растительности каменистой пустыне. Недобрый блеклый свет светящихся облаков освещал ее, указывая цель воинам Аллаха.
Воины Аллаха появились не сразу — видимо, не могли разобраться, куда исчез проклятый гяур. Одна группа — особо не скрываясь, с гиканьем и воем вывалилась из-за вала, вторая — на машине, от которой при разбитых фарах толку было мало, — вывалилась через основные ворота, ведущие в станицу. Бегущий казак на мгновение обернулся, выпустил из пистолета-пулемета в направлении преследователей остатки патронов, бросил ненужную железяку, чудовищным прыжком — как делающий скидку на заснеженном поле заяц, ушел влево и побежал к деревьям. С гиканьем, свистом, воплями «Аллах Акбар!» его догоняли…

Не догонял его один человек — только один, не поддавшийся азарту общей погони. Тот самый, которого видели прятавшиеся на крыше пацаны, со странным автоматом на ремне и рацией на правом плече. Ему не понравилось то, что произошло — в самом начале непонятно, кто убил нескольких опытных, подготовленных бойцов, в том числе один был инструктором, а найти тех, кто это учинил, не удалось. Застать всех казаков врасплох и истребить разом — тоже не удалось, часть положили в поле, часть — разбежалась. Правильно, они у себя дома, местность знают, это тебе не карта и даже не материалы спутниковой разведки. А теперь еще и этот инцидент… 
Поэтому инструктор — боевики звали его Сахиб — не поддался общему азарту погони. Он шел последним, направляясь к еще примеченному днем укромному месту на валу. В руках он нес свою старую, проверенную снайперскую «ли-энфильд». А еще с ним было несколько человек — их он придерживал и отдельно проинструктировал перед выходом, и если он на рожон не лезет — не лезть тоже. Инструктор отбирал их лично — главным образом по принципу хотя бы минимального здравомыслия и возможности работать с ними в дальнейшем. Те, кто истошно воет «Аллах Акбар» и не видит для себя большей награды, чем отрезать голову русскому ребенку, — это пушечное мясо, даже если впереди засада — пусть их и кончают. Пусть казаки убивают их, а они казаков, их все равно придется пускать в расход, когда эта земля станет британской. А вот те, кто взял в руки оружие, кто пять раз в день расстилает седжаде и кладет поклоны Аллаху — но кто при этом думает не об Аллахе, а о тех землях, которые он захватит, прикрываясь исламом, о тех деньгах, которые он получит от продажи нефти, — вот такие люди британцам были очень нужны, таких Сахиб берег. И не только Сахиб… 
Если бы у Мишки, как и у других пацанов, до времени не отняли оружие — он бы стал стрелять. Не задумываясь — просто чтобы помочь отцу: смотреть на драму, разворачивающуюся на поле, было для него невыносимым…
— Давай! Давай же!
— Да помолчи ты! Баба даст! Рано еще!
— А когда?!
— Он сам даст сигнал!
Сигналом было то, что Петро Попейвода должен был упасть — иначе бы пули пулемета срезали бы и его. Пулемет не стреляет по целям, пулемет подавляет огнем. Как только Петро падает — так и огонь из всех стволов, такой был уговор.
Но он почему-то не падал. Бежал, то ускоряясь, то замедляясь, петлял…
Боевики не стреляли — чувствуя беззащитность кяфира, террористы решили взять его живьем. Все равно — пристрелить врага это не то, враг не мучается — выстрелил, и все. Нет, он должен умирать в мучениях, как должны умирать в мучениях все русские, что попадутся им на пути, расплачиваясь за годы преследований и оккупации, иншалла!
Интересно, куда он бежит? К деревьям? А что там? 
Петро Попейвода упал — от преследователей его отделяли не больше десяти метров.
— Давай!
Коршун нажал на гашетку, повёл стволом — и старый, но не ставший от этого менее смертоносным пулемет пробудился, запел монотонную и грозную песню, срез ствола вспыхнул пульсирующим огнем. Каждый пятый патрон в ленте — как и полагается в армии — был трассирующим — поток пуль представлял собой пульсирующую огненную строчку. Все, чего касался стальной поток, мгновенно разлеталось, разрывалось, превращалось в пыль, в осколки. Преимущество — превосходство в численности, голая каменистая поверхность, где кяфиру негде укрыться, — мгновенно превратилось в смертельную ловушку.
Навскидку — человек пять легло разом, не успев ни опомниться, ни выстрелить — так и полегли, как срезанные серпом колосья. Коршун на мгновение прервал стрельбу, перевел ствол пулемета на темный силуэт внедорожника, саданул — и даже досюда, до позиции казаков донеслась барабанная дробь, выбиваемая пулями по стальному кузову. Автомобиль остановился — сразу заглох мотор, несколько метров он катился вперед по инерции. Потом встал. Выскочить из него тоже никто не успел.
Сашке было не до того — задача у него была своя. Схватив, как началась стрельба, винтовку, он выстрел за выстрелом, больше всего опасаясь занизить, выдолбил по мелькающим вдали призрачным фигурам целый магазин, попал или нет — непонятно. Адреналин просто бурлил, он забыл все, чему его учил отец, все, чему учился на стрельбище, — он просто бил одиночными в ту сторону, откуда шли враги. Бил, чтобы их остановить.
Магазин он прикончил одновременно с первым пулеметным коробом — просто нажал на спуск винтовки, а она не выстрелила. Первой мыслью было — отказала, он недоуменно опустил винтовку и тут понял — патроны кончились. Патроны лежали рядом с пулеметным станком, он повернулся — и тут мир вспыхнул перед глазами ослепительно-яркой, выжигающей глаза вспышкой…

Искендерун
Ночь на 01 июля 1992 года

Три километра — это только кажется, что мало. И в самом-то деле, что такое три километра? Три километра быстрым шагом можно преодолеть за час, бегом, если особо не напрягаться, — за полчаса. Но бывают такие ситуации, при которых эти три километра пройти — что до Луны пешком. Именно такая ситуация была и сейчас.
Первыми шли саперы. Верней, шли — это громко сказано, на самом деле они передвигались медленно, ползком, накрывшись с головой специальными накидками, которые усложняют обнаружение человека как обычными средствами наблюдения, так и тепловизором. Таких накидок у десанта было много, под разную местность — сейчас это были накидки «горы» — неровные, раскрашенные в коричневый, серый, бурый цвет и с пластиковыми бесформенными камнями — будто каменистая осыпь. Накроешься такой, будешь лежать тихо — в пяти метрах пройдут, не заметят, если специально искать не будут. Сейчас, ночью, такая маскировка не востребована — но все равно. Более востребовано другое свойство этой ткани — она не пропускает излучение, испускаемое любым теплокровным существом в инфракрасном спектре и засекаемое хорошим тепловизором даже сквозь кирпичную кладку. Кирпичная кладка тепло пропускает, а эта многослойная со слоем специального металлизированного, поглощающего радиоволны пластика ткань — не пропускает. Здорово, правда?
Но все равно, саперы двигались медленно, по сантиметру ощупывая почву перед собой. Тот, что шел впереди, еще и проводил над землей специальным прибором, похожим на сотовый телефон с большой, длинной антенной. Специальный сканер, ищет все виды датчиков, как прикопанных в земле, так и набросанных поверх нее. Принят на вооружение совсем недавно, помимо «летучих мышей» попал и к десантникам — пока по одному на батальон. Датчики сейчас разные есть, некоторые по виду похожи на небольшой камешек — тронь его — и сразу сигнал передается на пульт. Ложных срабатываний может быть масса — ветер, животные, — но такие датчики буквально высевают плотным слоем и, если вдруг сработки концентрируются на одном участке и идут одна за другой — это повод задуматься.
Но датчики — это не самое плохое, самое плохое — мины. Мины бывают разные — противотанковые, весом в не один десяток килограммов, направленного взрыва, выбрасывающие при взрыве в сторону противника несколько сотен готовых стальных осколков; противопехотные, в которых нет ни грамма металла. Но больше всего стоит опасаться мин, специально разработанных для их автоматической постановки. Учитывая, что захватчики были ограничены по времени, если на пути десантникам и встретятся мины — то только такие.
Мины для автоматической постановки — это небольшие, весом максимум в сто граммов изделия, вся задача которых — оторвать кисть или ступню неосторожно попавшему на мину — на большее мощности у них не хватает. Но и оторванная ступня — это тяжелейшее ранение, раненого надо эвакуировать с поля боя, задействовав как минимум четырех человек, раненого надо лечить, раненый останется инвалидом на всю жизнь, не сможет работать и будет подрывать экономику твоего врага. Наконец, подрыв такой мины даст сигнал о том, что приближается враг. А сама-то мина — штучка размером в пять-десять сантиметров, которую и днем-то не разглядишь. Куда уж ночью…
Еще одна вводная — готовясь к обороне объекта, его защитники умышленно убрали со стороны гор все валуны, засыпали все промоины, выкорчевали все деревья. От самых подножий горного хребта — голое, прекрасно простреливаемое поле. Если группу обнаружат — расстреляют как в тире, без вариантов.
Но минного поля нет. Или не смогли поставить — или просто не успели.
Следом за саперами, оставив у края мертвой зоны все ненужное снаряжение — с собой только оружие и запас патронов, накрывшись маскировочными сетями, ползут десантники. Медленно, сантиметр за сантиметром преодолевая открытое пространство, не делая никаких резких движений. Левая рука медленно вперед, затем левая нога, затем подтаскивается вперед все тело, затем работают уже правая рука и правая нога. Личное оружие волочится рядом — ремень зацепляется за большой палец — так оружие и тащится, удобно, скрытно, и если потребуется, оно будет под рукой.
Метр… Еще метр…

— Сэр, у нас проблемы. Похоже, русские готовят атаку.
Первому лейтенанту Тимоти Лири показалось, что он что-то недопонял.
— Повторите, капрал?
— Русские готовят атаку. — Капрал Андерсон указал пальцем на монитор системы разведки, на который поступали данные со спутника. — На шоссе за горным хребтом сосредоточены вертолеты, в том числе штурмовые. Вот эти снимки — тридцатиминутной давности, вот эти — десятиминутной. Видите разницу?
— Русские сконцентрировались у вертолетов…
— Они готовят воздушный десант. И этот десант может начаться в любую минуту. Но мы же подбили один из их вертолетов? Им что, этого недостаточно?
— Похоже, что нет, сэр… — позволил себе ответить на риторический вопрос командира капрал Суарес. — Они могут потерять еще один, два или три вертолета — но оставшиеся подавят огневые точки на крыше и высадят десант. Видимо, их не волнуют потери, сэр…
Первый лейтенант поднялся, в раздумье прошелся по совсем не пострадавшему залу управления станцией. Сейчас все реакторы были переведены на автоматический режим управления, а сам зал и некоторые другие помещения, критически важные для работы станции, были заминированы. Здесь же находился и Шейх — удалить его первый лейтенант так и не смог, хотя и пытался. Даже выйти в другое помещение и поспать он отказался — так и лежал в углу, на голом плиточном полу. В присутствии Шейха рядом с пультом подрыва первый лейтенант Лири видел опасность, он понимал, что в отличие от него и его солдат Шейх — психопат и фанатик, готовый не угрожать, а на самом деле взорвать станцию. Это первому лейтенанту Лири не нравилось, но делать было нечего — приказ был всячески оберегать Шейха…
— Связь с лодкой! — наконец потребовал Лири.

Подводная лодка — платформа поддержки боевых пловцов «Джорджия» — находилась от станции совсем недалеко, в семидесяти километрах. Сразу после нанесения первого ракетного удара она ушла на условленную точку и легла — рядом с затонувшим давным-давно судном, чтобы обмануть магнитометры самолетов противолодочной авиации. Капитан прекрасно знал, что русские сообразят, не могут не сообразить, что ракеты по целям на берегу выпустила подводная лодка, и начнут ее поиск. Но искать легшую на грунт лодку в море — все равно, что искать иголку в стоге сена. Конечно, будут искать, для этого поднимут в воздух самолеты ПЛО — но на картах русских место, где лежала лодка, было отмечено как магнитная аномалия, и, увидев реакцию приборов в этом месте, русские не удивятся. Единственно, чего опасался капитан Сойстер, — так это вертолетов. Вертолет может опустить в воду чувствительный микрофон — а выключить главные циркуляционные насосы и обеспечить тишину на лодке уже не удастся, не хватит времени. Но для того чтобы навести на лодку вертолет, русские должны знать точное местоположение лодки, вертолет не может сканировать море на скорости в отличие от самолета ПЛО. Точное местоположение «Джорджии» русские никак знать не могли, да и времени у них было мало — скоро должны были появиться корабли британской авианосной группировки, и тогда можно будет всплывать, ничего не опасаясь.
Для оперативной связи с группой, находящейся на захваченном объекте, лодка подняла буй — сделанный по новой технологии, он был в пять раз меньше старой модели и походил на болтающуюся на воде пустую пластиковую бутылку, коих в Средиземном море было великое множество. Бутылка болталась на воде, скрывая в себе приемо-передающую антенну — а вниз, в пучину, в мрачное царство Нептуна, уходил тонкий провод…
— Сэр, сеанс связи с «Альфой». Внеплановый.
Капитан вынырнул из мира дурных предчувствий, в котором он пребывал, прошел на свое законное место в рубке, взял в руки квадратик срочной радиограммы.
Фокстрот для «Сьерра-один», танго на расстоянии три — пять кликов, направление Сьерра-Эхо и Новембер-Эхо, прошу «Фокстрот-майк» по указанному направлению, получение прошу подтвердить! 
С лодкой связывался не непосредственно командир «Альфы» — так обозначалась штурмовая группа, пакетный сигнал от «Альфы» в сжатом виде передавался на спутник связи и уже оттуда перегонялся пакетами же на лодку, где расшифровывался, конвертировался в нормальную человеческую речь и передавался капитану. Обычную, голосовую связь, несмотря на то что технические возможности оборудования позволяли установить, не поддерживали — иначе бы русские сразу установили точные координаты лежащей на дне лодки.
Прочитав распечатку, капитан Сойстер не обрадовался прочитанному. Дело было в том, что лодка невидима для противника до тех пор, пока она тихо и спокойно лежит на дне, ничего не предпринимая. Вне всякого сомнения, русские уже повесили над квадратом, где находилась лодка, «Морского змея», а возможно — и успели забросить на геостационар спутник слежения. Если раньше это был спокойный и тихий квадрат — то теперь к нему приковано повышенное внимание всех средств наблюдения и обнаружения. Ракетный пуск даже из подводного положения будет немедленно засечен, и русские предпримут какие-то ответные действия, это к гадалке не ходи. Какие? Капитан знал о проводимой операции, знал, что высаженная группа спецназа должна будет захватить ядерный объект, и его заверили в том, что русские не решатся размахивать своей большой дубинкой при угрозе взрыва шести реакторов. С другой стороны — если группа «Альфа» просит огневую поддержку крылатых ракет — значит, у нее проблемы, значит, русские у станции готовы атаковать. Почему бы тогда не затопить и лодку, чтобы избавиться от проблемы?
Но есть приказ, есть люди на берегу, и не поддержать их тоже нельзя. И капитан принял решение…
— Ответ для «Альфы» — «Фокстрот-майк» через двадцать минут, пусть спрячутся и не высовываются. На лодке — боевая тревога, приготовиться к движению, малый вперед, курс двести девяносто, соблюдать максимальную скрытность. Орудийному боссу доложить о готовности поражения целей по указанным координатам.
Первый лейтенант Лири в своем подразделении был одним из лучших. В «котики», спецназ ВМФ, худших и не брали, на предварительных испытаниях отсеивались девяносто девять человек из ста, готовых служить в «котиках». Оставались действительно лучшие, которые потом получали специальную подготовку и становились грозными противниками для кого угодно. Они — меч, их дело не рассуждать, их дело — разить. Но сейчас, сидя в главном операционном зале станции, первый лейтенант Тимоти Лири задумывался. Над тем, что ему сказал капрал Мантино, и над тем, что он ему ответил, и вообще над тем, что здесь и сейчас происходит и какого же черта они здесь делают.
Да, русские, безусловно, зло — они оккупанты, они силой отобрали эту землю у Британии, на которую та имела неоспоримые права, они сорок лет убивали местных жителей, не желавших русской оккупации. Русские сами являются рабами — их монарх может сделать с ними все, что захочет, как со скотом, у них нет демократии, порядок в их стране держится на штыках и нагайках. Но сейчас первый лейтенант Лири задумался — а те, кто идет на смену русским, те, кто сейчас изгоняет их с этой земли, — а лучше ли они русских?
Про Шейха он мало что знал — при подготовке операции ему показали фотографию Шейха, сказали, где и когда его группа должна будет с ним встретиться. Изображенное на фотографии лицо было Лири знакомым — иногда оно мелькало на телевизионном экране, и дикторы говорили о нем, как об одном из вождей угнетенного арабского народа, отважно борющегося против русской тирании. То же самое сказал Лири и его командир. И оснований им не верить у первого лейтенанта не было.
Теперь же они появились. Сразу после штурма станции, когда одни спецназовцы держали помещение под контролем, другие пытались разобраться с оборудованием — в общем, обычная неразбериха, — получилось так, что Шейх выпал из-под контроля. Всего на минуту-две, но этого времени ему хватило, чтобы выхватить нож и вспороть живот одному из русских операторов, захваченных врасплох в операционном зале станции. Он бы убил еще кого-нибудь — если бы двое спецназовцев (один из них был капрал Мантино) не схватили его и не отобрали нож. Та сцена до сих пор стояла перед глазами первого лейтенанта — исходящий воем на полу русский, пытающийся руками засунуть сизые змеи кишок в распоротый живот, лужа крови на белом кафеле, изрыгающий какие-то гортанные крики на арабском Шейх, прижатый к полу двумя спецназовцами, с ужасом смотрящие на все это остальные — короче, если бы в этот момент в помещение ворвалась русская спецгруппа, всех взяли бы тепленькими, без единого ответного выстрела. Русского пришлось добить, а Шейха первый лейтенант Лири лично несколько раз сильно ударил ногой в грудь и в живот, только после этого тот заткнулся. Первого лейтенанта поразила ненависть, с которой Шейх смотрел на согнанных в угол русских, и не только на русских — но и на североамериканцев, на первого лейтенанта Лири. Черные, блестящие глаза араба буквально сочились ненавистью, это были черные дыры, затягивающие внутрь все живое, если бы Шейх мог — он сжег бы взглядом всех окружающих, остались бы только жалкие кучки серого пепла. После произошедшего за Шейхом постоянно следили двое, его тщательно обыскали, чтобы убедиться в отсутствии другого оружия. Но все равно первому лейтенанту Тимоти Лири было неспокойно на душе…
Что же это за люди? Если этот такой — какие же тогда все остальные? Какова истинная мера их ненависти? Какую судьбу они уготовили тем, кто останется здесь жить после ухода русских? Глядя на Шейха, первый лейтенант Лири начал сомневаться, что построенное этими людьми государство станет нормальным демократическим государством — с уважением прав и свобод человека, с мультикультурностью и поликонфессиональностью, с независимым судом и с выборными органами власти — короче, такое же государство, как его родина САСШ. Такие люди, как Шейх, способны выстроить лишь средневековую реакционную деспотию, в которой жизнь человека не стоит и плевка — короче, ничем не лучше, чем то, что есть сейчас.
Как же быть? Ведь он, первый лейтенант флота САСШ и командир специального подразделения, стоит в одном строю с отморозками и не просто стоит — а помогает им прийти к власти, захватить земли. А хотят ли те, кто сейчас здесь живет, такой власти? Их кто-нибудь вообще спросил? Те, кто упрекает Россию в отсутствии демократии — спросили тех, кто живет на Восточных территориях, хотят ли они власти Шейха и иже с ним? Кто спросил? Когда?
Что же делать… Впервые первый лейтенант Лири, находясь на службе, сомневался в правильности приказа.
— Сэр…
Первый лейтенант вздрогнул.
— Что, Эймс?
Энсин Родерик Эймс, невысокий, но моторный, подвижный, как капелька ртути, негр, протянул ответную радиограмму с «Альфы», записанную на клочке бумаги. Первый лейтенант прочитал ее, потер лоб. Отлично, черт побери. Вот русским и конец. Ни один сценарий антитеррористической операции не предусматривает того, что на стянутые к захваченному объекту силы упадут несколько тактических ракет…
— Отлично. Передай наверх — пусть готовятся временно покинуть пост, сворачивают аппаратуру. Через двадцать минут пусть уносят задницы с крыши и не высовываются до окончания огневого налета. Остальным — максимальная бдительность, с объекта ни шагу!

Десантники замерли — у рубежа атаки. Меньше ста метров до взорванного периметра. Дальше — намного опаснее, дальше местность подсвечивается пожарами, а это повышает вероятность обнаружения. Дальше — нужно принимать решение. Либо убирать наблюдателей на крыше главного корпуса и подниматься в атаку, либо рисковать и пытаться подойти скрытно еще ближе. Мин дальше скорее всего нет, внутри периметра они вряд ли будут. Но иногда решения принимаем не мы — решения принимает сама жизнь…
— Господин лейтенант, они уходят! Уходят с крыши!
Старший лейтенант Романов, рискуя, немного приподнялся на локтях, посмотрел в сторону корпуса. Видно было плохо — все еще тлеющие обломки «засвечивали» ночное зрение, слепили. Но и того, что удавалось увидеть, было достаточно.
— Приготовиться всем!
Что произошло? Заметили? Если так — почему не открывают огонь? Почему уходят? Это — господствующая высота, стратегически важная точка, у них там тяжелое вооружение, находясь там, они имеют преимущество. Если даже обнаружили — они не должны уходить. Что же все-таки произошло? 
Ответ группа Романова получила почти сразу же. Удар крылатыми ракетами не похож на то, что показывают в синематографе — горящее небо, пронизывающие его белые молнии ракет, — современная крылатая ракета быстра и относительно тиха. Просто что-то промелькнуло в темноте, на небольшой высоте, почти над головами — то ли самолеты, то ли беспилотники — кому-то даже показалось, что это штурмовые самолеты заходят на станцию. А вот потом были уже взрывы. От места посадки вертолетов десантников отделяла горная гряда, видеть то, что там происходило, они не могли — но слитная серия взрывов и разом окрасившееся в багровый цвет небо сказали десантникам все то, что они хотели знать.
Тыла больше не было. За ними — никто не стоит. Они — единственные солдаты русской армии на многие километры вокруг, они — единственные, кто может выполнить боевую задачу. Кроме них — больше не сможет никто.
И их — не ждут. Их нет ни в каких расчетах, теми расчетами, которые погубили всех их сослуживцев, они не предусмотрены.
И тогда все они — как один — поднялись в атаку…

Казань
вечер 01 июля 1992 года

Ехать даже на мотоцикле было сложно — старые узкие казанские улочки, обычно забитые транспортом, сейчас были пусты — машины стояли в ряд, а то и в два ряда у поребриков, на стеклах некоторых из них красовались белесые трещины, какие-то были залиты краской, какие-то — исписаны матерными словами. Но самое главное — то тут, то там на дороге попадались люди — одиночки и группы, все одеты тепло не по погоде, навязанный на нижнюю часть лица платок — обычно зеленый — скрывает лицо. В руках — палки, камни, велосипедные цепи, биты, самодельные пики из насаженного пустой горловиной рукоятки на длинную палку ножа. Пики — самое опасное, все равно, что длинное копье для рыцаря: мотоциклиста на скорости проткнет только так. А ехать надо.
Мотоцикл у британца был хоть и менее скоростным и мощным — но для езды по городу подходил как нельзя лучше. Восьмисоткубовый «БМВ», переделанный из тяжелого кроссового мотоцикла для экстремальной езды по городу. Запрыгнет на любой поребрик, проедет по любой лестнице, поднимется на любой взгорок. В Казани, особенно в центре, было много небольших старинных проулков, уходящих ввысь под углом сорок пять градусов, а то и больше — не всякая машина могла там протиснуться, а этот мотоцикл пролетал не задумываясь. Более мощный «Таун-Чоппер», хоть и обладал почти в два раза более мощным двигателем, для такой езды по городу был тяжел, откровенно неповоротлив, а подвеска в отличие от длинноходной кроссовой германского мотоцикла просто вытрясала из седоков душу.
Впереди грохнул выстрел…
— Вон он!
Британец не пытался застрелить преследователей, он понимал, что не попадет, и не тратил зря патроны. А вот пытавшихся сбить его с мотоцикла палкой погромщиков наказал — выхватил пистолет и выстрелил. Всего один выстрел — и пацан лет восемнадцати, бросившийся наперерез мотоциклу с палкой, покатился по асфальту…
Британец поддал газу, «БМВ» встал на заднее колесо, вихрем пронесся по улице, не обращая внимания на прыснувших в разные стороны погромщиков и просто зевак. Проехав пару сотен метров, мотоцикл внезапно свернул влево и пропал во дворах.
— Проходняками идет к центру! — заорал Рамиль, пытаясь перекричать ревущий ветер. — Может уйти, гад!
Капитан ничего не ответил, все его мысли были сосредоточены на том, чтобы не потерять оружие и не сорваться с ревущего монстра. Сделать и то и другое было сложновато — даже держась двумя руками, удержаться было проблематично…
— Осторожно на повороте! — крикнул в ответ капитан. То, что британец свернул во дворы, могло быть всего лишь хитрой уловкой. Может, он остановил мотоцикл и ждет — с пистолетом на изготовку. Тогда у них не будет ни пространства для маневра в узкой, ведущей в проходняк арке, ни времени, чтобы отреагировать — положат обоих.
Рамиль кивнул — и вдруг свернул, но не в ту же подворотню, что британец, а в другую, расположенную ближе к мосту через Казанку. Город он знал, вырос здесь — и поступил совершенно правильно. Британец действительно решил поймать их в проходняке и расправиться — но не ожидал их появления с другой стороны — две пули визгнули совсем рядом, шлепнули в стену. Поняв, что провалилось, британец дал полный газ, но капитан успел выстрелить — трижды, раз за разом. Не попал.
Рамиль с заносом развернул мотоцикл, направил его на новую траекторию. Впереди надрывался мотор «БМВ» — характерный для кроссача завывающий звук, который не перекрывал даже глухой рев четырехцилиндрового «Таун-Чоппера».
Проскочили еще двор, британец нырнул в следующую арку и сразу же ушел налево. Что бы то ни было — но город он, судя по всему, знал и ехал совсем не наугад. Сволочь…
Проскочили через улицу — впереди были какие-то развалины старинного, довольно большого дома. Такое частенько бывало в Казани — сносили, а застраивать не спешили. Ничего хорошего в этом, конечно же, не было.
И тут Рамиль затормозил — прямо на полном ходу, у самого въезда во двор разрушенного дома — так затормозил, что капитан едва не кувыркнулся с заднего сиденья…
— Что?
Рамиль, не говоря ни слова, показал на асфальт — влажная, пахнущая бензином дорожка отмечала их маршрут, уходя в развалины…
В бензобак таки попал… 
И тут они оба — и Рамиль и капитан поняли, — что завывающего рева кроссача они больше не слышат.
Приехали… Британец завел их как раз туда, куда ему и было нужно. 
Капитан привычно перехватил автомат, прижался к разрушенной, выходившей на улицу стене. Рамиль встал следом за ним. Какая-то дебелая матрона, величаво шествовавшая по тротуару, увидев автомат, с поразительной для таких габаритов скоростью метнулась на другую сторону дороги. Удивительно — но погромщики не нападали на прохожих, не грабили, не убивали, не насиловали — поэтому прохожие на улицах были.
— Стой здесь! — Капитан секунду подумал, потом вытащил пистолет, сунул молодому татарину в руку. — Пользоваться умеешь?
— Я в тир ходил, слушай! — возмутился Рамиль. — Я здесь не останусь, я в развалинах с детства лазаю!
— Отставить! Стой здесь и карауль выход! Я пойду внутрь. — Не оглядываясь, чтобы проверить выполнение приказа, капитан с поразительной ловкостью шмыгнул вперед, исчез в освещаемых заходящим солнцем руинах…

Рамиль простоял на месте секунд двадцать, кусая губы. Потом, пробормотав под нос что-то по-татарски, побежал в обратную сторону…

Развалины, да еще такие большие — тут, видимо, был доходный дом, постройки конца девятнадцатого — начала двадцатого века, пяти этажей в высоту — да еще с заросшим бурьяном двором, да еще освещаемый уже садящимся солнцем, когда повсюду тени, — место чрезвычайно опасное. Почти «дом убийств» — тренажер для отработки навыков ближнего боя высшей категории сложности…
Капитан замер у входа во двор, рядом с проломом в стене, напряженно соображая и пытаясь понять — как быть дальше.
Можно, конечно, вызвать подкрепление — тактическая рация на таком расстоянии уже не брала, связи со своим подразделением не было — но можно было просто открыть стрельбу и дождаться, пока приедет полиция. И?
И тогда тот, с пистолетом, уйдет. Он здесь только потому, что хочет ликвидировать свидетелей и уйти тихо. Но если он почувствует, что рядом полиция, — он уйдет. Все подходы к такому дому, да еще расположенному в густонаселенном городском районе, в центре миллионного города, не перекрыть. Как только тот почует неладное — сразу же уйдет…
Кто же это такой? 
Явный провокатор — и в то же время профессионал. Капитан видел, как он двигался, как стрелял — он не совершил ни единой ошибки, он двигался так, как… течет ртуть, плавно перетекая из одного состояния в другое. Это — профессионал, имеющий такую же школу, как и у капитана, а может, еще и получше. Капитан внезапно понял — просто понял, не вывел логически, а догадался, — что этот человек имеет ко всему происходящему в городе самое прямое и непосредственное отношение. Такие люди просто так на «местах событий» не оказываются. Это — опытный и опасный профессионал.
Какие у него преимущества? Автомат — это не преимущество. На дистанциях пятьдесят метров и меньше — а в ближнем бою только такие дистанции и есть — автомат даже уступает пистолету тем, что менее разворотист и более тяжел. В опытных руках в ближнем бою автомат и пистолет равнозначны.
Внезапно капитан пожалел, что отдал татарчонку пистолет — надо было вооружить его автоматом. Пистолет в ближнем бою, при зачистке помещений — лучше автомата.
Бронежилет на нем есть, но легкий, на том его, скорее всего, нет. Это преимущество — причем однозначное. Капитан не знал, что британец пользуется спецпатронами с вольфрамовым сердечником, против которых «пистолетный» бронежилет не устоит — прошьет как бумагу. Но капитан понимал, что против него — опытный профессионал, и бронежилет спасет только, от случайной пули, от прицельной не спасет.
Кто же это все-таки такой? 
Знание местности — а вот в этом тот однозначно выиграет. Капитан не был в Казани никогда, не знал этот город, сейчас он знал только то, что находится где-то в центре и где-то впереди — железнодорожный вокзал. Больше он не знал ничего. А вот противник — явно не новичок в Казани, и в эти развалины он завел их не случайно.
Надо идти… 
Капитан прыгнул в пролом в стене, перекатился по щербатому полу, вляпался в вонючую кучу дерьма — но было не до этого. Пришел на колено, держа на изготовку автомат.
Никого. И ничего…
Черт, так он и по запаху вычислит. 
Вскочив на ноги, капитан прошел дверной проем, ведущий в другую, большую по размерам комнату. Тоже никого. Прихожая — узкая, смертельно опасная, если здесь прижмут — деваться некуда, как мишень в тире. Тоже никого. Капитан вывалился на лестницу, целясь выше, на лестничные пролеты — от огня снизу он был защищен тем, что лежал, — тоже ничего. Поднявшись, капитан двинулся дальше.

И все-таки выиграть он не смог. Офицер даже элитной жандармской части в ближнем бою не имеет шансов против отставного спецназовца SAS с более чем двадцатилетним опытом. Британец поймал его в третьем по счету подъезде — во время зачистки, чем больше ты идешь по зданию, не встречая сопротивления, — тем больше притупляется бдительность. Кажется, что здесь нет опасности — а она есть. В одной из комнат был пробит потолок — капитан этого не ожидал. Привычно пройдя дверной проем — квартиры в здании все был однотипные, — капитан направил автомат на дверь — каким-то шестым чувством понял, что сверху есть какая-то большая дыра, начал разворачиваться — но было уже поздно. В голове словно разорвалась граната-вспышка — а потом все погрузилось во мрак.
Британец ловко спрыгнул в комнату, держа капитана на прицеле. Обе пули попали туда, куда он и ожидал — одна в шею, вторая в голову. Вот и все. Сасовец наклонился за автоматом — и тут услышал за спиной, со стороны прихожей, какой-то шорох. Резко развернулся, вскидывая пистолет, — но не успел. В прихожей громыхнуло — раз, второй, третий — и пол ушел из-под ног…

Бросив пистолет, Рамиль подбежал к капитану, упал на колени, поднял голову — и отдернул руки. Обе они были липкими, красными от крови. Рамиль недоуменно огляделся по сторонам — будто желая убедиться, что рядом никого нет и никто ничего не увидит — и, стоя на коленях перед телом капитана, захлебываясь слезами, даже не заплакал — жутко, по-волчьи завыл. За свои шестнадцать лет он плакал впервые…

Десант. Наземная группа
Центр города
Старший лейтенант Александр Воронцов

— Собирай своих здесь! — Боевики отвлеклись на вертолеты, время еще было — но немного. Потом, когда они поймут, что часть наземной группы осталась, а вертолеты ушли, они навалятся на нас со всей яростью. — Если можно, пусть снимут «крупняк» с подбитого вертолета. Точка сбора здесь, занимайте круговую оборону!
— А ты куда?
— Я за напарником! — Я вынужден был кричать, чтобы перекричать грохот. — Оттуда еще и огоньку поддам. Точка сбора здесь! Прорвемся! С нами Бог!
— Да пошел ты! — проорал в ответ фельдфебель.
Когда вертолетов нет — это плохо, но с другой стороны, — не подстрелит бортстрелок, приняв за боевика. Надо ротмистра забрать, если он там есть, если нет — хоть «эрму» заберу, не мог же он три ствола утащить?
Обратно бежать было легче — просто маршрут знакомый, да и нет опаски, что с вертолета засекут и врежут. Рядом противно цвикнула пуля, затем еще одна — но как раз в этот момент меня посетило какое-то странное чувство, какое-то успокоение и даже умиротворение. Твердая уверенность в том, что я сегодня — выживу. Если до сих пор не завалили — выживу.
— Кто?!
Не ушел-таки… 
— Я, б…ь! Помоги!
В таких ситуациях русский мат — лучший способ опознаться.
От земли до подоконника первого этажа было без малого два метра, — соединенными усилиями — моими и ротмистра — я эту высоту взял и ввалился в комнату, едва не свернув шею…
— Двигаемся отсюда! Там десантники наши, вместе веселее. Прорываться с боем будем. Пошли!
Подхватил «эрму» — так и стояла там, где я ее оставил, выскочил в подъезд. В таких случаях совет один — если хотите остаться в живых, не повторяйте своих путей. Упали, залегли — перекатитесь, чтобы не вставать в атаку с того же самого места. Отстрелялись удачно — смените позицию, не облегчайте работу снайперу. И если я залез в одно окно — то вылезать буду из другого, из другого подъезда.
Выскочили во двор, я вскинул винтовку — вполне возможно, сюда подкрепление подошло, обнаружили расстрелянных мятежников. Нет никого — только изрешеченные машины, тела возле них. Кстати…
— Стой! Собери патронов, сколько сможешь! Нести всего сотню метров, давай! Я на первом буду, входя — опознаешься!
Скорее всего, впереди у нас — круговая оборона. А там каждый патрон на вес золота будет. Дело жизни и смерти — без шуток…
Соседнее парадное, как и все в городе, темное, выгоревшее. Двери — на сей раз все запертые. Прислушался — тихо. Выбрал дверь, самую слабую на вид, деревянную, достал пистолет, выстрелил в замок — раз, другой, третий. Саданул по двери что есть силы — и она ушла внутрь. Здесь двери во всех домах по-дурацки ставят — открываются внутрь, а не наружу…
Квартира — на сей раз неповрежденная, невыгоревшая, еще сохранившая следы человеческого тепла, запах хлеба. В животе заурчало — сколько я не ел уже? Сутки?
Удивительно — но даже стекла оказались не выбитыми. А квартира-то — того лучше — с балконом; никак не могу понять идиотскую местную привычку на первом этаже квартиры тоже с балконом делать. Но это для меня лучше — пойди пойми, что в глубине одного из балконов открыто окно…
На глаза попалось толстое кожаное чудище — новомодное кресло, его даже пуля не всякая пробьет. Отлично — вот и снайперская позиция.
Передвинул кресло ближе к окну, развернул его спинкой — вот тебе и укрытие, и подставка под цевье, и самому есть как пристроиться. Снайперская позиция — лучше не найти.
Стекло я бить не стал — смысл? Демаскируешься только. Просто открыл. Пристроился в кресле, положил цевье на спинку, замер…
Ага…
Как на ладони… 
Проблема любого стрелка в том, что, стреляя, он сосредотачивается на цели, зацикливается на ней и поэтому не видит, что еще происходит на поле боя. Поэтому в расчетах группового оружия всегда больше, чем один человек — не для того, чтобы тяжести таскать, верней — не только для того. Кто-то должен обнаруживать противника, например, такого, как я. Но в моем случае можно не стараться — безнадежно. Меня не вычислить ни невооруженным глазом — далеко, помешает стекло, да и попробуй вычисли засевшего в глубине комнаты снайпера, когда окон перед тобой — десятки на выбор. Ни даже термовизором, если таковой у террористов имеется — толстая спинка кресла экранирует. Совсем страх потеряли — стреляют, даже особо не скрываясь, лупят из окон, вспышки — то здесь, то там. Вон там пулемет лупит — дульное пламя как маяк позицию выдает, вон — еще один. Позиция у них — великолепная, сверху вниз — как в тире. Гарантированный выигрыш — если бы не я, задумавший им это все обломать под корень…
Прицелился чуть выше плюющегося огнем пулемета, выжал спуск. Винтовка несильно ткнулась в плечо, огонек дульного пламени погас. Перенес красную точку прицела на второй пулемет, еще раз выстрелил так же — заглох и он…
Был тут Билл — и нету Билла — наглость Билла погубила. 
Когда за две секунды замолкают два пулемета — это дает о себе знать — десантники из развалин дали залп, свалив еще нескольких, прячущихся по окнам стрелков. Никто из террористов пока не задумывался: а почему один за другим заглохли два пулемета? Пользуясь этим, поработал и я — вспышки выстрелов, красная точка на темной фигурке на зеленом фоне, выстрел — фигурка падает, исчезает из поля зрения. Как в тире…
За спиной шаги — дернулся, лапнул кобуру…
— Голощекин!
Слава Богу, не забыл опознаться. Смех смехом — а вот так вот пулю от своих получить можно легко. В горячке боя не опознались — и врезали друг по другу. Дошло потом — да поздно уже, не сделаешь ничего…
— Взял?
— Загрузился!
— Тогда за мной давай. Подожди пока…
Выстрел. Еще один… Не знаю, сколько их там еще, — но на том направлении боевиков мы уже сейчас проредили здорово. Не знаю, сколько еще держаться, по идее, как только десантники закрепятся на аэродроме — так должны сюда выдвинуться, по земле или воздуху. Да и вообще, черт возьми — а где все, где помощь? Что с планом обороны, почему мы здесь одни-то колбасимся?! Опять отвлекаюсь…
— Пошел! Под окном займи позицию — прикроешь!
Ротмистр переваливается через ограждение балкона, неуклюже и на какой-то момент перекрывая мне линию прицеливания. Но по нему не стреляют, что очень радует. Если его не заметили, со всей его неуклюжестью, меня не заметят и подавно…
Сворачиваюсь… Винтовка тяжелая и неуклюжая, длинная — но придется терпеть. Это тебе не автомат, не пулемет — поливаешь как пожарным шлангом, толку — ноль. Это хирургический инструмент, точное, бесшумное и смертоносное оружие. Сейчас два пулеметных расчета загасил, а они не въехали, если бы я из пулемета стрелял, тут сейчас фейерверк бы был — головы не высунуть.
Оставляю столь удобную огневую позицию, вслед за ротмистром выскакиваю на балкон, переваливаюсь через ограждение — одна рука занята винтовкой, нормально схватиться не получается — и неуклюже шмякаюсь на землю боком. Шмякаюсь на что-то мягкое, уже начинающее попахивать. Что это такое — не хочу даже думать…
— Первым иду я, затем — ты. Как я дойду — так и иди! Понял?
Первым в этом случае действительно должен идти я, мой бывший пленник видел меня и опознает, предупредит. А вот ротмистра никто из десантников никогда не видел. Врежут из всех стволов — и поминай как звали. Впрочем, могут и по мне врезать, дело такое. A la ger com a la ger …
Окликнули уже на подходе — хорошо, что окликнули, а не врезали из пулемета. Ответил такой нецензурной тирадой, что не опознать во мне своего просто невозможно. Секунда — и я исчезаю в развалинах…
— Пулеметы — твои?
— Мои… Там еще один со мной, не подстрелите…
Через минуту — в сборе все. Я, ротмистр, которого в недобрый час отправили меня арестовывать, и восемь человек из десантной группы — все, кто остался в живых…
Десять человек. Команда. 
— Пулемет сняли?
— Один. Второй поврежден при падении. Два короба к нему, почти полные.
Как-никак — а новость прекрасная. Если мне память не изменяет — в вертолетах стоят короба по сто, а не по пятьдесят, как на обычных пехотных. Пулемет КОРД позволяет вести огонь с сошек, опытный пулеметчик по два выстрела отсекать запросто сможет. А эти два выстрела пробьют стену в три кирпича и убьют того, кто будет скрываться за ней. Пока патроны к нему есть — стоящая штука…
После гибели двух пулеметчиков террористы чуть унялись. Может, готовят подлянку какую, может, их не так уж и много, проредили мы их здесь изрядно. Бьют по развалинам в три автомата, один отстреляется, через пару секунд другой, и так далее — просто для порядка стреляют, чтобы не высовывались. В развалинах — сам черт ногу сломит, огрызки стен такие, что в полный рост спрятаться можно. Пули задерживают, и слава Богу.
— Дальше что? — спрашивает кто-то. Я знаю, что у этих людей есть свой командир, но сейчас они в такой ситуации, в которой раньше никогда не оказывались. Это я в этом дерьме давно — по уши…
— Дальше… Улицей пойдем — срежут. С любого окна пулеметная очередь — на всех нас хватит. Предлагаю — идем зданиями, по пути — чистим. Их не так и много, мы уже порядочно положили. До своих — метров двести, не больше. Дойдем — уцелеем…

Искендерун
Ночь на 01 июля 1992 года

Дистанцию, разделявшую их и главный корпус, десантники проскочили за минуту, даже меньше. Мин не было, и наблюдателей тоже не было. Опасаясь, что одна из ракет может сбиться с курса, первый лейтенант Лири приказал покинуть все наблюдательные посты, засесть в зданиях, под прикрытием толстых бетонных стен, которые заряды из кассетных боеголовок ракет не в силах пробить. И теперь десантники прорвались к главному корпусу…

— Yahoo!!! Yea!!! Yahoo!!! America kicking asses!!!
Основной вход в «офисный» корпус станции охраняли четыре человека — у одного из них был ручной пулемет, у троих — автоматы. Дверь, выбитую взрывом, на место поставить было невозможно, но все, что смогли, — они сделали. Стащили к дверному проему все, что можно, своротили все хромированные «вертушки» и сделали своего рода баррикаду. Для прочности в некоторых местах схватили сваркой — в снаряжении группы спецназа был компактный сварочный аппарат. Из-за этой баррикады то, что происходило на улице, они не видели — но по связи передали, что сейчас будет нанесен удар крылатыми ракетами. И, услышав далекие раскаты разрывов, они радовались, как дети…
Старший лейтенант Романов показал на пальцах «Всем тихо!», немного сдвинулся вперед, чтобы оценить заграждение, которое террористы сделали там, где была дверь. Скверно… Это даже сквернее, чем стальная дверь — стальную дверь можно выбить направленным взрывом, пластиковым зарядом или чем-то в этом роде, просто подобрать заряд достаточной мощности — и дверь не устоит. А это… сделано так, что даже направленным взрывом не факт, что собьет, — это как решетка — взрывная волна пройдет сквозь нее, и все.
Что-то надо придумать…
Само здание тоже построено — для обороны. На первом этаже окон нет вообще, сплошная бетонная стена, первая линия окон идет на высоте метров шесть от земли, мало того — они еще и решетками прикрыты. Выглядят как декоративные, чугунные — но на таких объектах декораций не бывает, старлей понимал, что это — самые настоящие решетки, которые только взрывом выставишь. А взрыв — это шум, это готовый к бою враг.
— Группы по три человека! Искать запасной выход, пожарный — что угодно!
— Есть!
— Есть!
На любое здание в Империи — какого бы назначения оно ни было, есть обязательные строительные правила. Одно из них касается пожарных выходов — на какое-то количество человек должен быть один пожарный выход. Старший лейтенант не знал, на сколько именно человек, он не был архитектором — но полагал, что хоть один на здание должен быть в любом случае. Конечно, сюда не придет проверять чиновник из архитектурного надзора, проверять и штрафовать — но все равно должен же разрабатывавший проект здания архитектор знать эти правила. Неужели нарушили?
— Пожарный выход, тыл здания!
Есть! 

Пожарный выход… Заподлицо, почти без зазоров пригнанная к стене стальная дверь, покрашенная серебрянкой. Ни замочной скважины, ни ручки — вообще ничего. Скорее всего — изнутри запирается на простой, но мощный засов, а снаружи она вообще запираться не должна…
Приехали…
Тихо не пройти. Только с боем…
Срезать, что ли… В принципе, где с той стороны засов — ежу понятно, по центру двери. Малым направленным зарядом можно его срезать, как ножницами бумагу. Слышно будет, но это — не направленный взрыв. Догадаются? Нет? 
Старший лейтенант отодвинулся, уступая место саперам. Саперов в группе было двое — оба пока лейтенанты, Добрых и Сиворуков. На почве общей воинской профессии они и дружили…
Командовать смысла не было — каждый знал свой маневр, как и завещал великий Суворов. Саперы, осмотрев дверь, наложили на нее три малых направленных заряда — два там, где были петли, и один — помощнее — по центру, примерно рассчитывая перебить засов. Поскольку засов сложно перебить, это толстый стальной прут, тут и нужен заряд помощнее. Каждый заряд похож на разрезанный пополам садовый шланг, клейкая лента позволяет приклеивать его почти к любым поверхностям. Внешняя поверхность из армированной резины позволяет фокусировать энергию взрыва, направляя ее в нужном направлении. К каждому заряду прилепили по два тонких медных проводка, вывели их метра на три, зацепили к небольшой, примитивной подрывной машинке размером с сотовый телефон. Обычные саперные хлопоты…
Безмолвный отсчет на пальцах — тишина, как напряженная до предела, готовая лопнуть нить. Все понимают, что ждет впереди, все понимают, что многие не увидят рассвета — но отступать никто и не думает. Потому что между атомным кошмаром и русской землей, кроме них, больше нет никого. Кроме них — некому.
Хлопок!
Хлопок взрыва оказывается тише, чем многие рассчитывают, он похож на хлопок прогоревшего автомобильного глушителя. Черный шланг взрывчатки на долю секунды вспыхивает нестерпимо белым светом — и моментально гаснет, оставляя оплывающие вишнево-красным разрезы на толстом металле двери. Один из саперов осторожно приближается — только сапер проверяет качество своей работы, нажимает на дверь — и та ему поддается…
Сделано! Что там дальше — неизвестно — но первый шаг сделан.
— Добрых, Сиворуков! Обыскать территорию станции, найти и попытаться обезвредить устройства, установленные на реакторах или парогенераторах. Соблюдать особую осторожность. Отделение Худоева идет с вами.
— Есть!

Первый лейтенант Лири, пристроившийся в одном из кресел, лежал в чуткой полудреме. Это был особый, вырабатываемый в спецназе тип сна, когда человек просыпался каждую минуту, оценивал обстановку и снова засыпал. Человек, который так спит, может во сне оценить ситуацию, подать команду, если нужно — выстрелить. Конечно, настоящего отдохновения такой сон не давал — но во время операции другого себе было не позволить. На вражеской территории, в глубоком тылу заснув, ты рисковал уже не проснуться.
Взрыв прогремел далеко и негромко, почти никто его не услышал — а в главном операционном зале, отделанном специальным звукопоглощающим, похожим на упругую резину материалом, и вовсе никто не всполошился…

Один за другим десантники проникли на неосвещенную, ведущую наверх лестницу — старший лейтенант Романов предположил правильно. Это здание, несмотря на толстые стены и отсутствие окон на первом этаже, проектировалось дипломированным архитектором, и, конечно же, он, по нормам пожарной безопасности, предусмотрел отдельную пожарную лестницу с выходами на каждый этаж, которые никогда не запирались. Правда, североамериканцы, захватив станцию, меры предосторожности все-таки приняли — на каждую дверь поставили примитивный датчик, на гражданке используемый как компонент противоугонной автомобильной сигнализации. Стоило только потревожить дверь…
На лестнице десантники перегруппировались — командира поместили в центр — самое безопасное в этом случае место. Вперед выдвинулась группа разведки — с бесшумным оружием. Вообще-то бесшумное оружие было у каждого — тактический глушитель входил в комплект поставки каждого автомата в модификации для спецвойск. Но тактический глушитель на пехотный автомат — это одно, а специально разработанный бесшумный комплекс — совсем другое.

Проникновение на лестницу позволило десантникам пройти три этажа, не потревожив охранные системы и не наткнувшись на засады североамериканцев. В этом была их ошибка — обезопасив датчиками двери на пожарную лестницу, они не обезопасили саму лестницу, потеряв тем самым глубину обороны объекта и обесценив находящиеся на нижних этажах патрули и засады.
Но датчики на дверях все-таки оставались…

Только открыв дверь, десантники поняли, что обнаружены. Нет, не завыла сирена, не замигал свет — но одного вида черной пластиковой коробки, прикрепленной к двери, для выводов было достаточно….
Десантники успели рассыпаться и перестроиться в боевой порядок, прежде чем по ним хлестнули пули североамериканцев. Несмотря на то что появление русских сразу на третьем этаже стало для них неожиданностью — они не растерялись. В длинном темном коридоре прятаться было негде, все простреливалось насквозь, от начала и до конца. Оставалось только стрелять, стремясь убить противника раньше, чем он убьет тебя. Под градом пуль падали бойцы то одной, то другой стороны — пули не щадили никого, не разбирали, кто прав, кто виноват. Весь коридор в мгновение ока превратился в затянутую дымом арену смерти — обе стороны, не видя друг друга, вслепую хлестали длинными очередями вдоль коридора, алые трассы русского огня перемежались зелеными — американского. Пули рикошетили от стены, разлетались на осколки, крошили кирпич. И находили свои цели — одна за другой…
Тридцать метров. До входа в главный операционный зал оставалось тридцать метров…
Из-за спины ударил пулемет — пулеметчик находился на лестнице, шел одним из последних — и он был одним из немногих, кто до сих пор был не ранен. Те десантники, кто еще оставался к этому моменту в живых — а пол в начале коридора был буквально залит кровью, — лежали кто где был, прячась за телами своих погибших товарищей, чтобы хоть как-то укрыться от огня американцев. Но и североамериканцам приходилось плохо — из тех, кто защищал этот коридор, в живых к этому времени оставалось не больше половины. Американцев было меньше, чем русских, — русские были в одном месте, а североамериканцы рассредоточены по всей станции. Но сражались они — беспощадно. Отчаянно…
Старший лейтенант Романов, воспользовавшись ситуацией, перевернулся на спину, липкими, непослушными пальцами сорвал со снаряжения две гранаты. Зубами одну за другой выдернул чеки. Он чувствовал, что не дойдет — его ранили в самом начале коридора, и ранение давало о себе знать. Но и сдаваться здесь, у последней черты, не хотел…
— Слава!!!
Сдвоенный взрыв гранат сотряс коридор, с потолка повалились остатки потолочной плитки, сильно пахнуло жаром…
Опираясь на автомат, оскальзываясь, старший лейтенант Романов поднялся в полный рост…
— За отечество! Вперед!
Автомат забился в руках как живой, выплевывая то, что еще оставалось в магазине, в сторону обороняющихся. Шаг. Еще шаг… И — словно земля разверзается под ногами, и ты соскальзываешь в пронизывающую темноту, судорожно цепляясь руками за воздух…
— Вперед! За нами Россия!!! — какая-то непонятная, незримая и могучая воля подняла их, тех, кто еще оставался в живых, — и бросила вперед…
Со стороны главного зала тоже открыли огонь — но русских было уже не остановить…

Первый лейтенант прыгнул за ограждение пульта управления станции, вскинув автомат, выпустил короткую очередь, с удовлетворением отметив, что попал — один из русских согнулся, выронив автомат и валясь на пол. Через долю секунды он вынужден был спрятаться — сразу несколько пуль ударили в его укрытие, в пластиковое крошево разнося компьютерный блок и другую аппаратуру управления. Рядом упал еще кто-то, подняв на вытянутых руках автомат, особо не целясь, несколько раз выстрелил в сторону русских одиночными…
— Аллаху акбар!!!!
Несмотря на грохот перестрелки, этот истошный, исходящий из самого нутра, полный ненависти крик услышали все. Услышали — и перестали со звериной яростью стрелять друг в друга, русские и североамериканцы. В искалеченном зале управления внезапно воцарилась тишина.
Первый лейтенант Тимоти Лири поднялся из-за своего укрытия, держа на прицеле кого-то из русских. Часть автоматов была по-прежнему нацелена друг на друга — но двое или трое в каждой группе целились в пожилого человека в традиционном арабском одеянии, стоящего в полный рост рядом с желтым бочонком — такие обычно используют для хранения опасных отходов. Обеими руками пожилой араб держал небольшой, похожий на телевизионный пульт, высоко подняв его над головой.
— Бросай! — выкрикнул кто-то из русских, Шейх при этом дернулся, как будто его обожгло кипятком. — Бросай и останешься жив, ну!
Шейх обвел долгим, торжествующим взглядом окружающих его вооруженных людей.
— Ля илляха илля Лляху инна лиль маути ля сакяратин…
Поняв, что происходит — все-таки русские больше знали об этом регионе и о повадках его жителей, — один из русских, невысокий жилистый крепыш в разорванном, испачканном коричневым камуфляже и в лихо заломленном десантном голубом берете, нажал на спуск. Как в замедленной съемке, первый лейтенант Тимоти Лири увидел, как взорвалась, плеснула красно-белой жижей голова Шейха, как Шейх начал падать, всем телом заваливаясь назад, как грохнулся о покрытый белым кафелем пол выпавший из руки террориста пульт управления. Последней мыслью первого лейтенанта было, что все это было напрасно — ведь пульт срабатывал не от нажатия на кнопку, а от нажатия и отпускания…
А потом пламя поглотило их всех…

Занимался рассвет…

Подорвав расположенный в центре управления станцией заряд, Шейх на самом деле сыграл на руку русским. Система безопасности станции предусматривала в случае взрыва или пожара и потери управляющего сигнала от центра управления автоматическую остановку всех реакторов. Опознав взрыв, система безопасности ввела в реактор все стержни — поглотители нейтронов, какие только были. Последний реактор аварийно остановился через две с небольшим минуты. Теперь опасность могло представлять только разрушение непосредственно самой активной зоны реактора с находящимися в ней продуктами ядерного распада. А подорвать ее было невозможно — слишком хорошо защищена, система защиты была рассчитана на падение на реактор крупного самолета. Таким образом, угроза глобальной ядерной катастрофы в Искендеруне миновала… 

Каффрия, долина Бекаа
Поздний вечер 30 июня 1992 года

Идти было легко. Для любого профессионала посторонние в группе, люди с более низким уровнем подготовки, чем у него, — это обуза — пусть даже у них есть оружие, пусть они могут тащить снаряжение, пусть они могут прикрыть огнем, все равно это — обуза. Крепость цепи определяется крепостью самого слабого звена — так учили инструкторы в отдельном учебном центре ВДВ под Новгородом; если каждый сделан из стали — то мы непобедимы, если хоть один дрогнет… Инструкторы были из командования специальных операций, в учебных центрах Российской армии так было принято — новобранцам всегда давали инструкторов с более высоким уровнем подготовки, чем это было необходимо. Спецназ учил десантников и морскую пехоту, десантники учили мотострелков, мотострелки учили территориалов и самооборонщиков из Императорского стрелкового общества. Это плюс вековой опыт казаков-пластунов, отработанный веками пограничных стычек, войнами на Кавказе, давал себя знать — капитан ВДВ в отставке Петро Попейвода мог быть кем угодно — но не слабым звеном…
Плохо, что нет своего оружия. При почетной отставке из ВДВ автомат, с которым ты служил, тебе дарили на память о проведенных в армии годах, капитан сохранил его — лежал в доме, в укромном, но быстро достигаемом при необходимости месте. Автоматы были у всех казаков, хотя их и не носили. Лежит дома — и пусть себе лежит. При мысли о том, как все расслабились — видано ли дело, их расстреливали, как кроликов на поле, а они уходили от огня арыками, тащили на себе раненых, — капитан почувствовал стыд. Как бы то ни было — Россия надеялась на него, получается, напрасно. Его застали врасплох.
Но это не поздно исправить.
Непривычный британский автомат коряво лежал в руках — коробчатый магазин сбоку, когда стреляешь — так и хочется повернуть его, чтобы магазин перед глазами не маячил. Дурное оружие. Непривычное, неприкладистое, какое-то дешевое, в отличие от обычных британских винтовок — в общем, не по нему. Но другого нет. Да и это не особо нужно, основное оружие разведчика-пластуна — это нож.
У вала Петро Попейвода пошел тише, прислушиваясь, ища в испуганной тишине ночи звуки, которые предупредили бы о засаде — тихий разговор, металлический стук оружия, шорох земли под ползущим человеком. Эти бесшумно передвигаться все равно не умеют — тем хуже для них.
На какой-то момент капитан вспомнил сына — который сейчас сидел в километре от него, сжимая в руках свое первое добытое в честном бою оружие. Так, как поступил он, поступил бы не каждый. Казак — говорить даже нечего. Растет смена.
С той стороны никого не было. 
Капитан упал на землю, по-пластунски пополз через вал. Раньше здесь дежурили посменно, на колючую проволоку вешали пустые консервные банки, чтобы не пропустить противника. Сейчас этого нет, не дежурит никто, выросло целое поколение, которое учит «замирение» по учебникам. Вот их и застали врасплох.
Перед гребнем вала капитан еще раз замер, прислушиваясь, готовясь при малейшем подозрительном звуке скатиться обратно. И снова — ничего.
Решившись, капитан перевалился через вал, у подножия кувыркнулся, пришел на колено, держа наготове оружие. Никто не ждал его, никто не пришел сменить тех, кто должен был дежурить на воротах. Кто-то дрых, кто-то — развлекался. Как мог…

Первого террориста капитан убил около дома — он вышел в темноту, ничего особо не опасаясь, чиркнул спичкой — но закурить не успел. Прилетевший из темноты нож попал точно туда, куда и хотел капитан, перерезав гортань и задев артерию. Захлебываясь кровью, пытаясь враз ослабевшими руками вырвать стальную занозу из шеи, боевик сполз по стене на землю…
Кровь врагов — лучшее удобрение для родной земли. Так было. Так есть. Так будет. 
И так должно быть. 
Капитан за ноги оттащил его в тень, привалил к стене — жаль, тут нет придомовых садиков, палисадников, просто цветы выращивать некому и некогда. Так в заросшем палисаднике можно десяток человек схоронить. Но и так — не найдут. Капитан наскоро проверил карманы убитого, его снаряжение. Оружие, боеприпасы, средства выживания, личные документы, разведданные — все как учили. Нашел точно такой же британский автомат, забрал три снаряженных обоймы к нему. Пара гранат — не лишнее. Самое ценное — в кармане оказался небольшой, но мощный шестизарядный пистолет скрытого ношения — капитан переправил его в свой карман — на всякий случай.
Сколько еще? Человек тридцать, не меньше. А дальше в станицу идти нельзя — как начнется, могут окружить, прижать огнем, пользуясь подавляющим превосходством в численности. Нужно просто нашуметь — и уйти, побежать как зайцу, вывести на пулемет засады. Вот эти как раз, где окна горят — они-то как раз и пойдут на распыл первыми… 
Попейвода-старший достал из карманов обе трофейные гранаты, подержал их в руках, как будто взвешивая. Затем зубами вырвал обе чеки — и резким, почти без замаха движением отправил их в желтый прямоугольник окна — одну за другой…
Все-таки террористов готовят плохо. Они опасны только в нападении, когда захватили заложников и, прикрываясь ими, стреляют. При нападении, тем более внезапном, они бессильны…
Любой боевик, приведя себя в «относительное боеготовое» состояние, первое, что делал, — это высаживал магазин. Чаще всего — куда придется. Куда Аллах укажет, просто чтобы запугать шквалом огня врага и успокоиться самому. Часто, увидев ответные выстрелы, стреляет по вспышкам, даже не задумываясь, кто там — свои, чужие. Ночью бандиты расползлись по станице — грабить, насиловать, убивать — весело проводить время. И теперь они, не понимая, что происходит, — стреляли друг в друга…

Ломко звякнуло стекло, что-то истошно прокричали — но сделать ничего не успели. Курень вспух огнем изнутри, одновременно вылетели все стекла, визгнул шальной, вылетевший в окно осколок. Моментально погас свет — ярко-желтый, весело светящийся в ночи прямоугольник окна превратился в черную, исходящую багровыми всполохами дыру в стене…
Капитан залег у стены, чтобы не отсвечивать — бандиты выскакивали из домов по всей улице, беспорядочная стрельба закладывала уши, кто-то гортанно орал по-арабски, пытаясь перекричать звуки стрельбы. Можно было бы подождать еще — но капитан решился. Определил, откуда кричат, — скорее всего, это командир пытается навести порядок. Потом короткой очередью с близкого расстояния срезал двоих — они выскочили из первого от него куреня и могли отрезать ему отход, и длинной, на все, что оставалось в магазине, успокоил командира. Попал — нет, непонятно, наугад стрелял — но орать как-то разом прекратили. Не дожидаясь ответного огня, рванул из станицы, на ходу перезаряжая автомат.
Срезанные очередью боевики двумя темными кучами лежали у дороги, видно было плохо — просто темные бесформенные кучи на фоне более светлой дорожной пыли. Рядом с одним из них лежало что-то большое, длинное — Петро подхватил и побежал дальше. Спасаясь от жужжащих злыми осами пуль, нырнул за угол дома, на мгновение остановился, чтобы перевести дух, глянул на добычу — пулемет! Ручной пулемет, тоже британский — хорошо вооружились. Что еще в ленте осталось, непонятно, но это уже и неважно.

Позицию он занял дальше — на валу, у самого гребня, в расчете на то, что кто-то все-таки сунется без опаски. И сунулись — из-за куреней выскочили сразу двое — длинной очередью он срезал их, справа ответили из нескольких стволов, брызнула земля. Капитан выстрочил по стрелкам все, что оставалось в ленте, бросил бесполезный пулемет — и перекатился за вал…
Километр. Именно столько — ни больше ни меньше — отделяет смерть от жизни. Километр — сейчас жизнь измеряется в метрах…
Петляя, капитан уже не пытался прицельно стрелять в преследователей — не стреляли и по нему. За спиной раздавалось гиканье, гортанные крики «Аллаху Акбар», выстрелы — но пули не свистели рядом — стреляли в воздух, чтобы напутать. Петро Попейвода петлял как заяц, с каждым шагом приближаясь к деревьям. Мотор машины — сытое, с каждым метром приближающееся урчание, — а вот это уже опасно…
Не оборачиваясь, капитан выстрелил — просто чтобы тормознуть преследователей хоть на пару секунд — на удивление, попал, хотя и не целился. Злобный крик ярости и боли — и снова застучали несколько винтовок, стреляли уже в него, стараясь попасть по ногам. Каменистая земля будто кипела под ногами, мотор машины урчал все ближе, свет фар распарывал ночь.
С машиной надо что-то делать… 
Капитан кувыркнулся, разворачиваясь к преследователям спиной, вскидывая автомат, успел удивиться, что машина намного ближе, чем он думал, вскинул автомат, целясь поверх ослепительного света фар — и вдруг провалился, разом провалился в ослепительную тьму…

Сначала была боль… Какая-то тупая, ноющая боль, как будто сильно ударился головой о камень. Боль взрывалась перед глазами звездами — желтые жирные, сияющие точки перед глазами набухали и лопались, взрываясь фейерверком боли. Сашка не раз падал с коня, один раз больше десяти метров кувыркался по каменистому холму — но такого он не припомнит…
Спокойно…
Первым делом Сашка попытался пошевелить пальцами ног — и с восторгом почувствовал, что ноги выполняют команду. Потом руки — оказались целыми и они. А вот голова… пошевелившись, он до крови прикусил губу, чтобы не застонать.
Только сейчас он осознал, что правое ухо как будто горит огнем и весь воротник и плечо рубашки справа промокли. Промокли от крови…
То, что он наклонился за новым магазином, его и спасло. Снайпер не смог взять правильную поправку на такое расстояние, да еще и ночью — и промахнулся. Почти — промахнулся… 
Черт…
Пулемет молчал. Александр вдруг понял, что пулемет молчит. И стрелять — некому.
Кроме него.
Подтянувшись, он пополз к пулемету — всего-то два метра, но на них ушло больше минуты. По пути он отпихнул что-то с дороги, стараясь не нашуметь.
Коршуна смерть настигла, когда он менял ленту — захлопнул крышку ствольной коробки и умер — пуля попала прямо в голову. Сейчас он навалился на задравший в небо ствол пулемет, обхватил его руками, будто ища в этом спасения. Рядом лежал еще кто-то.
Суки…
Только сейчас Сашка услышал голоса — говорил один человек, негромко, но внятно. Говорил по-русски…
— Вставай, русский! Не прикидывайся, вставай!
Кто-то сильно пнул в бок, стараясь выместить накопленную злобу, искры боли вспыхнули перед глазами…
— Назад! Назад, сказал!
Капитан понял, что прикидываться кем-то — бессмысленно. Тот, кто говорил по-русски, — он и есть самый опасный из всех. В его голосе — хрипловатом, уверенном — проскальзывала непоколебимая уверенность в себе и привычка командовать. Такой голос обычно вырабатывают военные из комсостава — ротные, комбаты, их замки…
Капитан, морщась от боли — болела голова, в теле была какая-то странная, отстраненная легкость, — начал переворачиваться…
— За оружие не хватайся, казак! Разговор есть!
Капитан перевернулся на спину, оглядел крутом стоящих вокруг него людей. Тот, кто говорил по-русски, позицию выбрал грамотнее всех — со стороны головы.
— Чем это меня?
— Светошоковой гранатой. Здорово, правда…
Мишка… 
— Не переживай, пулеметчиков твоих уже в живых нет. Я хорошо стреляю. Правда, и они тоже. — В голосе того, кто говорил по-русски, бесстрастном, академически правильном и четком, проскользнула нотка уважения.
— Ты…
— Я тот, кто предлагает тебе работу и новую жизнь, казак. Русских здесь больше не будет. Но такие люди, как ты, нам нужны.
— Псу шелудивому предложи…

Они стояли — всего метрах в ста, неправильным кругом, окружив что-то или кого-то на земле. Правее от них догорала машина, дул легкий ветерок, все так же блекло светились облака — а эти люди стояли, черные, недвижимые — и Сашке показалось, что они — демоны, свершающие какой-то дьявольский ритуал. Их было много — а он был один, он даже не был казаком, просто пацаном, попавшим волею судьбы в мясорубку, потерявшим дом и друзей.
Вот-вот он потеряет и отца…
Нет — он не один. Не один!!! С ним есть еще кое-что — пулемет с заправленной в него свежей лентой. 
Голова кружилась, клонило в сон — сказывалась потеря крови…
Народ жив до тех пор, пока есть хоть один человек, готовый отдать жизнь за жизнь и процветание своего народа… 
Сашка встал на колени, держась рукой за станок пулемета. Неизвестно откуда взялись силы — но он резким движением столкнул тело Коршуна с пулемета, занял его место, встав коленями на сиденье пулеметчика на станке. Намертво схватился за скользкие от крови рукоятки, наводя ствол пулемета в цель. Большой палец лег на гашетку…

«Морской змей»
Траверз Искендеруна
Ночь на 01 июля 1992 года

— Внимание, Море, я Змей-тринадцать, квадрат двадцать два — шестнадцать чист! Признаков противника не обнаружено!
— Вас понял, продолжайте патрулирование. Точка рандеву — пятьдесят километров севернее, эшелон семь — два нуля, процедура стандартная.
— Вас понял. Рандеву через пятьдесят минут.
«Рандеву» летчики на своем жаргоне обычно называли встречу с «летающей бензоколонкой» — с самолетом-заправщиком. В современной воздушной войне вообще два критических фактора победы — это разведка и дозаправка. Сумел обеспечить и то и другое — считай, наполовину победил. Не сумел — погубил самолеты, погубил экипажи. В САСШ дошли уже до того, что отрабатывали в воздухе не только заправку топливом, но и загрузку боеприпасов на самолеты. В России пока до такого не додумались — хватало проблем и без этого. Взять хотя бы дозаправку — все аэродромы в этом районе оказались выведенными из строя, заправщики взлетали аж с Константинополя. Самолетов в этом районе становилось все больше и больше, у заправщиков уже скапливались очереди. В целом, количество самолетов, особенно патрульных и разведывательных, которые Империя могла выставить в районе противостояния, зависело от того, какому количеству самолетов удастся обеспечить дозаправку.
Самолет слегка накренился — заходили на новый вираж. Карты с обстановкой медленно плыли на мониторах операторов систем…
Самолеты типа «Морской змей» с виду выглядели устаревшими и примитивными — длинный фюзеляж, большой размах крыльев, четыре двигателя — не реактивных и даже не турбовинтовых, а обычных, поршневых большой мощности, от которых в других самолетах уже отказались…
Но тому были свои причины. Для самолета, который часами парит в нескольких десятках метров, а то и в нескольких метрах от воды, большое значение имеет экономичность и надежность двигателей. А на надежность сильно влияет морская вода — реактивный двигатель засасывает и пропускает через себя громадное количество воздуха, насыщенного морской солью — это сокращает ресурс в несколько раз. Поршневик же хоть и охлаждается воздухом — но сквозь себя в таком количестве его не прогоняет.
И поэтому для таких условий хорош как раз старый добрый поршневой двигатель — модернизированный двигатель с самого последнего шестимоторного бомбардировщика пятидесятых годов. Потом пошли уже реактивные, но если этот старый, зарекомендовавший себя двигатель еще и по высоким технологиям сделать…
Современный патрульный самолет, как и все его собратья, был машиной многоцелевой и нес аж четыре типа вооружений. На подкрыльевых подвесках могли разместиться восемь средних, или четыре тяжелые, способные «завалить» авианосец противокорабельные ракеты. В брюхе самолета, помимо четырех мест для операторов, могли размещаться самонаводящиеся торпеды, морские мины, в том числе новейших модификаций, самоустанавливающиеся и глубинные бомбы, акустические буи для поиска подводных лодок. Кроме того, на самолете был установлен радар, способный держать под контролем обстановку на паре сотен квадратных миль, с возможностью распознавания и автоматического сопровождения целей и передачи данных о них на корабли для стрельбы.
Сейчас самолет был экипирован всеми четырьмя типами боеприпасов — что ему встретится, заранее предугадать было невозможно. Две тяжелые противокорабельные ракеты, две легкие, четыре самоустанавливающиеся мины, две тяжелые торпеды и четыре легкие, четыре глубинные бомбы. Гидроакустические буи. Запас по грузоподъемности у самолета еще оставался, но решили, что этого будет достаточно, чтобы сэкономить на топливе. С дозаправками, как довели до экипажа, могут быть проблемы, со сменой — тоже. Проблемы могут быть со всем…
Пока самолет шел в вираже, выравниваясь для нового прохода по «полю» — именно так экипажи этих самолетов называли море, — старший оператор воспользовался свободной минуткой и отключил монитор, чтобы спокойно подумать. Монитор с постоянно меняющейся на нем обстановкой думать мешал.
Итак — лодка. Крупная, если учесть мощь ракетного залпа, скорее всего североамериканская, значит — атомная. Скорее всего — переоборудованный под крылатые ракеты стратегический ракетоносец, таких на флоте все больше и больше, сейчас мечу предпочитают скальпель. И не зря предпочитают — как подсчитаешь, что эта лодка успела натворить, так — хоть стой, хоть падай. Целый регион на колени поставлен, вся оборона дезорганизована.
Вопрос номер раз — как эта лодка вообще сюда проникла. Если не по земле — значит, по воде. Два пути — либо через Гибралтар, либо через Красное море. И там и там — датчики системы обнаружения. Есть еще третий путь — севером и потом реками и каналами, в Черное море и дальше, но это — из области фантастики, сферический конь в вакууме. Стратегический ракетоносец незаметно этим путем не проведешь, и думать тут нечего.
Хорошо. Пусть проникла. Если проникла — значит, здесь ее лежбище, причем хорошо выбранное, так, чтобы не найти. Как же оно выбрано, что его не засекает самолетная аппаратура? Как можно спрятать такую махину? Где?
Если только… 
Да нет, не может быть. Если даже раздобыть где-то код — а они охраняются как зеница ока, — все равно лодка будет засекаться, но как своя. Пройти так над системой обнаружения еще можно, но здесь, когда уже целенаправленно ищут, фокус не сработает. Нет здесь целей, похожих на подводную лодку, — ни своих, ни чужих…
А что есть? Ведь все равно что-то есть, саму лодку не спрячешь, ее можно только замаскировать, представить как что-то другое. Что здесь есть такое, подо что можно замаскировать подводную лодку, ведь она все равно дает свою сигнатуру, и никуда от этого не денешься. Ее не скроешь, ее можно замаскировать только под что-то другое, безобидное… 
— Внимание, контакт! Старт ракет! Засек старт ракет из подводного положения!!! Пеленг двадцать пять, расстояние пятьдесят восемь морских миль, тип цели — подводная лодка, ведет огонь из подводного положения!
Проявилась-таки… 
— Район старта?
— Квадрат двадцать два — семнадцать по сетке…
Вот она где пряталась все это время — лежащее на дне затонувшее судно! Отмеченное на всех военных картах, и на гражданских тоже — как угроза судоходству в этом районе. Вот где она пряталась, сволочь…. 
Думать было уже поздно — пришло время действовать…
— Есть цель! Рассчитать задачу на поражение! Операторам обеспечить сопровождение!
— Лег на курс! Пеленг ноль, дистанция двадцать один, цель подводная!
— Сброс буев!
В брюхе самолета открывается люк, несколько похожих на гигантские поплавки буев падают на стремительно несущуюся под брюхом самолета водную гладь.
— Буи вышли!
— Есть контакт с целью! Цель подтверждена как подводная лодка, пеленг пять.
— Господин капитан, проще всего торпедами. Две торпеды, для верности — и никуда они от нас не денутся.
— Бомбардир, торпеды к бою! Рассчитать торпедную атаку!
От мрачной сосредоточенности в тесном операторском отсеке не осталось и следа — все работали с какой-то сосредоточенной лихостью. Наконец-то бесцельное многочасовое висение над морем подошло к концу, вот он — враг! Он там, под водой, — но он реален, до него можно дотянуться, его можно уничтожить!
— Торпеды к пуску готовы!
— Снижаюсь на высоту торпедной атаки!
Далеко на горизонте, там, где мрачная чернь неба сливается с такой же черной гладью моря, вода кипела — одна за другой из царства Нептуна вырывались ракеты, в облаке пара, воды и пламени ложились на боевой курс…
— Тридцать секунд до точки сброса…. двадцать… десять, девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… три…
С едва слышным за ревом двигателей стуком в брюхе самолета распахнулись створки. Цифры на экране, показывающие расстояние до цели, стремились к нулю — самолет мчался над нужным квадратом, едва не касаясь крыльями волн…
— Точка сброса!
— Пуск торпед разрешаю!
Техник, отвечающий за вооружение, утопил красную кнопку — и две продолговатые стальные сигары, каждая больше полуметра диаметром, вывалились из брюха самолета, нырнув через мгновение во вспененную черную воду…
— Торпеды в воде!
— Разворачиваемся на повторный заход!
Хотя вероятность этого и мала — меньше десятой доли процента, — но может так случиться, что обе торпеды не поразят цель. Поэтому и нужен повторный заход. Но в любом случае — лодка обречена, без воздушного прикрытия самолет ПЛО ее затопит — не сейчас, так через пять минут.
Операторов вдавило в кресло…
— Эй, полегче там…
— Кому-то срочно надо или я ошибаюсь?
— Все равно это не причина бить хвостом по волнам.
— Даю картинку на монитор…
Даже ночью картинка была потрясающая — самолет, набрав минимальную для разворота высоту, развернулся — едва не сорвавшись вниз — и ринулся вперед, снова ложась на «курс буревестника». Лодка уже выпустила свои ракеты, пенистого следа торпед в воде не было видно…
— Рассчитать повторную атаку!
И тут совсем недалеко еще не успокоившаяся вода будто вздыбилась, вскипела, на мгновение превратившись из волнующейся черной глади в белую кипень. Звук подводного, почти синхронного взрыва и треск ломающихся под напором врывающейся в отсеки воды переборок — для операторов самолета ПЛО это была лучшая музыка…
— Есть попадание! Цель поражена!
— Заходим снова! Нужно оценить ущерб. Может быть, еще трепыхается…

Атомная подводная лодка «Джорджия» кралась почти неслышно, на малом ходу, в десяти метрах под поверхностью воды. Сейчас все зависело от единственного человека на лодке — от старшего гидроакустического поста, в чью задачу входило прослушивать шумы в воде и выделять подозрительные. В отсеках была объявлена тишина…
— Сэр, мы в точке зеро… — негромко доложил штурман.
— Том, что нам говорит ГАС? — так же негромко спросил капитан.
— В воде чисто, сэр, — отозвался старший гидроакустик.
— Четвертому отсеку готовность! — бросил капитан в микрофон.
Сейчас все равно засветимся, желаем мы того или нет… 
— Готовность к старту ракет из подводного положения! Цели на направлениях Сьерра-Эхо и Новембер-Эхо, координаты эпсилон-единица-два-три-восемь-восемь-шесть-три-пять-девятка!
— Проверка систем!
Один за другим на пульте управления загораются транспаранты, все — зеленым.
— Сэр, отказов систем нет, к ведению огня готовы.
Капитан повернул ключ, откинул крышку с кнопки.
— Старт!
Лодка слегка вздрагивает, одна за другой ракеты вырываются на поверхность, ложатся на курс — учитывая близость цели, лететь им меньше минуты — всего ничего.
— Кэп, слышу шумы на поверхности. Похоже на сброс буев, — доложил гидроакустик.
Покинуть точку, оторваться от самолета… 
— Ракеты вышли…
— Срочное погружение, курс сто тридцать, глубина — тридцать пять. Средний вперед! Отстрелить шумогенераторы!
Шумогенераторы — небольшие цилиндры, похожие на дымовые шашки, они создают в воде посторонние шумы, по силе превышающие шумы, исходящие от лодки, и тем самым маскируют ее…

Вода с шумом ворвалась в балластные цистерны, лодка стала быстро погружаться с дифферентом на нос.
— Слева по борту шумы торпед, дистанция двадцать кабельтовых, быстро сокращается! — выкрикнул акустик.
Достали все-таки… 
— Боевая тревога! Торпедная атака!
— Одиннадцать кабельтовых!
— Отстрел имитатора по правому борту! Экстренное погружение, курс сто пятьдесят, полный вперед!
Командир подлодки рисковал, и рисковал сильно. Десять градусов — максимально возможный курс лодки, если больше — всех просто собьет с ног силой инерции. Но от торпедной атаки надо было уходить. Возможно, торпеды наведутся на имитатор — нечто вроде торпеды, длиной метров десять, полностью имитирующей все шумы подводной лодки.
Лодка тем временем закладывала лихой, почти самолетный вираж, такой, что во всех отсеках все были вынуждены за что-то схватиться, чтобы не упасть. Но лодка инерционна, даже очень — огромная масса и еще больше сопротивление воды не дают ей возможности маневрировать по-настоящему, подобно самолету, у торпеды показатели маневренности выше на порядок. Ни одна из торпед не повелась на имитатор — один из датчиков определил, что масса издающего шум прибора недостаточна для того, чтобы считать этот прибор подводной лодкой. Потеряв цель, торпеды, как и было задумано конструкторами, пошли на круг, сканируя водную толщу поисковыми импульсами. Возможно, капитан североамериканской подлодки и спас бы ее, себя и весь экипаж, приказав остановить лодку и дав ей свободно погружаться — благо дно в этом районе было всего в двухстах метрах от поверхности, для подводной лодки это не глубина. Но капитан приказал «полный вперед», не найти идущую полным ходом лодку, да еще совершающую при этом резкий маневр, было невозможно.
И торпеды нашли ее…

Десант на Бейрут
Траверза п. Бейрут, тридцать километров от берега
Ночь на 01 июля 1992 года

— Внимание, пять минут до десантирования! Приготовиться!
В просторном десантном отсеке «Сикорского», словно светофорный сигнал опасности, замигал красный маячок у самой аппарели.
При десантировании по команде «приготовиться» провести проверку своего снаряжения, осмотреть снаряжение товарища. Доложить командиру о готовности. 
Автомат — специальный, подводный, типа «Морской лев», боекомплект двух видов — подводный, в виде патронов с длинными заостренными штырями, и надводный, обычные патроны, необычно малого калибра. Всего 5,45, но повреждения в человеческом организме от такой пули ужасающие. А сам боекомплект легче, чем у обычного пехотного автомата, и это немаловажно — ведь боевому пловцу приходится часто действовать в отрыве от источников снабжения и носить боеприпасы двух видов.
Принадлежности к автомату — прибор бесшумной стрельбы, сделанный из титана и не боящийся воды. Прибор ночного видения — тоже со специальными требованиями по герметичности. Сейчас он упакован в отдельную, водонепроницаемую упаковку — все-таки хоть и нет водобоязни, а лишняя вода ему точно на пользу не пойдет. Стандартный пехотный гранатомет «ГП-34» и боекомплект к нему — восемь стандартных осколочных гранат, две термобарические, только принятые на вооружение. Этакий мини-«Шмель» — долбанешь в окно — никто в комнате не выживет.
Пистолет — боевые пловцы пользовались самой последней моделью немецкой фирмы «Эрма» — четырнадцать патронов калибра 10 мм, специальное покрытие, исключающее ржавление. Двусторонний предохранитель, двусторонняя кнопка смены магазина, возможность безопасного спуска курка. К каждому такому пистолету прилагался высокоэффективный титановый глушитель и прибор для прицеливания, совмещавший в себе фонарь, лазерный маркер и насадку на фонарь, позволяющую преобразовывать видимый свет фонаря в невидимый, для работы с прицелом ночного видения. И все — в комплексе, созданном специально для боевых пловцов, протестировано в самых жестких условиях работы, в том числе многодневным пребыванием в солевом тумане. Еще один пистолет — той же фирмы, компактный, девятимиллиметровый, с таким же специальным покрытием и глушителем в отдельном кармашке — в кобуру на щиколотке.
Нож — тоже титановый со специальным лезвием — помимо прочего, заточка на лезвии такая, что очень легко перерезает армированную резину шлангов дыхательных аппаратов боевых пловцов противника. Такие ножи на гражданском рынке продавать вообще запрещено.
Маска — проверить на герметичность, протереть изнутри стекло специальным составом, не дающим стеклу запотевать.
Дыхательный аппарат — хоть под воду по основному плану погружаться и не планируется, а все равно подлежит тщательной проверке. В этот раз — малый дыхательный аппарат, всего на час работы под водой. Один небольшой баллон, шланги и загубник — но все надо проверить на герметичность и исправность, вода ошибок не прощает.
Разгрузка — надевается прямо на гидрокостюм боевого пловца. Сам костюм тоже с хитростью — хоть и для теплой воды, толщиной всего три миллиметра, — а все равно, самые уязвимые места укреплены кевларом. Прогресс хоть и идет вперед — а все равно, наиболее распространенным оружием боевого пловца под водой остается специальный нож с нулевой плавучестью, так называемая «скуба». Против такого ножа кевларовая вставка может защитить, против стрелы из подводного ружья или пистолета нет, но это еще попасть надо. Сама разгрузка — из специальной, не тлеющей под влиянием сырости ткани, некоторые кармашки — герметичны. Открывать сложнее, чем обычную разгрузку — но зато содержимое не выйдет из строя от попадания воды.
Рация — тоже специального, «непромокаемого» образца. Гарнитура к ней. Проверка связи — щелчок и шипящая согласная, как того требуют армейские правила. Связь проверена.
Первый готов. Второй готов. Третий… Восьмой готов. Экипаж… готов к выполнению поставленных задач.
— Минута до десантирования! Лодку на сброс!
Лодка — дом для каждого экипажа — висит принайтовленная под брюхом вертолета на нескольких крепких тросах. В ней же, уложенные в специальной укладке, дожидаются своего часа четыре мотора и запас топлива — основной и дополнительный. Вооружение и боезапас лодки так перевозить нельзя — они перевозятся в контейнерах, тоже, кстати, водонепроницаемых, в десантном отсеке вертолета.
Вертолет замирает над водой, многометровые лопасти рубят воздух, вода под вертолетом идет небольшими волнами, пенится…
— Горизонт чист!
— Достигнута точка сброса, к сбросу готов!
— Сброс разрешаю!
Большая двадцатиметровая резиновая туша, освободившись от крепивших ее тросов, летит на воду, приводняется с гулким хлопком. На еще недавно стеклянно-гладкой поверхности воды поднимается волна. Шум от приземления лодки такой, как будто в воду сбросили носорога…
— Сброс произвел!
— Подтверждаю, сброс штатно! Первой группе на сброс!
Первая группа — всего шесть человек, ее еще называют техническая. Она всегда идет на сброс первой, ее задача — проверить исправность всех систем лодки, установить моторы. А эти моторы по весу — вдвоем с трудом поднимешь, хорошо, что они ставятся особым способом, без риска их утопить. Принять с вертолета вооружение и боекомплект, разместить его на лодке, установить в посадочные места турелей пулеметы и гранатометы, зарядить их. Только после этого десантируется основной экипаж лодки. Все потому, что с тремя экипажами на лодке довольно тесно, и те же моторы вообще в такой тесноте не установить. Поэтому первыми на лодку высаживается ровно столько человек, сколько нужно, чтобы подготовить ее к дальнейшим действиям.
Небольшая лебедка у хвостовой аппарели травит вниз трос, выпускающий закрепил на его конце помимо груза сломанную палочку ХИС — чтобы видеть, куда спускается трос. Конечно же, он спускает его прямо в лодку, пусть и запрещено это инструкциями — грузом на тросе при внезапном маневре вертолета можно что-нибудь повредить на лодке из оборудования. Но загонять боплов из технической команды в воду просто так — да выпускающий себя после этого уважать не будет! Каждый стремится сделать свою работу не просто хорошо — а с этаким профессиональным шиком, отличающим просто работника от мастера…
— Готовность!
Старший технической группы — они стоят в коротком строю у самой аппарели — вместо ответа поднимает правую руку. Остальные в точности повторяют его жест — готовы.
— Вперед!
Один за другим боплы, ухватившись за трос, шагают в ревущую тьму…
— Есть сигнал, высадка технической группы штатно!
— Вас понял, приготовиться к передаче груза!
— Есть!
У технической группы — свои проблемы. Конечно, приземлились они прямо в лодку, благо лодка широкая и промахнуться мимо нее — только салага до такого додумается. Никто не сорвался с троса, никто ничего не повредил и сам не повредился — в общем, идеально. Старший достал фонарик с красным светофильтром, отсигналил наверх — штатно. После чего самые проблемы начинаются…
Самое главное — моторы. Четыре мотора, каждый — в индивидуальной упаковке. Каждый весит больше сотни килограммов, держать его неудобно, пусть к нему и нештатные ручки приварены, как раз в расчете на такую вот установку. Ведь обычно такой мотор устанавливают на лодку всего раз и на берегу. А тут — в море, при волнении, да еще и в темноте кромешной. Да еще вертолет завис всего в нескольких метрах над головами. Вот и давай — распаковать, подтащить к точке установки, поставить на штатное место, защелкнуть временные зажимы. Поскольку установить сразу на болтовое соединение в таких условиях невозможно — сначала ставят на место на временные зажимы, а потом уже ставят и болтовые соединения — с барашками вместо гаек. А потом — еще магистраль питания к нему подключи, к этому мотору треклятому, да топливо не разлей. А ведь таких моторов тяжеленных — не один, не два — целых четыре.
Первый мотор установлен. Второй. Третий… Четвертый…
— Установка двигателей завершена, двигатели к питанию подключены!
— Контроль!
Едва видимым зеленым светом в темноте загорается приборная доска — у этой лодки есть самое настоящее место для шкипера, со штурвалом и даже с сиденьем, это тебе не рыбацкая лодчонка, где сидишь сзади и управляешь поворотом двигателя. У приборной доски два режима работы — дневной и ночной.
— Установить звукозащитные кожухи!
Звукозащитный кожух — еще одно отличие этих моторов от обычных, катерных. Установленный на мотор кожух, сделанный из специального материала, похожего на мягкую резину, глушит шум двигателя ни много ни мало на тридцать децибел. В иных случаях это немаловажно.
— Звукозащитные кожухи установлены!
— Контроль! Первый двигатель!
Двигатель взрыкивает — и тут же успокаивается, переходит с глухого взрыка на едва слышное бормотание.
— Первый штатно!
— Контроль! Второй двигатель!
— Второй штатно!
Идти можно на двух двигателях, даже в критической ситуации на одном — пусть небыстро. Но все же — хотелось бы, чтобы работали все, ни один моряк не предпочтет медленный корабль быстрому…
— Контроль! Третий двигатель!
— Третий штатно!
— Контроль! Четвертый двигатель!
— Четвертый штатно! Все двигатели штатно!
— Понял, приготовиться к приему груза!
И снова — серия вспышек инфракрасным фонариком, понятная только тем, кто ждет наверху. Двигатели штатно, движение обеспечено, готовы к приему груза.
Груз упакован в специальные водонепроницаемые чехлы из резины, упакован так, чтобы вес каждой упаковки составлял около ста килограммов. Неудобная штука, а ведь таких вот чехлов больше десятка — три пулемета, два гранатомета, боекомплект к ним. И все надо принять, распаковать, установить…
— Первый!
Большой, похожий на толстую черную сосиску огромных размеров мешок медленно спускается вниз на лебедке. На упаковочную резину нанесены хорошо видимые в прибор ночного видения метки, обозначающие характер груза.
— Первый принял!
Принятый груз пока ложится на палубу, во время приемки отвлекаться больше ни на что нельзя. Чем дольше вот так вот над водой висит вертолет — тем больше шансов, что будут проблемы; зависший на такой высоте вертолет максимально уязвим. Да и двигателям вертолета в таком режиме достается — поток воздуха от винтов поднимает с поверхности моря водно-солевую взвесь, она попадает в турбины вертолета, вызывая их интенсивный износ. Про то, что точно такой же, весьма неполезной для легких водно-солевой взвесью дышат моряки, никто не думает — этот фактор просто не принимается во внимание. Впрочем, при разгрузке легкие респираторы, защищающие органы дыхания, по инструкции обязательны.
— Второй!
— Третий!
— Шестнадцатый, груз сдал!
— Груз принял, загрузка окончена!
Распаковка. Все лежит на палубе — моряки на любом корабле то, на чем они стоят, называют палубой, даже на такой вот лодке, где трюма нет, а палуба и днище — суть одно и то же, только с разных сторон. Палуба — она и есть палуба.
Первым делом оружие. Освободить из резинового плена длинное стальное тело пулемета — первым в дело идет КОРД. Подтащить его к турели, в кромешной тьме установить на турель, закрепить. Дальше — боеприпасы, часть из них в виде лент в коробках хранится в том же мешке, каждая большая коробка с лентой пулеметных патронов калибра 12,7 весит несколько килограммов. Подтащить к пулемету, установить в держатель на той же турели, открыть крышку пулемета, установить ленту, закрыть крышку. Проверить работоспособность прицела и лампы-прожектора, способного работать в обычном и инфракрасном диапазоне. Стрельбой пулемет не проверяется — во избежание демаскирования высадки.
— Первый пулемет установлен!
— Первый гранатомет установлен!
— Оружие установлено, готовы принять десант!
Командир группы, еще находящийся в десантном отсеке вертолета, машинально смотрит на часы, проверяет, уложились ли в норматив. Уложились, даже с запасом, молодцы!
— Готовность к высадке!
Машинально, за несколько секунд в последний раз проверить снаряжение. Проверил — хлопаешь рукой по правому плечу того, кто стоит впереди тебя, дублируешь голосом…
— Два-один готов!
— Два-три готов!
У каждого свой номер, первая цифра — номер экипажа, вторая — личный номер в экипаже. Все просто и понятно. На каждой лодке три экипажа, но не запутаешься.
— Пошли!
Трос — нить Ариадны, ведущая в ревущую тьму. Один за другим, не успел один коснуться ногами палубы лодки — как сверху уже идет второй, высадка должна проводиться максимально быстро. Один за другим, касание палубы — отпускаешь руками трос и занимаешь предписанное тебе место. Все отработано на тренировках, каждый знает свой маневр, свое место на лодке, свой сектор обстрела при нападении. Несколько человек занимают позиции у пулеметов и гранатометов, некоторые — ложатся у бортов со своим штатным оружием. Каждая лодка — как ёж, готовый ощетиниться в любой момент, только не иглами, а градом пуль…
— Высадка десанта закончена!
— Один-один, мы уходим!
— Вас понял!
Ревущая турбинами черная туша начинает двигаться, смещаться вверх и вправо, шум турбин постепенно стихает, море успокаивается. Три большие черные низкосидящие лодки остаются на водной глади — одни на много километров…
— Один-один всем! Начинаем движение! Направление — исходная точка, скорость средняя! Дистанция между лодками три корпуса! Рации на прием, соблюдать режим радиомолчания!
— Четыре-один принял!
— Семь-один принял!
За кормой бурлит вода, привычно бурчит мотор, рулевой вглядывается в бледно-зеленый свет приборной доски. Лодки выстраиваются в линию, направляются туда, где на горизонте едва угадывается бледно-оранжевое зарево. Но это не рассвет — до рассвета еще далеко…

Десант. Наземная группа
Ночь на 01 июля 1992 года
Центр города

Очередной — палец привычно выбирает спусковой крючок, винтовка толкается в плечо — и тот, кто только что стрелял, исчезает в оконном проеме. Даже счет уже не веду — десять точно есть, а дальше…
Пора менять позицию, тут уже пристрелялись… 
До Сайанех было метров двести, не больше — нужно было просто пройти этот гребаный переулок — и сразу выходить на улицу, а до министерства, которое находилось левее, дальше по улице — еще метров сто, сто пятьдесят. Двигались мы со стороны развалин — домов, которые в развалины превратили попадания вертолетных ракет, но до улицы можно было пройти, почти не выходя на улицу — нижними этажами стоящих в переулке домов.
Ближайший дом в развалинах заняли почти сразу — несколько гранат из подствольников в оконные проемы, короткая перебежка к окнам, всего одна небольшая стычка — и здание наше, причем без серьезных потерь. Серьезные — это когда ты не можешь дальше двигаться и вести огонь. Мелкие ранения давно никто не считает.
Точно так же, относительно легко, прошли до второго здания — на сей раз пришлось выпустить пару коротких очередей из крупняка и поработать по окнам, чтобы выбить засевших в комнатах стрелков, — а окон много, здание четырехэтажное. И чистить его нам…
Как снайпер, я шел последним — не потому, что так меньше риска. Просто любое мелкое подразделение в городском бою целесообразно разбить на две группы — огня, с тяжелым вооружением и снайперскими винтовками, и маневра — которые, собственно, и чистят здания под прикрытием группы огня. Получилось, что у нас четыре человека в группе огня — с двумя пулеметами, обычным и крупнокалиберным, и двумя снайперскими винтовками, и шесть человек в группе маневра. Голощекина тоже можно считать за бойца, стрелять он худо-бедно умеет, а нам сейчас каждый ствол, каждый стрелок — на вес золота. Хотя бы вторым номером у пулеметчика побудет, и то дело…
Опа… Отвлекаюсь. А кто это у нас вон там, с тыла на машине появился…
Хлоп — и сник пулеметчик за турелью, так и не понял, что происходит, только навел пулемет в ту сторону, откуда стреляют, — и на тебе. Мозги по всему кузову.
Хлоп — и треснуло боковое стекло со стороны водителя, пошло белесыми, расходящимися в стороны от аккуратной дырки трещинами, сама же машина пошла юзом — кажется, кто-то, кто сидел на переднем пассажирском, пытался выровнять машину, но безуспешно. Еще один в кузове начал лупить из автомата — в противоположную от нас сторону.
Машина остановилась-таки — уткнувшись в угол дома, я навелся, как смог, по воображаемой точке по центру капота. Тот, кто пытался выровнять машину, дверь открыл, выскочил — и тоже лег, за машину свалился…
Хорошо… По моей позиции даже не стреляет никто прицельно, только случайные пули если залетают. Но есть два печальных обстоятельства. Первое — осталось полмагазина и еще один целый. А вот дальше… Дальше худо будет — снайпера сразу вычисляют по одиночным выстрелам и валят из всего, из чего только можно. И патронов раздобыть негде — ну не попадается нигде… стоп-стоп… А пулемет-то на машине, которую я только что остановил… как раз германский. Беда только — до машины сотни две метров, и там двое сидят — один в нашу сторону постреливает, другой в противоположную. Видимо, думают-гадают — почему к ним снайпер интерес потерял. А это я думаю просто…
Прогуляться, что ли… Нельзя, рискованно. Пока туда да обратно — десять раз из окон подстрелят. Может, в домах, что впереди, удастся что-то найти, хоть пулемет.
Не может же быть, что эта винтовка под такой патрон одна-единственная и больше нет ничего.
А второе уже похуже. То и дело хлопает миномет, судя по звуку — батальонный. Сейчас по министерству стреляют, но если на нас наведутся — вот тут проблемы-то и возникнут…
— Сваливаем!
— Идите, прикрою…
Первыми должны уходить пулеметчики, им тяжеленную длинную дуру «КОРДа» тащить, патроны к нему, а вдобавок — и ручной пулемет. В общем — как слоны навьючены. Наше дело — их прикрыть и потом отходить самим, продвигаться дальше, в уже зачищенное здание…
О как! Проявились сразу же… Еще один пулемет. Был…
Последний из наших свалил — пора и мне. Остальные уже перебежали к соседнему зданию. Все пока просто — потому что за нас всерьез не взялись. Основная их цель — комплекс зданий министерства, а мы просто кусаем их. В спину. Больно, неприятно, но что поделать. Если они, например, выделят отряд человек пятьдесят — со снайперами, с пулеметчиками, с гранатометчиками, — то вечер для нас перестанет быть томным.
Очередное здание — закопченное, выгоревшее изнутри, изгаженное, покинутое людьми, наполненное едко пахнущим дымом. Темные, едва различимые силуэты прикрывают окна, двери — в общем, места возможного проникновения противника. Где-то дальше, в самом здании вяло перестреливаются — верх с низом, похоже, кто-то наверху таки уцелел. Сбоку, у стены, кого-то бинтуют — Чижик, птаха вольная…
— Что?
— Снайпер… Соседнее здание…
— Сняли?
— Нет…
— Где конкретно?
— Забыли спросить, б…
Вот и накаркал — прогулка и в самом деле перестает быть томной.
— Бесшумка?
— Нет. Из глубины комнаты откуда-то стреляет. Старый прием… Если, кстати, снайпер за нас взялся — значит, круто мы им насолили, надо тактику менять.
— Здесь засесть можем?
— На кой?
— Толпой он нас отсюда не выпустит. Мне надо в одиночку с ним разобраться. В одиночку я пройду дальше, остальные — не пройдут.
— Добро… Опознание?
— Три-один-три. Рацию?
— Добро… Рацию возьми, мой позывной испокон веку — Бобер.
— Вороном назовусь…
Три-один-три, это схема выстрелов, сигнал, что впереди — все чисто, можно идти…

Траверз п. Бейрут, три километра от берега
Ночь на 01 июля 1992 года

Лодки покачиваются на воде — иссиня-черные, низко сидящие на воде, да еще прикрытые сверху маскировочной сетью, они похожи на плавучие острова тины и тростника, которых вообще-то в море быть не может. В лодках замерли в ожидании приказа, сжимая в руках оружие, экипажи флотского спецназа. Командир специальной группы досадливо смотрит на часы — до рассвета остается не так уж и много времени, а ночь, желательно непроглядная, — лучший друг разведчика-диверсанта. По резиновым бортам с тихим плеском шлепают волны.
Станция спутниковой связи оживает, когда на часах без десяти минут три по местному времени. Через два часа ночь начнет отступать. Командир надевает наушники, спецназовцы начинают шевелиться, разминая затекшие от долгого неподвижного лежания мышцы.
…
— Вас понял, Нептун! Вторая волна десанта идет за нами, сигнал к общей атаке — «вспышка», код опознания «три-один». Конец связи.
Командир снимает наушники, оглядывает беспросветную чернь моря вокруг, щелкает пальцем по закрепленному у гортани микрофону, привлекая внимание остальных.
— Внимание, получен приказ атаковать. Основная задача — расчистить путь воздушному десанту, ликвидировать опасные для вертолетов цели. Командирам лодок доложить готовность!
— Четыре-один готов.
— Семь-один готов.
— Начинаем выдвижение штурмовым ордером, соблюдая максимальную скрытность. Снайперов на нос лодок, работаем тихо! Без команды не стрелять! Как поняли?
— Четыре-один принял.
— Семь-один принял.
— Начать движение!
Черные тени перестраиваются — теперь они идут широким фронтом, прикрывая друг друга, — направлением по-прежнему на тусклое, мерцающее на горизонте зарево…

Гражданский порт Бейрута

— Ты что сделал, ишак! — Эмир Хатами был вне себя от ярости. — Ишак и сын ишака! Пшел вон отсюда, иди и таскай теперь сам. О, помогай мне Аллах, какие тупые ишаки…
Стоящий рядом британец в точно такой же, как у амира, полувоенной форме бесстрастно взглянул на секундомер.
— Вы отстаете от графика почти на два часа, амир, — бесстрастно сказал он, щелкнув ногтем по стеклу наручных часов. — Этот корабль вы уже должны были разгрузить.
Эмир дернулся как от удара, но сдержал свой гнев. С англизами ссориться нельзя — по крайней мере сейчас.
— Я не виноват, что эти ишаки сломали два крана, а русские разрушили третий!
— В таком случае направьте на погрузку часть ваших людей, занятых на охране периметра. Все равно русские порту не угрожают.
Амир ничего не ответил, в глазах темнело от ярости…
Амир Вакуб Хатами был зол. И не просто зол — он был в ярости, он не понимал, за что его сунули сюда, в это Аллахом проклятое место. Пока его братья добивают русистов в городе — он стоит здесь и обеспечивает разгрузку судов со снаряжением. И что он скажет, когда его спросят: чем ты занимался во время освобождения?  Контейнеры грузил?
— Мои люди заняты своим делом, эфенди! Каждый! — Эмир наконец придумал достойный ответ.
Меньше чем в десяти метрах от них, на бетоне, прячась за составленными у самого края причальной стенки морскими контейнерами, распластались несколько темных теней…

Акватория порта

Естественно, террористы не озаботились охраной порта от нападения с моря. Никак. Классические, патентованные сухопутные крысы — все патрули только защищают порт от атаки со стороны города, от нападения с моря… хоть бы одну лодку спустили на воду, патрулировать акваторию, право слово. Гранаты бы в воду кидали в качестве защиты от боевых пловцов — ума на это много не надо, дернул чеку да кинул. Сухопутчики…
— Расходимся. Я центр, Четвертый — левый фланг, Седьмой — правый фланг. Приоритетные цели — зенитные комплексы, расчеты любого группового оружия. Максимальная скрытность.
Лодки медленно и почти бесшумно плывут по маслянистой воде порта, едва слышно бурчат под звукоизолирующими кожухами моторы. Никто не обращает внимания, никто не смотрит на воду — все ожидают нападения с неба. После того как на них обрушился огненный дождь, после того как они массированным пуском «Стингеров» и «Блоупайпов» повредили-таки самолет кяфиров, — все ожидали нового нападения с неба. На море не смотрел никто…
Левая лодка отворачивает, скорость ее еще больше падает — два узла, не больше. Цель ее — стоящий у крайнего причала, странно выглядящий на фоне нефтеналивников контейнеровоз. Его разгружают — не портовыми кранами, два из них просто стоят без движения, а третий, словно срезанный гигантским ножом, лежит на треть на причальной стенке и на две трети — в воде. Правее, в той стороне, где была военная база, что-то горит и раздаются редкие выстрелы — кто-то еще уцелел, кто-то держит оборону. Контейнеровоз разгружают самым простым и примитивным способом — открывают стоящие на палубе контейнеры и по трапу тащат содержимое, передавая его по живой цепочке и загружая внизу в грузовики. Естественно, быстро так не разгрузишь. Лодка бесшумно скользит по воде, неотвратимо приближаясь к цели.
— Внимание, наблюдаю цели! В надстройках на одиннадцать часов, удаление тысяча сто, на носу корабля на десять часов, удаление тысяча десять, на причальной стенке на девять часов, удаление девятьсот восемьдесят, расчеты ПЗРК. — Снайпер, залегший на носу лодки, ищет цели через прицел ночного видения. Окрашенная в разные оттенки зеленого панорама порта медленно плывет перед ним.
— Есть цели, обозначаем как Воздух-один, Воздух-два и Воздух-три. Цели приоритетные.
Под маскировочной сетью пошевелился ствол тяжелого пулемета КОРД — пулеметчик наводил пулемет на самую дальнюю цель — расчет ПЗРК в надстройках. Если их сейчас и обнаружат — расчету все равно не жить, пулемет сметет их в секунду.

Причальная стенка

Гладкое стекло воды у самой причальной стенки, там, где не падали на воду отсветы пожаров, там, куда не проникал свет работавших от дизель-электростанции прожекторов, худо-бедно освещавших порт, внезапно вздыбилось, и на поверхности появилось нечто похожее на человеческую голову — но все черное и со странным аппаратом, закрывавшим все лицо. Человек медленно повернулся — влево, затем вправо, оглядываясь и оценивая обстановку. Не увидев опасности, он подал какой-то сигнал — и на поверхность рядом с ним всплыли еще трое — каждый смотрел в свою сторону, и все четверо перекрывали триста шестьдесят градусов обзора.
Причальная стенка была пуста, кораблей около нее пришвартовано не было — зато зачем-то выставили морские контейнеры, как будто пытались защититься этими самыми контейнерами от чего-то, идущего с моря. Глупцы…
Самое главное человек увидел — метрах в пяти по левую руку от него на причальной стенке был кнехт — здоровенная стальная тумба, на которой крепят швартовочный канат. Это-то ему и нужно было.
Человек начал осторожно и бесшумно смещаться влево. Когда кнехт оказался прямо у него над головой, человек замер, прислушиваясь. Где-то наверху негромко говорили по-арабски — но, как ни странно, человека в черном это скорее успокоило. Там, где засада, там не станут разговаривать, там соблюдают тишину. Прислушавшись, человек понял, что говорящие находятся не у самой причальной стенки, а это для него было самое главное.
Высвободив из-под воды руку, человек одним хирургически точным броском набросил на кнехт зачерненную веревку, на конце которой была самозатягивающаяся петля, вроде ковбойского лассо. Даже если бы кто-то и всматривался с причала именно в этот кнехт — скорее всего он бы увидел только какое-то мгновенной, непонятное движение, да и то не факт, если учитывать освещение. Тем не менее человек выждал три минуты, прислушиваясь к разговору и пытаясь уловить хотя бы малейшие признаки опасности. Если бы они были — человек готов был в любую секунду снова погрузиться под воду.
Наконец человек решился. Подав сигнал находящимся рядом товарищам, он ухватился руками, затянутыми в черную резину гидрокостюма, за канат и бесшумно, но быстро пополз наверх. Достигнув самого верха, он осторожно выглянул на причал — ничего. Только тусклый размытый свет, отдаленные выстрелы где-то слева, в стороне, тот же разговор на арабском правее, за контейнерами. На него же никто не обращает внимания. Одним движением человек перевалился на пирс, распластался черной летучей мышью на бетоне, пытаясь уловить малейшие признаки близкой опасности.
Опасности рядом не было.
Человек дважды дернул за веревку, подавая сигнал «Путь свободен», и по-пластунски переместился ближе к контейнерам. Перевел в боевое положение висящий у него за спиной автомат «Морской лев» — пока он был в «подводном» варианте снаряжения с толстым, уродливым магазином, в котором ждали своего часа пули-стрелы. Но на расстоянии до пятнадцати метров такая «пуля-стрела» эффективна и на воздухе, а времени переводить автомат в «сухопутный» вариант пока не было.
Один за другим на причал поднимались другие боевые пловцы из пятого, отправленного на разведку, экипажа. Сначала на берег выбрались еще двое, потом последний, перед тем как подниматься самому, передал на берег два объемных водонепроницаемых баула — их группа тащила за собой, и в них была часть снаряжения группы. Потом поднялся и сам.
Четверка должна была высадиться здесь, вторая четверка их экипажа выбрала для высадки на берег срезанный потоком снарядов «Громовержца» портовый кран — его никто не охранял, а более удобного «моста» для скрытой высадки на берег сложно придумать. Поднимаешься прямо из воды, прячешься в искореженных снарядами и падением конструкциях портового крана, и можно прямо на причал спрыгнуть. Помимо разведки, их задачей было обосноваться на берегу и прикрыть высадку шестого экипажа, дожидавшегося их под водой. Четвертый экипаж остался в лодке — в случае, если все пойдет не так, они прикроют их огнем пулеметов и гранатометов, помогая продержаться до появления воздушного десанта с «Колчака».
Когда за контейнерами собрались все четверо — пловцы по очереди начали перевооружаться. Автомат АСМ «Морской лев» позволял менять тип боеприпасов — для этого нужно было отстегнуть большой, с длинными пулями-стрелами магазин, передвинуть вперед защелку магазина и присоединить «сухопутный» магазин, на тридцать патронов специально разработанного для этого автомата калибра 5,45х45. Ходили слухи, что для боевых пловцов разработают обычный «АК» этого калибра, но пока все это было только на уровне слухов.
Помимо смены магазина, каждый боевой пловец закреплял на стволе своего автомата глушитель (в воде смысла в глушителе нет), а в кронштейне для установки оптики — компактный ночной прицел. Перевооружившись, каждый выдвигался вперед, хлопал по плечу товарища, давая понять, что пора перевооружаться и ему.
Последним распаковали оружие поддержки — пулемет. Обычный ротный пулемет, переделанный специально для спецподразделений — металлический складной приклад вместо деревянного, более короткий ствол с толстой ребристой сосиской пламегасителя, матерчатая коробка для пулеметной ленты вместо алюминия. Использовать его можно будет только в том случае, если начнется стрельба и скрываться смысла уже не будет — столь мощное оружие в критической ситуации способно будет спасти всю группу.
Перевооружившись, пловцы сняли мешавшие им акваланги и ласты, оставшись в черных обтягивающих резиновых гидрокостюмах. Из водонепроницаемых баулов были извлечены четыре разгрузочных жилета из кевлара, четыре пистолета со «сбруей», прибор наблюдения с гибким волоконно-оптическим световодом, и последнее — бесшумная снайперская винтовка с тепловизорным прицелом. Оказавшиеся ненужными ласты и акваланги убрали в те же баулы и затолкали в щель между контейнерами.
Четвертый остался на месте, первый пошел вперед, второй и третий пошли за ним — прикрытие. Найдя прогал между контейнерами, через который мог протиснуться человек, первый осторожно двинулся вперед, держа наготове прибор наблюдения. Второй двигался за ним, третий остался у входа в щель между контейнерами. Достигнув края, первый встал на колено, выставил вперед тонкую, гибкую змею световода, начал вращать ручку управления прибором, одновременно комментируя увиденное.
— Я Два-один, нахожусь на причальной стенке, центральный сектор. Вижу главных, один по виду араб, второй — европеец! Охраны нет! На десять часов от меня — расчет крупнокалиберного пулемета, направлен в сторону города. Расчет три человека, рядом с ними ящики… по-виду в ящиках гранатометы либо ПЗРК. На час от меня, на уровне второго этажа, портовый пакгауз, там оборудована огневая точка… тоже крупнокалиберный пулемет, шесть человек. Позиция обложена мешками с песком. На два часа от меня два грузовика…

Контейнеровоз

Первая лодка, сбросив один экипаж у причальной стенки — по сигналу он должен был взять на себя весь пирс, медленно подошла к обросшему водорослями и слизью борту контейнеровоза. Контейнеровоз был небольшой, вмещающий всего тысячу двести TEU, его борт в полностью загруженном состоянии возвышался над уровнем моря на шесть метров. Сейчас же контейнеровоз был на две трети разгружен, и от поверхности воды до палубы нужно было преодолеть ни мало ни много — восемь метров.
Два варианта. Первый вариант — давно опробованный — по якорной цепи. Проблема в том, что если откуда и ждут появления боевых пловцов — так именно оттуда, и значит, если есть на палубе засада — она именно там. Вариант второй — бесшумно ликвидировать пару грузчиков, нацепить их шмотки и подняться по трапу — не получится, они всегда на виду, и незаметно их не снимешь, да чужие люди сразу будут кем-нибудь опознаны. Исключено. Остается третий, самый опасный, вариант…
Лоцман переключил двигатели на реверс, лодка медленно пошла назад, отходя от контейнеровоза на безопасное расстояние. В задней части лодки восемь боевых пловцов — экипаж — в последний раз проверяли оружие и подводное снаряжение.
Почти в то же самое время, когда штурмовая группа центра вышла на берег, черная, затянутая в резину фигура всплыла и у кормы контейнеровоза. Из оружия у этого боевого пловца был только боевой нож, вокруг пояса обмотана веревка. В руках были странные приспособления — плоская толстая большая шайба с большой ручкой. Больше всего это было похоже на камни, которыми играют в кёрлинг. Человек в черном точно так же осмотрелся по сторонам — причал был совсем рядом, буквально в десяти метрах, на нем кипела работа — но его от обнаружения спасал большой грузовик, стоящий у самого края причала на погрузке и закрывавший от посторонних глаз. Тем не менее грузовик тут вечно стоять не будет, и надо было поспешить.
Человек в черном вынес левую руку как можно дальше вверх и прижал «шайбу с ручкой» к стальному борту контейнеровоза. Через секунду ее было уже не оторвать. Подтянувшись на левой руке, боевой пловец закрепил вторую шайбу еще выше. Все происходило в темноте и тишине, а со стороны казалось фантастикой.
Но это была никакая не фантастика. Мощный магнит, включаемый и отключаемый от нажатия кнопки на массивной ручке — одно из спецприспособлений боевых пловцов, позволяющее им проникать на корабль совершенно бесшумно и скрытно. Такой вот магнит во включенном состоянии мог выдерживать сто килограммов веса, а заряда аккумуляторов хватало, чтобы подняться по шестидесятиметровой стальной поверхности. Человек карабкался изящно и бесшумно, подобно гигантской ящерице.
Достигнув края борта, пловец на несколько секунд замер — а потом сменил хват рук, оттолкнулся ногами и изумительным, достойным соревнований Олимпийских игр по гимнастике переворотом в долю секунды оказался на палубе — на ногах и готовым действовать. И хотя из оружия у него был всего лишь нож подводника — расправиться с тремя-четырьмя часовыми он мог в пару секунд и бесшумно.
Но часовых не было. Всех, кого только можно, задействовали на разгрузке, ручной, потому что техника была сломана. Террористы толпились на контейнерной палубе в ожидании груза, что-то гоготали, вскрикивали, выдавая себя шумом, а контейнерная палуба была ниже той, на которой сейчас находился бопл. Опасности не было.
Размотав смотанную на поясе веревку, бопл, на всякий случай залегший в тени у самого борта, привязал ее и сбросил конец вниз — через несколько секунд ее дернули, давая знать, что можно поднимать.
Первым делом разведчику подняли оружие для прикрытия высадки — переделанный в «сухопутный вариант» автомат с уже поставленным глушителем. Вооруженный таким оружием — точным и бесшумным, разведчик-диверсант на палубе способен продержаться минуту-две, а то и вовсе утихомирить излишне любопытного, не поднимая шума. Пары минут вполне достаточно для того, чтобы его товарищи либо развернулись для атаки, либо смогли уйти. Получив автомат, разведчик отвязал его и снова сбросил веревку вниз…
Дальше высадка шла как по маслу — и гораздо быстрее, подниматься по веревке намного проще и быстрее, чем изображать из себя паука с магнитами. Через тридцать секунд на верхней палубе боплов было уже двое, через две минуты — четверо.

Правый фланг

Самая сложная задача была на правом фланге. Дело в том, что там до сих пор шел бой — пусть вялый, этакое потрескивание угольков в уже отгоревшем костре, — но бой шел. А когда идет бой — любой боец, даже плохо обученный, все равно настороже, это тебе не охранно-караульная служба и не таскание тяжестей на скорость. Когда человек ждет нападения — задача усложняется…
Третья лодка, оставив работающим только один двигатель из четырех, черной тенью шла по маслянистой воде, не привлекая к себе внимания. Командир лодки направил ее как раз на самый периметр Бейрутской базы ВМФ, которая вплотную примыкала к порту. По базе был нанесен ракетный удар — но не обычными ракетами, которые, попадая в корабль, топили его, а кассетными боеприпасами. Крылатая ракета «Си Томагавк» могла нести несколько десятков таких вот кумулятивных зарядов, по мощности примерно равных гранатометному выстрелу. Над целью ракета выбрасывала эти суббоеприпасы на высоте двести-триста метров, они выбрасывали небольшие парашютики и спускались, а над самой целью эти суббоеприпасы взрывались, выплевывая раскаленную струю плазмы, пробивающую даже танковую броню. Ракеты эти могли даже выбрасывать суббоеприпасы не все сразу, а постепенно, атакуя до восьми целей. В итоге затонули только два корабля от взрыва боезапаса, но остальные превратились в молчаливые черные, покачивающиеся на воде гробы — с изуродованными кумулятивными зарядами корпусами, выведенным из строя оружием, срезанными взрывами антеннами радиолокаторов. Оставшиеся к этому времени в живых моряки занимали два здания на самом краю базы — оба были сделаны из толстенного бетона и могли выдержать даже обстрел из безоткатных орудий. Такие у мятежников имелись — одно как раз и ухало. Раз за разом с интервалом примерно минуту, глухо и убедительно — на рожон никто, видимо, лезть уже не хотел, получили свое — и сейчас просто брали моряков измором.
— Стоп!
Лодка притерлась к борту одного из искореженных патрульных катеров, почти слившись с ним, командир лодки, немного подняв маскировочную сеть, рассматривал позиции боевиков в термовизор. И здесь нападения с моря не ожидали — стоит только пулеметчику на «главном калибре» высадить короб «КОРДа» — и костей не соберут.
Но шуметь нельзя. Пока.
— Я Седьмой-первый! Нахожусь на правом фланге, исходные занял. Впереди до пятидесяти агрессоров, безоткатное оружие, пять или шесть гранатометов, два крупнокалиберных пулемета. ПЗРК не наблюдаю. Как поняли?
— Вас понял, Семь-один, атака по сигналу!

Акватория порта

Командир группы примерно нанес цели, подсвечивая себе тусклым красным фонариком карту порта, несколько секунд рассматривал ее, запоминая. Потом двинулся ближе к посту лоцмана, надел микрофон и наушники. Лоцман, не отрывавший взгляда от экрана радара, безошибочно нашел волну, на которой работала станция воздушного десанта: если все получилось штатно, они должны быть километрах в десяти мористее.
— Один-один — срочное сообщение для Птиц, выйдите на связь!
— Птицы для Первого — мы на связи, сигнал сильный и отчетливый.
Находимся на исходной!
— Молния, повторяю — Молния!
— Вас понял — Молния для Птиц. Мы в пути.
— Конец связи!
Вот и все. Теперь — либо пан, либо пропал. Если группы проворонили хоть один ПЗРК в районе порта — будут проблемы. Серьезные проблемы, для кого-то смертельные.
Первый-первый щелкнул по закрепленному на горле микрофону.
— Первый — всем! Минутная готовность. Расчеты группового оружия — приоритетная цель. Атака по сигналу!

Причальная стенка

Первым, конечно же, заслышал вертолеты британец — из всех, находящихся здесь, он служил в армии — настоящей армии, а не сборище бандитов и убийц. Армейская подготовка давала о себе знать. Боплы, спрятавшиеся за контейнерами, еще ничего не слышали — контейнеры неплохо экранировали звуки, особенно негромкие — а вот британец внезапно поднял голову, склонил ее к плечу, смотря в сторону моря. Потом его рука подтянулась к кобуре…
— Начали!
Британец еще успел выхватить пистолет, возможно, он даже успел увидеть катящийся к нему по бетону причальной стенки черный цилиндр — а затем ночь отступила, разорванная ослепительной, в миллионы свечей вспышкой…

Контейнеровоз

— Делаем!
Скрываться уже смысла не было. Вспышка резанула по глазам, на палубе оживленно, перебивая друг друга, загалдели — террористы не поняли, что произошло, мощность и бесшумность вспышки их ошеломила — вместо того чтобы осмотреться по сторонам, занять позиции для отражения нападения, залечь — они попытались выяснить, что это, — и не заметили три темные фигуры, появившиеся на верхней палубе. А в следующие несколько секунд они легли — все легли, большей частью там же, где и стояли, не успев ни среагировать, ни найти укрытие, ни выстрелить в ответ — их скосил шквал огня трех бесшумных автоматов с верхней, возвышающейся над контейнерной палубы. Когда стреляет «Морской лев» — звук выстрелов не слышен, слышен только лязг бешено бегающего затвора и звон падающих на стальную палубу гильз. Палуба за секунды превратилась в бойню…
Справа раскатисто забухтел крупнокалиберный пулемет — и тут же захлопали, перекрикивая друг друга, два автоматических гранатомета…
Понеслась… 
Расчет ПЗРК на носу судна лег, так и не успев ничего предпринять: там было два стрелка-зенитчика и один охранник. Их внимание было обращено в сторону моря, только охранник, вооруженный короткоствольным автоматом, услышав странный шум позади — будто что-то падает, — обернулся, увидел лежащих вповалку у контейнеров братьев, иссеченных очередями. Он даже успел увидеть боплов, дать по ним короткую очередь, прошедшую ниже и высекшую искры рикошетов из надстройки. А в следующую секунду три птички калибра 5,45 клюнули его в грудь, оставляя рваные дыры, — и охранник упал на палубу носовой площадки, обливаясь кровью. Два зенитчика прожили на секунду дольше…
Внизу, на причальной стенке, забухтел «ДШК» — и тут же смолк, сделав всего несколько выстрелов — его размеренную, спокойную речь перебил более громкий голос «КОРДа». Хлопнула граната, затем еще одна…

Правый фланг

На правом фланге, как ни странно, задача оказалась гораздо более простой, чем виделось это раньше, — самой простой из всех групп. От пирса, на котором находилась центральная группа, лодку отделял слегка покачивающийся на воде остов патрульного корабля, поэтому взрыв гранаты-вспышки боплы правого фланга не видели. Просто странно высветило небо, впереди, метрах в ста, началось шевеление — и стоящий в центре лодки пулеметчик, даже не снимая маскировочной сети, нажал на гашетку «КОРДа». Лодку затрясло, зашатало на воде — все-таки «КОРД» дает приличную отдачу; справа захлопал «АГС», и одновременно с ним — длинными очередями зачастил ротный пулемет. Удар застал террористов врасплох — застигнутые атакой со стороны моря, они попытались найти укрытие на пирсе, но тяжелые пули «КОРДа» прошивали все — стальные контейнеры, наспех сварганенные из портовых погрузчиков и контейнеровозов баррикады, какие-то валяющиеся на пирсе ящики. Пули просто разрывали боевиков, кромсали на части, кого не разорвало в первые же секунды — накрыло роем осколков «АГС». Когда пулеметчик на «КОРДе» приканчивал короб, одна из пуль нашла взрывоопасную цель — несколько больших зеленых ящиков, в которых лежали то ли снаряды к безоткатке, то ли гранаты к гранатометам; как бы то ни было, все это хозяйство разом сдетонировало, на мгновение высветив ослепительной кроваво-красной вспышкой то, что осталось от Бейрутской базы ВМФ. Потом горячая волна воздуха упруго накрыла лодку, срывая маскировочную сеть.
— Вперед! Высаживаемся, зачищаем территорию!

Центр. Причальная стенка

Оглушенный, ослепленный, выведенный из равновесия британец все-таки сделал то, что смог сделать в данной ситуации. Внезапная световая вспышка такой силы, да еще и ночью, ослепляет человека на двадцать-тридцать минут — но даже ничего не видя, он выхватил-таки и пистолет и сделал два выстрела вслепую, по памяти — точно в сторону боплов. Не попал — одна пуля ударила в асфальт, вторая визгнула об контейнеры. Амир же сделать ничего не смог, просто упал, схватившись руками за лицо, и завыл…
Пока первый и второй номера тащили к контейнерам британца и амира, третий номер стрелял от контейнеров — этой группе при атаке пришлось тяжелее всего. Четвертый номер был за контейнерами, и ему нужно было несколько секунд, чтобы выйти на огневую, два номера заняты пленными. Третий остался — один против тридцати-сорока человек. Но даже в этом случае он сделал все что мог…
Пятью короткими очередями он снял самых опасных противников на данный момент — расчет крупнокалиберного пулемета и двоих зенитчиков — они удачно сгрудились за импровизированной баррикадой, прикрывая порт от города. Поскольку они смотрели в сторону города, вспышка их не ослепила, но и развернуть на сто восемьдесят градусов за несколько секунд свое неповоротливое оружие они не смогли.
Третий стрелял, как на полигоне, раз за разом прошивая темные силуэты мишеней из автомата, даже не контролируя точность попаданий, — был уверен, что попадет. Все террористы, которые еще уцелели к тому моменту, перенесли огонь на него — но третий спокойно, как в тире, стрелял, даже не пытаясь уклоняться от пуль. В него попали раз, потом второй — но только третье попадание свалило его на землю. Совсем рядом ударил пулемет, добивая тех террористов, которые еще оставались живы. Потом совсем рядом с третьим плюхнулась дымовая шашка, крутясь на бетоне и выплевывая тугие белые космы дыма. Кто-то подхватил третьего и потащил за контейнеры, к воде…

Правый фланг

Основная позиция боевиков на этом фланге была забита почти сразу — сотня пуль калибра 12,7 и пара десятков гранат не оставили боевикам никакого шанса — уцелевших добил взрыв боеприпасов. Зачищать территорию уже не было смысла — лодка подошла прямо к причальной стенке и высадила два экипажа, которые двинулись на помощь центру и левому флангу…

Левый фланг

Когда началась стрельба, Хамид, не зная, что делать, просто упал на бетон, закрыв голову руками. А потом его оглушило и отбросило взрывом, только поэтому он до сих пор был жив — высадившиеся боевые пловцы за спиной в живых никого не оставляли. В лагере учили всему, в том числе и тому, как вести себя под огнем; новобранцы бежали, а инструкторы стреляли им в спину, и если кто-то поскользнется, неудачно дернется, пуля — его. Им бросали под ноги взрывпакеты, инструкторы заставляли их ползти по земле, а сами стояли у них на спине и стреляли, им бросали в палатки взрывпакеты ночью — но здесь все оказалось не так. Там были занятия, там ты предполагал, что сейчас может что-то произойти, а тут ты просто лежишь, а метрах в тридцати по твоей позиции бьет крупнокалиберный пулемет, каждая пуля которого прошивает кирпичную стену. Летят пули, крошится бетон, спаренный крупнокалиберный пулемет, который они здесь установили для того, чтобы защититься от возможной атаки со стороны города, уже превращен в исковерканный кусок железа. А гранаты превратили в изорванное сталью мясо всех твоих друзей, с которыми ты два года учился в лагере, спал в одной палатке на соседних тюфяках, ел из одного казана, еще пару часов назад вместе совершал намаз. Никого из них уже нет в живых, стреляют со всех сторон — и на контейнеровозе, который стоит под разгрузкой тоже. Неверные стреляют из особого оружия — оно не грохочет, оно шелестит, неверные боятся ответного огня, боятся воинов Аллаха, убивают их исподтишка. Но — убивают…
Пулемет — он был установлен на чем-то, что находилось на воде, какая-то лодка — перенес огонь дальше, к самому началу причальной стенки, где за контейнерами все еще бились злобные огоньки, пули хлестали по воде, но ударил тяжелый пулемет, серия разрывов прочесала причальную стенку, и контейнеры, враз покрывшись дырами, умолкли…
Снова зачастил «АГС» — его стрельба была похожа на громкие, гулкие хлопки в ладоши — он стрелял по чему-то, что находится намного дальше, навесом.
Времени мало. Те, кто сейчас чистит контейнеровоз, рано или поздно спустятся вниз или хотя бы глянут через борт. И увидят его. На пощаду рассчитывать бессмысленно, да и нужна ли пощада — воину Аллаха?
Нет…

Хамид, не поднимая головы, пополз к пулемету — страх жег душу подобно пламени, ноги оскальзывались на залитом кровью бетоне, ночь скрывала от вражьих глаз. Как бы то ни было, у него есть пулемет. Пусть он один на тысячу километров из числа воинов джихада, оставшихся в живых, но он жив, он может сражаться, он может убить своего неверного и попасть к гуриям в рай.
До пулемета ползти было недалеко — он стоял на толстой стальной треноге, укрепленной мешками с песком, слева свисала лента с большими, похожими на маленькие ракеты патронами. Пулемет молчал — тело на сиденье пулеметчика превратилось в месиво — русские били по самому опасному противнику и били, надо сказать, успешно. Головы у трупа не было вообще, куртка зияла опаленными, уже не сочащимися кровью дырами — в некоторые можно просунуть кулак…
Встав на колени, Хамид сбросил тело с сиденья — и застонал от разочарования. Пули не только убили пулеметчика — пули исковеркали механизм пулемета…
— Опасность слева!!!
Кричали все оттуда же, с плюющейся смертью, невидимой с причальной стенки лодки. Хамид не знал смысла произнесенных по-русски слов, но он отчетливо понимал, что относятся они к нему, больше не к кому. Сейчас русские развернут пулемет и искромсают его пулями, и тогда он не сможет попасть в рай, ведь он, лично он не убил сегодня ни одного неверного. Да, он убивал в бою, но там разберись — чья пуля убила. А как учил эмир — чтобы попасть в рай, недостаточно просто погибнуть от руки кяфиров в джихаде, нужно еще и убить кяфиров — как можно больше! Обагрить кровью кяфиров святую землю ислама, которую они нагло попирали десятилетиями, выполоть как сорняки всех муртадов, мунафиков и прочих русских прихлебал, каждый вздох которых является оскорблением Пророка. Только кровь, пролитая лично тобой, твоей собственной рукой, давала тебе право на джаннам и семьдесят гурий в нем…
А теперь ничего этого не будет. Русские убьют его, и все будет напрасно…
— Аллаху Акбар!!!
Первым среагировал пулеметчик с борта лодки — пулеметчику, что работал на тяжелом пулемете, нужно было еще разворачивать его на турели, искать стволом цель — а ствол более легкого ротного пулемета смотрел изначально туда, куда надо. Стальной ветер еще раз ударил по причальной стенке, ища живую плоть и не находя — пролетая дальше и дырявя борт контейнеровоза. К размашистому стаккато пулемета присоединился гранатомет — зачихал, закашлял, выплевывая стальные цилиндры гранат, лопающихся осколками на бетоне. Последний из боевиков, остававшихся в живых на левом фланге, погиб почти сразу — длинная очередь перечеркнула его пополам, отбрасывая на искореженную станину пулемета. Но кое-что сделать он все же успел — последним в своей жизни движением он выхватил обе остававшиеся у него гранаты и метнул в сторону моря. Первая граната булькнула в воду и взорвалась уже в иле, не убив даже рыбы. Зато вторая, по невероятной, невозможной случайности, упала точно на округлый черный резиновый баллон лодки, скатившись внутрь. Из-за стрельбы никто ничего не заметил…

Центр

— Молния один-один, Птицы на подходе, доложите обстановку.
— Птицы, причальные стенки в основном зачищены, опасных очагов сопротивления не наблюдаю! Огонь может вестись со стороны города, рекомендую десант с предельно малой.
— Вас понял, Молния, РВП одна минута, отметьте себя маяками.
— Принял! Молния-один-один всем Молниям. Птицы на подходе, РВП одна минута, десантироваться будут с предельно малых. Отметить себя маяками, доложить о наличии неподавленных огневых точек!
— Семь-один, цели в моем секторе уничтожены, часть сил перенаправлена на зачистку центрального сектора!
— Три-один, заканчиваю зачистку, целей, опасных для вертолетов, не наблюдаю…
— Четыре-один… — зачастили пулеметы, связь оборвалась…
Эфир замолчал…
— Четыре-один, на связь!
— Один-один, перехожу на левый фланг. Кто видит, что происходит, — доложите!
Но доклад пришел уже тогда, когда Один-один и сам все увидел — лодка не горела, там нечему было гореть. Просто она мертво покачивалась на воде — и это было самое страшное…
— Я Пять-один, нахожусь на контейнеровозе! Лодка-два выведена из строя! На палубе чисто!
— Вижу. Заканчивайте там, иду ко второй лодке…

Десант. Наземная группа
Ночь на 01 июля 1992 года
Центр города

Для того чтобы выйти на снайпера, выйти на позицию, откуда можно выстрелить, глупо идти вперед, лучше всего — идти назад, по своим же следам. Выйти, сделать круг — в развалинах вряд ли заметит, найти позицию — и ждать. С того здания он, скорее всего — не уйдет. А если и уйдет — можно считать, что впереди зачищено, подать сигнал «чисто», занять позицию и ждать. Как он проявится — так и отправить его к Аллаху. Скольких из наших успеет отправить к Аллаху он при таком раскладе — то уже опять-таки одному Аллаху ведомо. А как, думали, на снайперов охотятся? В том числе и на живца, если по-другому не получается.
Винтовку я закинул за спину, подтянул ремень — в этих развалинах при возможной внезапной встрече с противником она никуда не годится — нужен автомат. Он у меня и был сейчас в руках — та самая трофейная «MASADA». Поскольку ползти здесь ну никак не получится — пригнувшись, перебегаю от одного укрытия к другому. Пахнет гарью, газом, почему-то и дерьмом — как будто канализацию разрушили и все дерьмо хлынуло в город. Под ногами хрустит битый кирпич, где-то попадается и мягкое.
Воняет… 
По мне никто не стреляет. Нет, конечно, пули летают — но я умею отличать, когда конкретно в меня, а когда просто лупят, простреливая подозрительные места или даже просто так, изгоняя стрельбой собственный страх. Когда пуля с чвяканьем попадает во что-то рядом — уже и внимания не обращаю…
Самое опасное — улица. Верней, проулок, неширокий, как и многие в Бейруте, — если по обе стороны машины припаркованы, то проедет только одна машина. Ночью так и бывает — заехал в проулок, машинами заставленный, а навстречу тебе еще один такой же едет, дальним светом светит, клаксоном завывает. Бывало, что и до стрельбы такие вот ночные встречи в дурных кварталах доводили…
А теперь… А теперь все те лакированные красавцы — город богатый, деловой, тут «Даймлер» за средненькую машину считается — обгорелыми остовами запрудили переулок… Искореженные пулями и взрывами, обгорелые кузова, до корда выгоревшие шины, дотлевающие угольки в салоне…
Кукареку!!! 
Я аж залег, упал прямо на камни — только собирался идти, и на тебе…
Кукареку!!! 
Это откуда вообще? Крыша, что ли, едет уже?
Но проверить надо. Что это за «кукареку» такое…
Пошел правее, выполз из развалин в прогал между домами — тоже все кирпичом битым завалено, да чем попало — мало чем от развалин отличается. Но ползти проще, хоть поверхность тут относительно ровная.
Кукареку! 
Глазам своим не верю — и в самом деле петух. В Бейруте бойцовый петух иногда продавался на базаре по цене малолитражки, а петушиные бои — одно из любимых развлечений в мусульманских кварталах. Да и вообще с приходом русских на Востоке петушиные бои превзошли по популярности даже скачки — все дело было в том, что с выигрышей на скачках взимался пятидесятипроцентный налог, государство за этим строго следило. А за петушиными боями с такими же денежными ставками — попробуй-ка уследи…
Кукареку!!! 
Вот разорался-то. Радуется, что выжил? Клетка стоит на одном из балкончиков — чудом уцелела птица. Старомодная такая клетка, круглая…
Реально — чудо. Даже знак какой-то.
Интересно, какой… 
Надо идти…
Извиваясь, как змея, прополз немного по чему-то, когда-то бывшему тротуаром, заполз за машину — крупный, на вид почти квадратный внедорожник из САСШ, как и все машины на этой улице, обгоревший, простреленный и на спущенных шинах. Стоит он очень удачно — пол-улицы перекрывает.
А пол-улицы — нет…
Осторожно поднялся, прижался спиной к еще теплому, шершавому, покрытому гарью металлу, в последний раз огляделся.
Сейчас — или никогда… 
Решился — бросился вперед, метровыми прыжками, последний прыжок, уже падение — я завалился за противоположный ряд машин. И уже в падении, в коротком, на миг, полете я услышал, почувствовал — то самое.
Эта — моя… 
Вот эта пуля — разминувшаяся с моей буйной головушкой буквально на пару сантиметров, точно была — моя. Пролетев совсем рядом, она с глухим стуком ударилась о кузов машины…
Снайпер… 
И все-таки он просек, куда я пошел. Просек, что попытаюсь его обойти. Просек даже, где именно я попытаюсь пересечь проулок — конечно же, в самом узком месте, там, где второпях припаркованная машина его почти напополам перекрывает. Засек — и стал ждать. И если бы надо мной не горела с детства Полярная звезда — скорее всего, здесь бы я и лег…
Повоюем…
Промежуток между машинами и зданиями узок и безопасен. Здания — там тысяча мест, где можно спрятаться, хороших — несколько десятков. Но и для вражеского снайпера — раздолье впереди. Те же тысячи мест, откуда можно вести огонь. Впереди для него — свои, для меня — чужие. Время — непонятно, в чью пользу играет, может, в мою, может, — в его. Когда здесь будет десант или бронегруппа — непонятно, может, через пять минут, может, — никогда. Рассчитывать, как и всегда в разведке, — только на себя…
Рисковать я не стал — в развалины на противоположной стороне улицы заполз аккуратно, не давая снайперу возможности поохотиться. Тем не менее он выстрелил еще раз, опять в поразительной близости от меня — хотя и выше, достать меня он не мог из-за машин. Сразу же впереди застучали два пулемета — обычный и пару раз выстрелил крупняк…
У него что — ночной прицел? Очень точно для ночного времени стреляет, подозрительно точно. Или — что похуже? Хотя профессионал в этом случае не стрелял бы, второй выстрел — серьезная ошибка.
Пора скоординировать действия…
— Бобр, ответь Ворону.
— Бобр на приеме!
— Снайпер дальше от вас, точное местоположение не установлено.
— Ворон, мы его засекли. Держим!
— Хорош стрелять! Если вы его не положили — он уже ушел. Держитесь в здании, не высовывайтесь. Не подставляйтесь, он еще жив.
Не знаю, почему я в этом был так уверен… Но почему-то я даже не был уверен, я знал точно, что эта тварь — жива. 
— Твои предложения?
— Я пока не вышел на позицию. Выйду — оборёмся и дальше по обстановке.
— Принял! Конец связи!

Время умирать… 
Неверный попался везучий — первый раз она стреляла в него там, в развалинах, — он даже не заметил пули, выбившей огрызок кирпича у него над головой — рядом бил пулемет, и, видимо, ее пуля просто прошла незамеченной. Второй раз она стреляла уже в него целенаправленно — после того, как она подстрелила командира десантников, не насмерть, но серьезно, она поняла, что он пойдет охотиться за ней. Вычислила, где он пересечет переулок — ему, как и любому нормальному снайперу, нужна была чистая линия огня — и выстрелила. На сей раз она не пыталась ранить, она хотела убить. Но неверный ушел и в этот раз. А ей пришлось срочно менять позицию — благо в стенах домов были пробиты лазы, по которым можно было перемещаться. И сейчас она ползла, каждый раз вздрагивая, когда пуля крупнокалиберного пулемета пробивала несколько стен, одну за другой, выламывая сразу по нескольку кирпичей. Они ее не видели — но случайно подстрелить могли…
Интересно — это все-таки он или нет?
Сейчас все — и самооборонщики, занимающие оборону на наспех сооруженных баррикадах и в укрепленных подручными материалами зданиях, и солдаты с жандармами — те, кто к этому моменту остались в живых, выглядели одинаково. Грязная, изорванная, заляпанная липкой смесью крови и грязи одежда, усталое, измазанное лицо, пустые, бездушные глаза, в зрачках которых отражается пламя умирающего города, потертое оружие в руках. Те, кто к этому момент выжил, уже приобрели кое-какие навыки ближнего боя, и убивать их становилось все труднее. Она не делала зарубки на прикладе своей винтовки — эта цифра выжженным клеймом отпечаталась в ее мозгу. Эта цифра с каждым часом увеличивалась…
Тридцать семь… 
Человека, которого она за эти несколько минут уже дважды пыталась убить и который, несмотря на это, остался в живых, она знала. Или думала, что знала — все сейчас на одно лицо, особенно военные, — но его она узнала — даже угадала особенным женским чутьем. Когда-то давно, когда этот город еще не спалило пламя джихада, его фотографию показывала ей подруга, с восторгом рассказывая о своем новом кавалере. Потом она узнала еще кое-что про него — буквально в тот день, когда все началось. Ей доверяли — и сказали правду о том, что произошло, о том, что руки этого кяфира — по локоть в крови правоверных.
А раз так — значит, он должен умереть. И она — тот самый меч Аллаха, которым он покарает негодяя, обагрившего руки кровью Пророка.
Иншалла… 
Русские уже не стреляли — видимо, поняли, что бесполезно. Или этот самый неверный, который так ловко двигается, подсказал.
Впрочем, это уже неважно…

Так… Лучше всего — подняться наверх, чтобы было пространство для маневра. Но не на самый — не ровен час, накроет миномет. Второй этаж — в самый раз.
Лестница — темная, узкая, грязная, без окон. Без окон — это хорошо, в окна как раз пули и влетают. Но если нет окон — это не значит, что можно как по проспекту. Осторожнее надо…
Ага! — А вот и сюрприз номер один. Растяжка — причем грамотно, заразы, поставили — леска рыболовная над самым полом, наступил — и…
Обезвредить? А смысл? При обезвреживании можно подорваться, зачем мне это. Есть люди — по две гранаты ставят, вторая взрывается, если леску, ведущую к первой, перерезать. Лучше оставлю, пусть кто следом за мной пойдет — тот и подорвется. Нечего шастать по развалинам…
Руками ощупал две следующие ступеньки — иногда растяжки ставят одну за другой — нет, чисто. Можно идти дальше. Все ощутимее пахнет паленым — как будто мешки с шерстью жгли…
Второй этаж — длинный, коридор, вскинул автомат и…
Наверное, если бы я отужинал нормально, меня бы сейчас вывернуло — прямо здесь. Даже несмотря на то, что до этого немало успел повидать. Все равно…
Длинный, на все здание коридор, по левую руку — двери в квартиры или нумера, выбитые, конечно. С такой планировкой обычно строят доходные дома или дешевые гостиницы. Выбиты не только окна — выломана часть стен — «КОРД» потрудился. Стены исклеваны пулями, обожжены огнем, на них — черная, жирная, слоящаяся копоть. Освещения нет, единственное освещение — неверные рыжеватые отблески пожаров на улице. И — трупы…
Не наши — чужие. Человек двенадцать — как минимум. Скорее всего, искали нормальную позицию для ведения огня по десантной группе — тут-то их и поймал бортстрелок с вертолета — длинной, на весь короб очередью выкосил всех. Так и легли — у окон, у каждого окна — по одному, а то и по два изуродованных трупа.
Какого черта вам надо было? Какого черта вы сюда приперлись? Мы вас звали?! Что вы здесь искали — это?!!! 
А самое хреновое — как раз через эти окна, через сделанные крупнокалиберными пулями проломы меня может достать тот снайпер. Значит, мне предстоит ползти — по этому полу, заваленному кусками мяса, битым кирпичом, залитым запекшейся кровью.
Выругавшись про себя — делать нечего, — лег на пол и пополз, щупая впереди рукой и стараясь не вляпываться ни во что мягкое или липкое. Не вляпаться было невозможно…
Все те, кто здесь полег, полегли с оружием, у некоторых оно было исковеркано пулями, у некоторых — вполне исправное. Возможно, что-то и удастся найти.
У третьего по счету окна я разжился патронами. Тот, кто умер здесь, за секунду до смерти стрелял из старенького казачьего «АК», который валялся сейчас рядом с изломанной пулей ствольной коробкой. А вот магазин… Магазин от него мне пригодится. Стараясь не страгивать труп — могли гранату под него подсунуть — обыскал его, разжился четырьмя полными магазинами, рассовал по разгрузке. Лишним не будет.
У пятого по счету окна нашел неповрежденный пулемет — брать с собой не стал, просто проверил, положил у стены, нашел ленты с патронами к нему в рюкзаке и тоже положил рядом. Местоположение пулемета запомнил — может, пригодится еще…
А вот у самого выхода — еще почище трофей попался. Гражданский штурмкарабин Драгунова, новенький почти, с нескладным деревянным прикладом и очень приличной оптикой-трехкраткой с широким полем зрения. Если к «эрме» патронами не удастся разжиться, то можно будет на это заменить, коли возможность будет. Опять-таки положил ближе к стене и даже прикрыл, чем мог, — дабы кто другой не добрался…
Пришли…
В самом конце здания были хорошие позиции для снайпера — проломы аж через несколько стен. Долбали, похоже, из безоткаток и из скорострельных пушек. Вертолетных — вон трассы сверху вниз идут и даже в полу дыры. Нормально…
Теперь нужна пара «кукол». Нормальной куклы нету — но ночью сойдет и такая. Подручная…
Оставил винтовку у стены, на карачках вернулся в залитый кровью коридор. Мне нужны были два трупа, не слишком сильно пострадавших. Или три. В общем — трупы нужны были. Трупы я нашел — там этого добра было… С грехом пополам, зажимая платком нос и стараясь не сильно высовываться, перетаскал на позицию. Туда же утащил и трофейный «драгунов»… Палитра есть, будем рисовать картину.
Картина… 

Снайперскому делу я учился у полковника от артиллерии Сухорукова. Этот старый, ничем не приметный вояка — среднего роста, среднего телосложения, с простым, обветренным, морщинистым лицом и тихим голосом — был совсем не тем, кем казался. Он был Мастером — именно так, с большой буквы «М». На всю русскую армию он был единственным тренером — так его все называли, не инструктором, а тренером — такого уровня. Безусловно, он был одним из самых опасных людей на Земле…
Учеников он выбирал сам — комплектовал смешанные группы, ездил по училищам, присутствовал на различных соревнованиях, присматривался. Подбор группы — это была его личная прерогатива, в этом ему никто не указывал и никто не препятствовал, если он просил перевести к нему кого-то для обучения. Как он отбирал людей, непонятно, единственно, что я понял во время годового обучения, — он старался отбирать тех, кто тренировался в стрельбе с детства и занимался стрелковым спортом. Остальное — то была тайна Мастера…

«Палитра» и «Картина» — это были выражения, которым он учил нас. Для того чтобы нарисовать картину, художнику нужны кисть и краски на палитре. Кисть — это твоя винтовка, без нее ты — мишень. Палитра — это подручные материалы — другие люди, живые или мертвые, другое оружие, бронетехника, развалины — все окружение, в общем. Используя все это, ты должен нарисовать картину — нечто такое, что введет вражеского снайпера в заблуждение и заставит его раскрыться, демаскироваться, выстрелить в пустоту. Картина — это то, что позволит тебе остаться в живых после выстрела твоего оппонента и выстрелить в ответ.
Разница была только в том, что плохой художник не получит денег за картину. Снайпер, плохо, неубедительно нарисовавший свою картину, получит билет на тот свет…

Итак — картина…
На мысль меня натолкнули именно эти проломы сразу через несколько стен. Очень уж удачно были расположены — можно было стрелять как бы «с разных уровней», через несколько стен.
Одна из кукол будет снайпером. То есть — мной. При таком освещении ночью что-то просечь — нереально. У куклы даже винтовка будет — та самая «драгуновка», которую я нашел.
Выстрелом были пробиты четыре стены, первая — буквально вывалена. Прямая линия огня через эти проломы — как раз то, что мне нужно. Около первой стены куклу класть нельзя — положим около второй, замаскируем. А я засяду либо у третьей, либо у четвертой…
Но нужно время на то, чтобы написать картину. Снайпера нужно отвлечь.
— Бобр, ответь Ворону.
— Бобр на приеме!
— Шумни немного.
— Принял!

Куклу расположил, как и говорил, во второй с края комнате, замаскировав у пролома, — пришлось даже сбитую с петель дверь подкладывать, чтобы натурально было. К кукле пристроил штурмкарабин — какой снайпер без винтовки? Пристроил так, что казалось — снайпер залег и целится — а к спусковому крючку тонкую веревку привязал, саму винтовку укрепил, чтобы из рук хотя бы не вылетела. Еще одну веревку привязал к левой руке — чтобы пошевелить куклу, если нужно. И еще одну — к маскировочной накидке, которую я снял с себя. Со своей винтовки я снял глушитель — пока он мне не нужен…
Игра началась… 

С винтовкой я выполз в коридор, устроился около одного из проемов и выстрелил — просто так, никуда не целясь, для того, чтобы сообщить — я здесь. Не знаю — возможно, даже ответный выстрел будет, правда, откуда — я его не увижу. Может, снайпер раскроется и его Чижик — птица вольная — со своими приголубят. Всякое может быть…
Выстрела не было.
Ждать… Сразу делать второй ход нельзя — ждать и только ждать. Привалившись к исклеванной пулями стене и положив руку с пистолетом на колени, я замер. Минута текла за минутой — медленно, как течет из банки свежий золотистый мед…
На какой-то момент мне почудилось, что я опять слышу тот самый выстрел, прислушался — ничего…
Пора… 
Второй ход был хитрее — тут я уже рисковал жизнью. Переползя в другую комнату, я на мгновение показался из-за укрытия — и выстрелил снова. На сей раз, кто наблюдал за развалинами — тот должен был видеть. Не меня — движение… Серую тень, мелькнувшую в истерзанном доме напротив.
Есть!
Ответный выстрел — четкий удар пули о штукатурку. Он здесь, он никуда не ушел. Он меня ждет. Время третьего и последнего хода. Но сначала — пусть помаринуется, пусть — понервничает…
Выждав почти полчаса, я перебрался на третью и последнюю позицию. Вся хитрость состояла в том, что я находился как бы за спиной куклы — она лежала во второй от конца здания комнате, я занимал позицию — в третьей. Я мог стрелять в том же направлении, что и кукла. Надел на свою винтовку глушитель — теперь он мне понадобится.
Кто говорит, что куклы не умеют стрелять?
Спрятавшись за стеной, я нащупал кончик веревки и резко дернул — в комнате громыхнуло, штурмкарабин выстрелил. И вышел на позицию сам, целясь из своей винтовки в развалины напротив. Затаив дыхание, потянул за вторую веревку — с куклы поползла вниз маскировка, которой я ее накрыл. Третья веревка — кукла пошевелилась. Искореженное здание напротив медленно плыло в зеленом аквариуме ночного прицела….
Есть!
Словно искра — всего лишь бесформенное, чуть более светлое пятно — и искра. Пуля прошла через куклу, с отчетливым шлепком ударилась в стену; за которой я скрывался, — и я выстрелил в ответ, целясь по бесформенному серому пятну.
Трижды, раз за разом…

— Бобр, ответь Ворону. Я иду к тебе, не стреляй!
Ответа не было…

Обратный путь казался короче — может, потому что знаком. Крикнув перед зданием «Ворон», я нырнул внутрь…

Тело у самой стены, накрытое чем-то подручным, что нашли в этом здании. Проступающее бурое пятно на ткани, там, где по силуэту должна быть голова…
— Кто?
Никто не ответил. Огляделся…
Эх Чижик… Птичка певчая… 
В звуки боя вплетался новый звук, солидный и грозный — пока едва слышимый, но с каждой секундой нарастающий слитный рев вертолетных турбин…

Десантная группа, высаженная с вертолетов, ушла вперед, вертолетные пушки с сумасшедшим визгом вгрызались, крошили здания, где находились боевики, небо изрыгало огонь. Десантные вертолеты, опасаясь «стингеров», ушли, штурмовые работали с предельно малых, буквально прячась за остовами полуразрушенных зданий, принимая на себя шквальный огонь еще уцелевших террористов. Шло деблокирование здания МВД.
Осторожно, подсвечивая себе фонариком, я поднялся по лестнице — снайпер мог поставить растяжки для защиты своей позиции. На всякий случай я даже шерудил длинной, найденной у дома палкой впереди себя, прежде чем наступить. Мало ли…
Вот. То самое место. Комната, одна из стен которой, выходящая на улицу, вывалена взрывом. Бесформенное пятно маскировочной накидки в углу комнаты. Едва заметный, замотанный в маскировочную ленту толстый ствол мощной винтовки. Небольшая черная лужица крови на полу. Держа на изготовку пистолет, палкой откинул маскировку…

Темные вьющиеся волосы, тонкие черты лица. Камуфляж, не скрывающий, а скорее подчеркивающий линии фигуры. Золотое кольцо на тонких пальцах, рука, обнимающая пластиковое ложе винтовки…

Что же мы делаем, люди… 

Ее звали Сания Монтари. Совсем недавно она была преуспевающей хозяйкой модного косметического салона на набережной, а теперь стала снайпером, воином джихада. Судьба распорядилась так, что она погибла, как погибли в этот день и многие другие, вставшие на путь джихада — но с их смертью война не закончилась. Война только начиналась… 

Старый аэропорт
Ночь на 01 июля 1992 года

— Барс-один, на связи Оборотень-два. Мы подбиты, самолет поврежден, держаться в воздухе не могу. Принял решение садиться на полосу старого аэропорта, прошу сообщить РВП, прием!
— Оборотень-два, на связи Барс-один! РВП двадцать минут, прием!
— Барс-один, я не продержусь в воздухе и десяти минут!
— Минимальный РВП двадцать минут, сократить не получится. Включите маяки и держитесь!
— Вас понял, Барс-один, конец связи…
Если бы командир корабля мог — он бы сейчас со всей силы врезал по штурвалу кулаком — до хруста в костях, до содранной, сочащейся кровью кожи. Как все это дерьмо некстати…
— Сколько мы продержимся?
— Минут десять, не больше. Мы теряем второй двигатель, видимо, разрушена система охлаждения. Я его на минимальную мощность включил — но долго он все равно не проработает…
— Сбрасываем топливо! — принял решение командир.
— Стоп, стоп… А если мы его сбросим на аэропорт? А потом — врежем?
Самолет только что заправился и не израсходовал и трети от набранного от заправщика топлива. А предстояла посадка, причем аварийная — в этом случае самолет лучше всего сажать с пустыми баками — меньше пробег по ВПП и меньше вероятность пожара… 
Члены экипажа — первый пилот, второй пилот, штурман — на мгновение обернулись, скрестились взглядами. Вместе они налетали не одну тысячу часов, каждый из них был всем остальным не просто сослуживцем — но другом. И каждый из них сейчас понимал, о чем думают другие — без слов…
— Помирать — так красиво! — выразил общее настроение штурман…
— И с погребальным костром…

— Боевой части — доложить об исправности систем!
— Малые исправны, боекомплект на нуле!
— Средняя исправна!
— Большая исправна!
У пулеметов всегда раньше всех заканчивался боекомплект — сумасшедшая скорострельность вкупе с высокой востребованностью — обычно попадались такие цели, с которыми справлялись и пулеметы…
— Наблюдение, доложить готовность!
— Наблюдение, работаем в чрезвычайном режиме! Готовы!
Система наблюдения и опознания целей самолета запитывается от бортовой сети электропитания, а та, в свою очередь, отнимает часть мощности у двигателей. В условиях, когда оставшиеся двигатели и так работали на пределе, приходилось максимально сокращать энергопотребление, отключая все системы самолета, кроме жизненно необходимых.
— Внимание, заходим на аэропорт, сбрасываем топливо! Отсчет от диспетчерской вышки!
— Принял!
Самолет черной тенью мчался над землей, опережая выпущенные в его сторону огненные трассы, слева мелькнула диспетчерская вышка, едва не срубив крыло. Светло-серой пеленой на землю хлестал керосиновый дождь. Те, кто остался в живых после прошлой встречи с «Громовержцем», заслышав рев моторов над головой, прятались, искали себе убежище, те, кто еще с этим не сталкивался, тупо строчили в воздух из автоматов, надеясь сбить без малого стотонный самолет. Рыжие кусты разрывов вырастали на земле, система наведения не работала, и огневая группа вела огонь наугад, подавляя противника не точностью, а мощностью огня — садиться с неизрасходованным боеприпасом просто глупо. На земле с глухим хлопком вспыхнуло пламя — сброшенный керосин таки загорелся…
— Заходим на разворот. Всем приготовиться к посадке!
Керосин разгорался все сильнее, по идущему на предельно малой грузному самолету несколько раз выстрелили из «РПГ» — но из «РПГ» попасть в летящую цель можно, только если повезет.
— Выпустить шасси!
Из-под днища раздался глухой стук — какой и должен быть, когда выпускается шасси. Мигнула зеленым лампочка…
— Все стойки вышли!

Самолет заходил на посадку «наоборот» — то есть со стороны аэропорта, оттуда, где обычно самолеты только начинают разбег. Полоса, освещенная только пожарами, да еще разгромленная артиллерийским огнем — их же огнем. Вот будет смешно, если они свернут себе шею на собственноручно же сделанной колдобине. «Громовержец» был сделан на основе фронтового транспортника и изначально рассчитывался на посадку на неподготовленные полосы, но неподготовленная полоса — это не значит, что на ней может быть метровой глубины воронка от артиллерийского снаряда.
— Приготовиться к удару!
Промелькнули остовы двух машин — тех самых, которые они раскатали по бетону в свой первый визит туда, эти бесформенные, изгрызенные снарядами кучи металлического хлама было трудно даже распознать как машины. Удивительно — но оставшиеся боевики от здания аэропорта не стреляли — может, ошалели от такой наглости, может, самолет скрывала плотная завеса дыма и огня от сброшенного керосина…
Удар… 
Второй двигатель окончательно вышел из строя, когда самолет шел над полосой на высоте два метра, не более. Самолет сразу провалился вправо, летчик успел в последний момент скомпенсировать это единственным возможным способом — провалил вниз весь самолет. Именно поэтому касание полосы было особенно жестким — его почувствовали все. Про такое говорят — позвоночник в трусы ссыпается…
Оттого, что стойка шасси правого крыла коснулась бетона ВПП на мгновение раньше, — чем остальные — из-за отказа двигателей, — самолет сразу же занесло, начало разворачивать на полосе влево. Командир еще пытался чудовищным усилием, преодолевая неисправную гидравлику, выровнять самолет на полосе — но справиться с отказавшими органами управления такого монстра не смог бы, наверное, и Илья Муромец. Самолет прокатился по бетону всего метров двадцать — а дальше его вынесло за пределы ВПП, передняя стойка шасси не выдержала и хрустко лопнула. Самолет с разгона, на скорости больше сотни километров в час, хрястнулся носом об каменистую землю, закричал разрываемый, сминаемый металл…

Майор от ВВС Павел Бульба, потомственный казак, чудом судьбы попавший на «Громовержец» и ставший «комендором», старшим огневой группы, пошевелился в кресле, пытаясь понять, все ли кости целы. Болело все — как будто его пропустили через бетономешалку, наполненную булыжниками, ремни врезались в тело. Самолет лежал на боку, освещения в отсеке не было, что-то искрило. Но была и хорошая новость — дымом не пахло. В таких случаях самое страшное, что может быть, — это пожар. На самолетах до трети от общего веса составляет топливо, и сгореть самолет может за десять минут дотла.
— Петро! — толкнул он своего соседа, тоже привязанного к креслу, — ты цел там? Что лежишь?
Петро — молоденький, но крепкий лейтенант, только что пришедший с училища, — зашевелился в кресле, открыл глаза, непонимающе посмотрел на командира.
— Что вылупился… — с напускной строгостью сказал Бульба, — отстегивайся и выбираться давай! Руки-ноги целы?
— Вроде…
— Не вроде, а так точно! Давай, выбирайся из кресла, выбирайся! Что сидишь?!
Ящики с НАЗ и — самое главное, с оружием — короткоствольными автоматами и складными ружьями для охоты на дичь — были вверху справа, майор Бульба еле добрался до них. Отстегнул ремни — и все это богатство, упакованное в свертки, полетело на него. Майор злобно выругался…
Черти… Самих бы их так посадить. На самолете слона перевезти можно — так нет, в НАЗ дают «коротыши», а не нормальные автоматы… Как теперь оборону держать, спрашивается? Хоть бы один пулемет на всех положили, не говоря уж об «оружии выживания», как в БТР. Черти… 
Нащупав рукоятку и повернув ее, майор Бульба ногами выбил аварийный люк и выбрался наружу. Огляделся. Самолет лежал на боку, даже плоскости не отлетели. Для такой ситуации — удачно приземлились. Из-за сплошной стены дыма аэропорт и ангары видно не было, боевиков тоже, но это ничего не значило — они могли появиться в любую минуту. Со стороны моря — а аэропорт стоял недалеко от побережья, было спокойно — боевики боялись огня флота и к морю старались не соваться…
— Петро! Заснул там? Твою мать! Вытаскивай все наружу, я к кабине. Давай, давай, шевелись, дохлая курица, чтоб тебя!
Придав крепким словом ускорение подчиненному, майор побежал к пилотской кабине. Выбить снаружи аварийный люк было невозможно, поэтому он, порезав руки, проник в кабину через разбитое остекление…
Прежде чем разбираться с пилотами, он сделал то, что сделал бы каждый разумный летчик в такой ситуации. Отключить питание от двигателей и вырубить напряжение в бортовой сети самолета. Только пожара и не хватало…
Разобравшись с первоочередными делами, майор Бульба принялся за летчиков. Одного прикосновения к командиру корабля оказалось достаточным, чтобы понять — все. Голова безвольно болталась, как сломанная, но еще не засохшая ветка. Даже подголовник не спас…
— Василич… — пробормотал Бульба. — Как же так-то…
Второй пилот и штурман были живы — и это несмотря на то, что штурман сидел в более опасном месте, чем первый пилот. Вот уж воистину — кому суждено…
— Господин майор… — Павел Бульба только сейчас осознал, что он теперь старший по званию и командир экипажа, только ему теперь придется вытаскивать остальных, — я ног не чувствую…
Тоже пацан совсем — недавно в полк пополнение пришло большое. «Вы будете сыты, пьяны, и обо всем позаботится король…» Вот — позаботились…
— Сиди, не двигайся. Сейчас будут наши.
— Наших не будет… — В глазах пацана была та самая страшная отрешенность, которая появляется у людей, которые поставили на себе крест. Которые уже внутренне мертвы, они отказались сражаться за жизнь, вцепляться в нее когтями и зубами — смерть прибирает таких как бы походя, в первую очередь…
— Ты что, охренел? Панику тут мне наводишь, пристрелю! — Майор Бульба знал, что единственный способ вывести человека из такого состояния — это психологический шок, а еще лучше разбить в кровь всю морду, чтобы проняло. Но ни того, ни другого сделать было нельзя..
— Извините, господин майор…
— Лежи здесь. Наши через пятнадцать минут будут. Бронежилет на тебе?
— Да, господин майор.
Хоть что-то соображает… 
— Не снимай. Лежи тихо, и все нормально будет… Петро! Где ты, черт тебя задери!!!
Вместе с Петром вытащили из кабины второго пилота — тот хоть и хромал, и рука повреждена была, а оружие в руках держать мог. Потом и оружие из находившегося в кабине ящика с НАЗ вытащили — лишним не будет…
А террористы наконец-то очухались. Поняли, что за добыча пришла к ним в руки. Такие самолеты были сущим проклятьем еще с тех, старых времен — все повстанцы ненавидели их просто люто. И возможности поквитаться не упускали…
Они только успели вытащить операторов систем наведения — этот отсек пострадал меньше всего, только побились изрядно об аппаратуру — как на бетонке появились пикапы — один, второй. На одном из них был установлен пулемет в кузове — аж крупнокалиберный. Замыкал маленькую колонну небольшой грузовик, в кузове которого было не меньше десятка террористов. Они мчались по бетонке, как гончие псы, стремясь схватить свою добычу, пока десантники из поисково-спасательной службы не умыкнули ее из-под носа…
— Пусть ближе подойдут… Стрелять только туда, куда и я… Лежать…
Тех, кто выжил, скрывал дым — дым и еще туша лежащего на брюхе самолета. Хотя керосин уже отгорел — дыма было очень много, он седыми космами застилал пространство, выжимал слезы из глаз, ел легкие…
Один из пикапов внезапно свернул — и, почти не покачнувшись на своей длинноходной подвеске, слетел с полосы…
— Огонь!
Шесть очередей скрестились на пикапе; кто-то, как Бульба, бил короткими, прицеливаясь, кто-то — длинными, чтобы просто удержать врага на расстоянии до подхода своих. «Коротыш» вообще не слишком точный, предназначенный только для ближнего боя автомат. Но шесть очередей таки сделали свое дело — сразу несколько пуль отбросили пулеметчика от своего оружия, моментально покрылось пулевыми отверстиями и кровавыми брызгами лобовое стекло, лопнул радиатор. Расстрелянная машина прокатилась несколько метров по инерции и встала, медленно, нехотя разгораясь…
В ответ с полосы застучали два пулемета — обычный и крупнокалиберный, нащупывая стрелков. Правый бок самолета мгновенно покрылся рваными дырами, звук был, как будто обезумевший кузнец стучит по заготовке одновременно большим и малым молотком. Кто-то вскрикнул…
«Ублюдки… Убивают нашего Пса…» — отвлеченно, как будто это происходило не здесь и не с ним, подумал майор. У каждого самолета эскадрильи тяжелых штурмовиков было свое прозвище, этот самолет звали Псом. Для экипажа самолет, на котором они летают, становится родным. Наперебой заговорили еще несколько автоматов, террористы прыгали с машин, разбегались, пытаясь взять выживших в кольцо. Многие прятались в неглубокую ливневую канавку по другой стороне ВПП — лежа там, можно было укрыться от пуль. Кто-то вскрикнул…
Плюнув на летящие пули — а летело их много, хотя большей частью беспорядочно, майор вскочил, кинулся к носу самолета. Подхватил лежащий там автомат с полным магазином. На мгновение высунувшись, дал длинную очередь по пулеметчику, увлеченно, не боясь запороть ствол, долбавшему по самолету. И не попал — а через секунду был вынужден упасть на землю — две пули пробили насквозь обшивку как раз в том самом месте, где он только что был.
— Господин майор…
Бульба со свирепым выражением лица повернулся, чтобы последними словами обругать своего покинувшего пост напарника — и тут он вдруг понял, осознал, что надо было делать. Глянул на часы — до подхода вертолетов меньше пяти минут. Но если пулеметы не умолкнут — они не продержатся…
— Слушай сюда. — Говоря, майор сменил магазин сначала в одном автомате, потом и в другом, передернул затворы и накинул на плечи ремни, чтобы можно было стрелять из двух автоматов одновременно, прижимая приклады локтями к бокам. — Вам надо пять минут продержаться. Пять минут, ты понял? Наши — рядом, им пять минут надо. Ты за старшего остаешься. Сейчас отвлеките их, постреляйте с той стороны.
— А вы, господин майор?
— А я… А я пулеметчика загашу. Они отвлекутся — и я его сниму…
— Господин майор, я с вами.
— Да куда ты со мной… Приказ слышал?
— Но…
— Приказ слышал?!
— Да… так точно.
— Ну и иди. Выполняй. Пять минут продержись, теперь ты за все отвечаешь. С Богом…

С хвоста самолета густо затарахтели автоматы, сразу несколько — и боевики отвлеклись, перенесли все внимание и весь огонь на тот фланг. Майор, по привычке отсчитав до трех, бросился на землю и неуклюже — оружие мешало — загребая землю руками и ногами, пополз. Он полз, хватая ртом воздух, обдирая руки о каменистую землю и искренне, как ничего другого в жизни, желая только одного — успеть. Успеть, пока они не обойдут со всех сторон. Успеть, пока тупо не ломанутся в атаку. Успеть, пока пулеметчик не подожжет-таки самолет. Успеть, выиграть не минуты, может, даже секунды, что остались до подхода вертолетов с десантом из шестьдесят шестой. Успеть даже ценой собственной жизни.
Его заметили, когда до машин оставалось всего ничего — метров десять. Кто-то заорал по-арабски, в землю, выбивая фонтанчики, ударила одна пуля, затем другая и третья — и он понял — сейчас или никогда. Встав в полный рост, он, прижав приклады, нашарил пальцами спусковые крючки, нажал — и автоматы заколотились, выплевывая из своих кургузых стволов пламя и свинец. Пулеметчик за крупняком сник почти сразу, несколько пуль клюнули его в грудь и в голову — и он начал оседать, судорожно цепляясь на рукоятки пулемета, ствол задрался, бессмысленно посылая длинную очередь в небо. Второй пулеметчик, работавший на обычном, ротном пулемете, выстрелил в него несколько раз, удивительно, что не попал с такого расстояния — а может, попал? Через секунду пули смели и его, майор перенес огонь на боевиков, увлеченно стреляющих в него и почему то не попадающих. И только когда в последний раз впустую лязгнули затворы обоих автоматов, он позволил себе упасть. Того, как заработала тридцатимиллиметровая пушка появившегося вдалеке, со стороны города, тяжелого штурмового вертолета, как град снарядов обрушился на бетон, выбивая длинные борозды и разрывая в клочья остававшихся в живых террористов, как одна за другой загорелись изрешеченные машины — он уже не видел…

Индийский океан, недалеко от Аденского залива
Ударный авианосец «Куин Виктория»
Раннее утро 01 июля 1992 года

Ночь медленно и неохотно отступала, серая предрассветная мгла упорно держалась за каждый метр, не желая сдавать отвоеванные за ночь позиции. Но на востоке, со стороны Индийского океана, уже разгоралась далекая заря, солнечные лучи рвались в бой, хотя само светило еще досматривало последние сны в спокойной толще вод. Ночь отступала, обнажая спокойную водную гладь — и строгие серые силуэты десятков боевых кораблей на ней…
Здесь и сейчас, на одной из самых напряженных судоходных трасс, вершилась история — разворачивалось очередное геополитическое сражение между двумя великими державами — Российской и Британской империями, испокон веку соперничавшими за влияние в этом регионе. Пока сила была на стороне России — несколько десятков кораблей русско-германской эскадры, в том числе ударный авианосец «Цесаревич Николай», ударный авианосец «Маркграф Гессенский», линкор «Император Александр Третий», тяжелый крейсер «Лютцов», тяжелый ракетный крейсер «Константинополь» и больше трех десятков других судов, расположились широким фронтом, перекрывая доступ в Красное море. В двадцати морских милях от них таранным строем выстроилась британская эскадра — ударный авианосец «Куин Виктория», ударный авианосец «Кинг Эдуард», линкор «Худ» и еще три десятка кораблей обеспечения, а также несколько гражданских транспортов с частями сухопутных войск. Официально все это британское воинство просто возвращалось домой с крупных учений в Индии — и согласно Берлинскому мирному договору Российская империя обязана была пропустить их через Красное и Средиземное море, поскольку это был самый короткий путь в метрополию. Однако русские не пропускали, ссылаясь на то, что о прохождении такой эскадры следовало уведомить не менее чем за две недели, а британцы этого не сделали. Британский и российский МИД обменивались нотами протеста — а британская эскадра просто встала в двадцати морских милях от российской. Обе стороны держали в воздухе большое количество самолетов с ПКР, все корабли были в полной готовности к нанесению удара. Если смоделировать возможный результат боестолкновения — то преимущество имели британцы. При примерно равных силах они, как нападающая сторона, имели право первого хода. Британский же адмирал, командовавший эскадрой, делать этот ход не спешил — он понимал, что, хотя и может потопить весь русско-германский флот, понеся хотя и серьезные, но не критические для него потери, — проблему это не решит. В политическом смысле это будет означать то, что Британия объявит войну одновременно Германской и Российской империям — причем русские уже успели привести свои войска в состояние повышенной боеготовности и накрыть их внезапным ударом не получится. В тактическом смысле, после уничтожения русско-германской эскадры британским кораблям придется входить в узкое, простреливаемое насквозь мобильными ракетными комплексами береговой обороны русских Красное море. Пройти под огнем русских ракет с берега до Средиземного моря было невозможно — если какие-то боевые корабли, может, и смогут пройти, то гражданские транспорты с войсками, не имеющие никакой защиты, потопят первым же залпом.
Штаб британского контр-адмирала сэра Квентина Доуда находился на флагманском авианосце «Куин Виктория». Спущенный на воду всего шесть лет назад, он был гордостью британского флота и помимо двух дорожек для старта самолетов имел еще и платформу для запуска беспилотных боевых носителей. Таких носителей на корабле было двадцать, и они могли выполнять как разведывательные, так и ударные задачи, неся одну стандартную противокорабельную ракету. Даже конструкторы из САСШ не смогли добиться в проектировании беспилотных ударных летательных аппаратов больше, чем британцы, — но сейчас дело было не в этом. Здесь и сейчас должно было состояться сражение не самолетов, ракет и пушек — а состязание нервов и крепости духа.
Сейчас, несмотря на раннее утро, сэр Квентин уже решил выйти на ходовой мостик, на самом верху переднего острова авианосца. В отличие от всех других, британцы на свои авианосцы ставили не один, а два острова, зачем — ответ знали только британцы. Традиция…
— Адмирал на мостике! — крикнул заметивший коренастую фигуру адмирала первым капитан Гордон Уинсгейт, старший помощник на «Куин Виктории». Находившиеся на мостике офицеры четко отдали честь.
Сэр Квентин махнул рукой…
— Вольно, вольно… Не до этого сейчас. Что с русскими?
— По-прежнему держат в воздухе самолеты с ПКР. Готовы к бою, сэр. Посмотрите сюда…
Сэр Квентин подошел к экрану, на который выводилось спутниковое изображение района. Русские корабли были отмечены красными треугольниками, достаточно было навести маркер на любой из них — и система высвечивала его название и технические характеристики.
— Интересно, интересно… — сэр Квентин о чем-то задумался, почесал бороду. — Это мне кое-что напоминает, джентльмены. Точно так же много веков назад русские стояли против рыцарей на… Чудском озере. Почти точно такое же построение…
Как и у всякого британца, у сэра Квентина было хобби. Его хобби была история крестовых походов европейского рыцарства. Эту тему он знал на уровне профессоров Оксфорда и Кембриджа, к адмиралу даже обращались за консультациями в те моменты, когда он был на берегу.
— Русские так ничему и не научились… — хохотнул кто-то, но под колючим взглядом сэра Квентина развеселый смешок сразу же утух.
— Да будет вам известно, молодой человек… — нравоучительно произнес сэр Квентин, — что русские в той битве на Чудском озере победили европейских рыцарей. И вас, если вы не будете относиться к делу со всей положенной серьезностью, ждет та же, весьма незавидная, участь. Я ясно выражаюсь?
— Да, сэр… — пристыженно сказал шутник.
— Вот и хорошо. Связь с Лондоном! — потребовал сэр Квентин.
Лондон вышел на связь мгновенно — сэра Квентина соединили не с кем-нибудь, а с самим адмиралом Роулингом, Первым морским лордом. Это само по себе свидетельствовало о важности той миссии, которая была поручена этой эскадре.
Сэр Квентин знал адмирала Роулинга хорошо, даже очень — служил под его началом больше десяти лет, еще очень давно. Возможно, поэтому сэр Квентин и занимал сейчас ту должность, которую занимал, — как и любой руководитель, адмирал всюду продвигал своих людей. В будущем сэр Квентин рассчитывал побороться и за кресло самого Роулинга.
— Доброе утро, Альберт… — Сэр Квентин входил в число тех немногих, кому позволялось обращаться к адмиралу просто по имени.
— У нас здесь еще ночь в самом разгаре, Квентин, — произнес адмирал своим обычным астматическим, задыхающимся голосом.
— О, прости… — легко согласился сэр Квентин. — Я так давно не был в метрополии, что забыл, в каком часовом поясе она находится. Итак, у нас все готово и мы ждем указаний.
— Начинайте выдвижение. Препятствий не будет.
— Ты уверен? — Сэр Квентин постарался тоном донести до своего непосредственного начальника весь испытываемый им скепсис. — Тут помимо русских я видел еще и сосисочников. И у них тут авианосец и тяжелый крейсер. Ты уверен, что, если мы пойдем в лоб, они не психанут и не угостят нас из восемнадцатидюймовки?
— Уверен. Все будет нормально, Квентин.
— Если бы вы были рядом, сэр, я бы в этом был уверен больше… — мрачно проговорил сэр Квентин.
— Я бы и сам хотел быть на одном мостике рядом с тобой, Квентин… — почти искренне проговорил Роулинг. — Как только будешь писать про это книгу, не забудь, пожалуйста, и про меня тоже…
— Приказ понял, — оборвал разговор сэр Квентин. Ему не нравилась такая вот дележка шкуры неубитого русского медведя, когда русский авианосец — вон, еще немного пройти — и своими глазами увидишь. И германский тоже там. Он был старым, опытным, просоленным морским волком, а старым он был только потому, что был осторожным. Неосторожных и старых морских волков просто не бывает…
Положив трубку спутниковой связи в положенное для нее гнездо на пульте связи, сэр Квентин обвел взглядом смотрящих на него офицеров.
— Выдвигаемся! — Сэр Квентин старался говорить так, чтобы его голос звучал как можно тверже. — Машинам средний вперед, построение ордера походное. Сигнальщикам передать русским — мы идем по международной судоходной трассе, враждебных намерений не имеем. Боже, храни Британию, джентльмены!
— Боже, храни Британию! — пронеслось по рубке…

Ударный авианосец «Цесаревич Николай»

Кто-то говорит, что сложнее всего — наступать. Ты бежишь прямо на противника, навстречу ливню пуль — ну или ведешь свой корабль на прорыв выстроенного в оборонительном порядке ордера противника. Но это не так. Сложнее всего — обороняться. Когда ты не можешь действовать сам и ждешь действий противника, а когда противник начинает действовать — ты должен ответить, причем ответить — опередив и перехитрив его. Нет, сложнее — обороняться.
Рассвет вставал и над русской эскадрой, вытянувшейся широким фронтом и перекрывавшей вход в Красное море. Возможности для маневра не было совсем, за спиной, всего в десяти милях, берег — но контр-адмирал выбрал эту позицию как лучшую из возможных. Другой подходящей для выполнения поставленной задачи не было.
— Господин контр-адмирал, британская эскадра начала движение!
Контр-адмирал Константин Павлович Нетесов вздрогнул всем телом, поднял голову. Он не спал уже двое суток, но по-прежнему отказывался уходить из рубки даже на час. Просто сел в одно из боковых кресел, погрузившись в какое-то оцепенение, странное состояние между сном и явью. Находившиеся в рубке офицеры, видя такое состояние адмирала, старались разговаривать как можно тише, шепотом…
— Пеленг?
— Триста пятьдесят. Прямо нам в лоб. Сигналят, открытым текстом шпарят, что находятся на международной трассе судоходства, не пропустить их мы не имеем права.
— Связь с «Нептуном».
— «Нептун» уже связался с нами.
— И?
— Они следят за ситуацией со спутника. Приказано пропустить.
— Что? Там транспорты с войсками, они же высадятся у нас за спиной.
— Извините, господин контр-адмирал…
Нетесов тяжело, опираясь руками о стену — было видно невооруженным глазом, как он постарел и осунулся буквально за день, — прошел к пульту связи, сам по памяти набрал номер дежурного по штабу ВМФ.
— Нептун вызывает Море — сорок один…
— Нептун на связи, переключаю вас… — Контрадмирал внезапно понял, что ответил ему не дежурный офицер как положено, а всего лишь оператор. Такое могло быть только в одном случае — если Адмиралтейство эвакуировано.
Соединения пришлось ждать долго — по меркам спутниковой связи, около двадцати секунд. Ответил сам адмирал Воронцов, начальник главного оперативного управления штаба ВМФ. Офицеры знали друг друга не один десяток лет — поэтому адмирал Воронцов без экивоков и околичностей перешел сразу к делу.
— Все понимаю, Костя… — эти два человека обращались друг к другу по имени, — но приказ есть приказ. Это приказ не мой — ставки; мне, как и тебе, остается только подчиниться. Вооружение использовать нельзя, а без оружия ты их не остановишь. Придется пропустить.
— Вы прекрасно знаете, господин адмирал, что я их не пропущу, — перешел на официальный тон Нетесов, — мы не для того здесь стоим, чтобы их пропустить.
— Ты их не остановишь, Константин, — строго сказал Воронцов, — ты принимаешь решения, многого не зная. Захвачен ядерный центр в Искендеруне, террористы требуют от нас прекратить все активные действия, угрожая взорвать реакторы. У нас до сих пор нет подтверждения того, что террористы на станции обезврежены, — а до получения подтверждения о том, что станция в безопасности, мы ничего не сможем сделать.
— В таком случае их тем более нельзя пропускать! — взорвался Нетесов. — Они готовят высадку на берег, до них меньше тридцати миль! Если мы пропустим их через Красное море — потом мы их не остановим! Их нельзя пропускать!
— Твою мать! — закричал в трубку и Воронцов. — Ты один умный такой?! Ты забыл, что такое приказ?! Стой на месте, ничего не предпринимай! Разрешено применять оружие только в ответ, это приказ штаба и ставки!
— Я помню, что такое честь русского офицера, — после нескольких секунд гулкого, пронзительного  молчания сказал в трубку Нетесов, — а кое-кто об этом забыл. Конец связи!
Офицеры старались не смотреть на командовавшего ими контр-адмирала. Пойти против приказа — серьезное решение, но пойти против совести — решение еще более серьезное. Каждый принимал решение для себя сам…
— Отключить все системы дальней связи, полное радиомолчание! Мы под контролем противника! — положив трубку спецсвязи, приказал Нетесов. — Я перехожу на «Александра Второго». Капитан Соловей, примите управление судном.
— Капитан Соловей управление принял! — по-уставному отозвался каперанг, командовавший авианосцем.
— Господин контр-адмирал, связь с «Маркграфом Гессенским» установлена.
Командор фон Белов, несмотря на ранний час, уже был в рубке «Маркграфа Гессенского». Потомственный прусский военный, он испытывал некое… неудобство в душе, что ему приходится подчиняться приказам русского, пусть и старшего по званию, но для немца приказ — это все, это — необсуждаемо.
— Господин командор, вы видите, что происходит? — напрямую спросил Нетесов.
— Да… — Германский капитан знал русский и разговаривал на нем чисто, почти без акцента, лишь иногда запинаясь и экономя слова. — Я увидел.
— Господин командор, я перехожу на «Александра Второго». Примите управление объединенной эскадрой, перенесите штаб на «Маркграфа Гессенского». Соответствующие распоряжения мною уже отданы.
В этом была еще одна хитрость — небольшая, но важная. Вряд ли британцы так же легко атакуют германские корабли, как они могут атаковать русские. Нападение на германские корабли — это объявление войны Священной римской империи, а Британия против России и Священной римской империи, вместе взятых, не могла выстоять и сейчас — точно так же, как и в начале века. 
— Но…
— Мы не должны их пропустить, командор. Это наше море. С севера оно наше, с юга — ваше. Им тут делать нечего, вы поняли меня…
— Да… но какой будет приказ?
— Приказ… не пропустить. Любой ценой.

Горячий, какой-то сухой, совсем не морской ветерок гулял над палубой огромного авианосца, противно свистел, обтекая стремительные корпуса выстроенных в ряд боевых машин. Несмотря на совсем неподходящее для полетов время — раннее утро, когда небо сливается с водной гладью и не видно линии горизонта, — полеты продолжались. И русские, и германцы, и британцы подняли в воздух все авиакрылья, которые у них были на авианосцах, полеты продолжались даже ночью. Самолеты приземлялись только на дозаправку и короткий отдых летного состава, потом — снова в небо. На крошечном, по меркам авиации, пространстве в воздухе находилось более ста машин, каждый держал палец на гашетке, каждый хотел опередить противника с выстрелом, понимая, что первый же выстрел будет смертельным. Все понимали, что рано или поздно у кого-то сдадут нервы — без приказа…
Вертолет уже раскручивал лопасти, экипаж вертолета поприветствовал вышедшего на палубу контр-адмирала, отдав ему честь. Необычным было уже то, что контрадмирала никто не сопровождал — он шел один, шел спокойно и уверенно по стальной палубе авианосца, как по плацу, ветер трепал его волосы. Увидев идущего адмирала, летные техники прекращали работу, выпрямлялись, неосознанно вставали в строевую стойку.
Ни слова не говоря, контр-адмирал подошел к вертолету — обернулся, осмотрел родной ему корабль, будто прощаясь с ним. Махнул рукой, полез в салон вертолета. Проехавшись по направляющим, в десантном отсеке с глухим металлическим стуком закрылся люк. Словно крышка гроба…

Ударный авианосец «Куин Виктория»

Ставки были сделаны — и кости брошены на зеленое сукно стола. Говорить было нечего, слова были не нужны. Оставалось только действовать…
— Сэр, на связи русский адмирал, командующий эскадрой!
Сэр Квентин мысленно поаплодировал себе:
— Связь мне.
Сэру Квентину мгновенно протянули гарнитуру связи.
— На связи контр-адмирал Нетесов, командующий авианосным соединением противника. С кем я говорю?
— Контр-адмирал Доуд, командующий эскадрой флота Ее Величества.
— Сэр, вы входите в зону, запрещенную для судоходства, проясните ваши намерения!
— Сэр, мы идем по международной судоходной трассе, в соответствии с Конвенцией об открытых водах вы обязаны нас пропустить. У нас исключительно мирные намерения. Мы знаем, что ваше Морское министерство отдало вам приказ пропустить мою эскадру.
— Согласно той же морской Конвенции мы имеем право направить наблюдателей на ваши суда, поскольку эти суда относятся к судам военно-морского флота.
Есть! 
— Сэр, мы с радостью примем наблюдателей на флагмане эскадры — тяжелом авианосце «Куин Элизабет».
И снова — тяжелая, выматывающая нервы пауза… 
— Сэр, я бы хотел встретиться с вами на борту «Куин Элизабет», чтобы обсудить порядок прохождения вами наших территориальных вод.
— Сэр, я с радостью приму вас на борту «Куин Элизабет»…
Победа… 
Сэр Квентин положил гарнитуру связи, торжествующим взглядом обвел офицеров…
— Русский адмирал направляется сюда. При появлении адмиральского катера русской эскадры — немедленно доложить.

Контр-адмирал Нетесов, стоя за штурвалом, неумело — давно не стоял за штурвалом такого маленького корабля — управлял своим катером, держа курс на серо-стальные силуэты кораблей британской эскадры. И, как мог, хриплым голосом пел…

Наверх, вы, товарищи, все по местам…
Последний парад наступает.
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает!

Все вымпелы вьются, и цепи гремят,
Наверх якоря поднимая,
Готовятся к бою орудия в ряд,
На солнце зловеще сверкая!

— Сэр, малый корабль отделился от эскадры противника и идет прямо на нас! Пеленг пять, расстояние шесть миль, сокращается!
Пеленг пять — это же прямо в лоб! 
Сэр Квентин удовлетворенно кивнул:
— Определить тип корабля!
— Сэр, это малый катер. Возможно, адмиральский.
Это хорошо… 
— Авиация?
— Находится на своих позициях, сэр, — и наша и русская. Враждебных действий пока не предпринимает, хотя находится в полной боевой готовности.
— Остальные корабли противника?
— На своих позициях, сэр!
Сэр Квентин погладил свою бороду, пытаясь унять радостное возбуждение от почти находящейся в руках победы.

— Сэр, катер в двенадцати кабельтовых!
Сэр Квентин неспешно вытащил платок, промокнул вспотевший лоб, всем своим видом демонстрируя невозмутимость…
— Передайте на «Андромеду», пусть проверят их визуально. Катер не останавливать. Курс и скорость не менять.
— Есть, сэр…
Времени оставалось все меньше и меньше…
Контр-адмирал Нетесов поднес к глазам старый, еще от отца оставшийся бинокль, посмотрел на стальную махину авианосца…
Затем он увидел идущий ему навстречу корабль, небольшой фрегат под Юнион Джеком. По высокому полубаку — отличительной черте кораблей этого класса, делавшей их силуэт неуклюжим и уродливым, — контрадмирал опознал фрегат УРО типа «Линдер» — старую посудину, серию закончили строить еще двадцать лет назад, из артиллерийского только спаренный «Эрликон», вообще вооружение, как у ракетного катера. Проверяют. Ну, пусть проверяют…

И с пристани верной мы в битву идем,
Навстречу грозящей нам смерти,
За Родину в море открытом умрем,
Где ждут желтолицые черти!

Свистит, и гремит, и грохочет крутом.
Гром пушек, шипенье снарядов,
И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»
Подобен кромешному аду.

В предсмертных мученьях трепещут тела,
Гром пушек, и шум, и стенанья,
И судно охвачено морем огня,
Настали минуты прощанья…

С острова авианосца разворачивающуюся драму видно не было, потому сэр Квентин позволил себе даже заказать у адъютанта чашечку кофе. Большую чашку морского кофе с солью вместо сахара — его подают в специальных стаканах, у которых в отличие от обычных дно намного шире горловины — чтобы не разбрызгивалось и не переворачивалось при качке. Сэр Квентин так привык за время морских странствий к такому кофе, что неизменно пил его даже на берегу — заказывал кофе без сахара и без сливок и на виду у изумленной публики сосредоточенно сыпал в чашку соль из солонки. Право, на это стоило посмотреть — хотя бы на то, что творилось в ресторанах. Бесплатное представление — да и только.
— Сэр…
Сэр Квентин обернулся, чтобы получить заказанный кофе — и слова благодарности застыли у него за губах…
— Что?
— Сэр… «Андромеда» передала, на катере человек в русской военно-морской форме старшего офицера.
— Хорошо, — кивнул сэр Квентин, — готовьте швартовку.
Победа… Есть ли что-нибудь сладостнее этого слова… 
Нет, на месте не усидеть… 
Сэр Квентин неторопливо вышел из рубки — на острове этажом выше был своего рода балкончик без ограждения, с него можно было наблюдать за обстановкой со свежего воздуха. Британский контр-адмирал молодецки взбежал по лестнице, сопровождаемый верным адъютантом. Прошел один люк, другой, рванул на себя рычаг кремальеры. Свежий, пахнущий йодом и солью воздух пахнул в лицо.
Скорлупка русского адмиральского катера была почти рядом с махиной авианосца, она шла прямо на него, будто собираясь протаранить. Сэр Квентин поднес к глазам бинокль, обвел взглядом русский катер, как первый символ своей будущей победы….
И тут ему словно шепнул кто-то на ухо, кто-то невидимый и бесплотный…
Русский адмирал был в катере один… 

Сэр Квентин повернулся, чтобы отдать приказ, чтобы сделать хоть что-то. Но было уже поздно. Слишком поздно.

Прощайте, товарищи!
С Богом, ура! Кипящее море под нами!
Не думали, братцы, мы с вами вчера,
Что нынче умрем под волнами.

Не скажут ни камень, ни крест, где легли
Во славу мы Русского флага,
Лишь волны морские прославят одни
Геройскую гибель «Варяга»!

Маленький русский адмиральский катер коснулся бортом исполинского корпуса авианосца — и взорвался, в миллионную долю секунды превратился в чудовищное облако раскаленных газов, расширяющееся со скоростью несколько тысяч километров в час. Как и в старые времена, брандер сделал свое дело…

Средиземное море
Ударный авианосец «Николай Первый»
Утро 02 июля 1992 года

Лифт поднимался медленно, хотя и плавно. Ему надо было преодолеть всего-то семь метров, обычный пассажирский лифт на это тратит несколько секунд. Этому же лифту потребовалось больше двух минут, правда, лифт этот был грузовой и груз у него был солидный. Весом больше тридцати тонн.
Наконец лифт остановился, замер на одном уровне с палубой стального гиганта, явив миру хищную двухкилевую стальную птицу с двухместной приплюснутой, характерной формы кабиной — это был единственный самолет в мире, где два пилота сидели не друг за другом, а друг рядом с другом, поэтому и кабина такой формы. Тактический корабельный бомбардировщик «С-34К».
Как только стопоры зафиксировали площадку самолетного лифта в крайнем верхнем положении, к самолету подбежали техники из палубной команды, освободили стопоры шасси. Самолет медленно покатился на исходную…
— Вышка, я Шершень-два-один, исходную занял!
— Принял, Шершень-два-один, на исходной!
Ради этого вылета на авианосце приостановили полеты на целых полчаса. В условиях, когда в Средиземном море и рядом с ним кого только нет — на входе в Красное море остановленная британская эскадра с одним сильно поврежденным и одним неповрежденным авианосцами, остановившая ее наша эскадра с одним русским и одним германским авианосцами. Ошивающаяся в районе Гибралтара объединенная англо-американская эскадра с тремя авианосцами — с нее производились полеты, но пройти Гибралтар и войти в Средиземное море она не решалась. Прижавшие ее к берегу два германских и один русский авианосец с кораблями обеспечения. Идущие полным ходом к району возможного конфликта еще один русский и два североамериканских авианосца. Находящийся в Средиземном море «Колчак», на который тайно перебросили десять «СВВП» — самолетов вертикального взлета и посадки, — это не считая способных нести противокорабельные ракеты вертолетов, которые на нем были всегда. Одна эскадра сменяла в воздухе другую, операторы с авианосцев, с земли и с самолетов ДРЛО едва успевали отслеживать все цели. Иногда свои самолеты и самолеты противника разделяли меньше ста метров. Чтобы в таких условиях приостановить полеты с одного из авианосцев пусть и всего на полчаса — для этого нужна была веская причина, очень веская. И она была именно такой.
Техники палубной команды сноровисто закрепили бомбардировщик на катапульте, провели последний визуальный осмотр, сняли стопоры с вооружения. Самолет должен был идти один, без отдельного истребительного прикрытия — впрочем, русские истребители были на всем маршруте полета и в обиду бы они не дали. После выполнения задания самолет уходил не обратно на авианосец, а в глубь русской территории и должен был приземлиться не на авианосец, а на базу под Константинополем. И если над морем в воздухе установилось неустойчивое равенство — то над сушей господствовали русские ВВС, да еще и от Константинополя разворачивались системы ПВО дальнего радиуса действия, чтобы восполнить пробитые бреши в системе противовоздушной обороны региона. Британские и американские летчики это понимали и соваться туда не решались, ограничиваясь полетами над морем.
Старший техник палубной команды отбежал на несколько метров, махнул ярким флажком — все системы в норме, можно лететь. Пилот провел ладонями по забралу гермошлема — это была его привычка еще со стародавних времен. Его звали Николай Михайлович Кудасов, его звание было полковник ВВС РИ, командир палубной эскадрильи «Шершень» Черноморского флота, и в воздухе он провел больше двадцати лет. Для этого задания компьютер выбрал его как самого опытного пилота эскадрильи. Его штурман, подполковник Забалуев, летал с ним еще со времен летного училища — в общем, если потребуется иллюстрация к словосочетанию «идеальный экипаж», то скорее всего это будет фотография Кудасова и Забалуева на фоне их стальной птицы.
Вооружение у «птицы» на сей раз было необычное. Обычно такой самолет нес три ракеты «воздух — воздух» ближнего радиуса действия, две — среднего радиуса действия и одну, две или четыре противокорабельные ракеты в зависимости от их типа. Но сейчас цель находилась на берегу, поэтому противокорабельные ракеты заменяли управляемые авиабомбы КАБ-900. Две — с лазерными системами наведения, еще две — с телевизионной, в которую были забиты спутниковые фотографии цели. Две несли боеголовки объемного взрыва, еще две — обычные, начиненные очень мощной взрывчаткой. Для того чтобы гарантированно поразить цель, хватило бы и одной бомбы — но для подстраховки взяли четыре…
Старший команды палубных техников условным жестом показал, что все готово к взлету: самолет поставлен точно по оси катапультного трека, закреплены бридель и стопорный задержник, давление пара в паровой катапульте соответствует взлетному весу самолета, закрылки выпущены, катапультный трек свободен, газовые дефлекторы подняты…
— Вышка, я Шершень-два-один, предполетный контроль пройден, ожидаю разрешения на взлет.
— Вас понял, Шершень-два-один, после взлета занимайте эшелон один-пять-ноль и ждите указаний от Дозорной башни.
— Принято!
— Разрешение на взлет получено.
— К взлету готов!
— Обратный отсчет!
Обратный отсчет вели не с башни, а палубная команда. Когда техник показал «один», Кудасов крепче взялся за штурвал, на мгновение закрыл глаза. «Ноль» — и привод паровой катапульты с чудовищной силой бросил машину в сторону моря. Тяжелый самолет разгоняли по первой, длинной дорожке и за пару сотен метров разогнали до скорости свыше трехсот километров в час. Смазанной тенью по правую руку мелькнула серо-стальная башня острова, у самого края дорожки Кудасов дал двигателю форсаж. Объединенная мощь катапульты и двух реактивных двигателей вышвырнула стальную птицу с палубы, на мгновение она клюнула вниз, к волнам — но почти тут же выровнялась и пошла над серо-синей морской гладью, забирая все выше и выше. Полковник Кудасов отключил форсаж — машина уже могла держаться в воздухе и без него.
— Вышка, я Шершень-два-один, взлет прошел штатно.
— Вас понял, Шершень-два-один, передаю вас Дозорной башне. Удачи! С нами Бог!
— И за нами Россия! — ответил Кудасов.
И почти сразу же на той же частоте…
— Шершень-два-один, я Дозорная башня-три, наблюдаю вас отчетливо. Занимайте эшелон девять-два нуля, он свободен до самой цели. По фронту от вас свободно!
Позывной «Дозорная башня-три» принадлежал самолету ДРАО, он описывал круги на высоте двенадцать километров, примерно сорока километрами южнее, с эскортом из четырех тяжелых истребителей. Это был двухдвигательный самолет, очень похожий на пассажирский. Вся внешняя разница была в том, что иллюминаторов на бортах не было, а на «спине» самолета вырос здоровенный «горб» антенны многофункционального радара, прикрытый радиопрозрачным куполом. Такой радар, при схожих характеристиках с установленными на самолетах АВАКС «тарелками», был лучше защищен от повреждений и помогал экономить топливо.
Тактический бомбардировщик, оставляя за собой белый, перистый след, прянул вверх, с каждым метром приближаясь к ослепительному диску в синеющей выси…

На специальной десантной платформе «Адмирал Колчак» группа техников устанавливала на длинные, десятиметровые рельсы-салазки, установленные под углом шестьдесят градусов к палубе, большой, странного вида аппарат — с пятиметровым размахом крыльев; сделанный из радиопрозрачной пластмассы, он почти не давал отметки на экранах радаров. В длинном обтекаемом теле аппарата была установлена мощная аппаратура связи с авианосцем, видеокамера для разведки и корректировки маршрута, навигационный компьютер, в который можно было забить маршрут беспилотного разведчика. Шасси у беспилотника не было — запускался он с таких вот рельсов пусковой системы, а приземлялся при помощи небольшого парашюта, прямо на воду. Двигатель — обычный, поршневой, работающий на обычном высокооктановом бензине, винт толкающего типа, система управления самая примитивная, скопированная с авиамоделей. Также у этого беспилотника был отсек для полезной нагрузки — сейчас в нем был установлен мощный лазерный целеуказатель армейского стандарта. В целом, этот самолетик был похож на модели, которые мастерили скауты в авиакружках, — простой и дешевый, разобьется или собьют — не жалко.
Техники последний раз проверили правильность установки самолетика на пусковой системе, принесли и осторожно прикрепили к брюху беспилотника пусковой ускоритель — мощную пороховую ракету в кожухе красного цвета. Это был самый опасный момент в процедуре запуска — не дай Бог ракета взорвется в руках, костей не соберешь. Размотав провода, ведущие к детонатору ракеты, техники отошли на положенные пятнадцать метров.
— Пятый аппарат к запуску готов! — лаконично доложил старший техник.
— Пуск разрешаю!
Техник утопил красную кнопку на небольшом пульте, лисий хвост пламени вырвался из сопла ракетного ускорителя, мазнул по палубе, воспламенившийся порох бросил самолетик вперед. Мгновенно разогнавшись по рельсам, беспилотник взмыл в небо. На пятой секунде полета порох выгорел окончательно и красная ракета, уже пустая, отделилась от самолета и полетела вниз, в море. Одновременно зачихал двигатель, уверенно закрутился винт. В операторской комнате «Колчака» оператор системы хлопнул в ладоши, увидев, как разноцветные полосы на экране монитора под номером пять сменила серая картинка, показывающая волнующееся серое море и строгий силуэт «Колчака» вдали…
— Пятый запущен успешно! — доложил он.

В это же время примерно так же был запущен еще один похожий беспилотник. Только запущен он был из старого аэропорта Бейрута, который на тот момент был полностью под контролем частей 66-й ДШД. Вообще-то для выполнения задания достаточно было и одного беспилотника и даже ни одного беспилотника — все равно на бомбардировщике было две бомбы с наведением по спутниковому снимку и координатам. Но задание было чрезвычайной важности, находилось под контролем ставки, и лучше было перебдеть, чем недобдеть. Старая армейская мудрость.

Резидент британской разведки сэр Тимоти Карвер с жалостью посмотрел на обстановку своего коттеджа в самом центре британского сеттльмента. Только что по закрытой связи приказали готовиться к эвакуации в течение двенадцати часов. Русские вроде как дали воздушный коридор, чтобы вывезти из британского сеттльмента всех, кто пожелает уехать. Как ни странно, русские даже в такой ситуации проявляли определенное благородство. До сих пор на территорию британского сеттльмента не упала ни одна бомба, ни один снаряд.
Все пошло не так. Почему — непонятно, но сэр Карвер знал, что все пошло не так. Из своих источников он узнал, что русский контр-адмирал, нарушив приказ Главного штаба ВМФ, направил брандер на таран новейшего британского авианосца «Куин Виктория». Полная дикость, на такое способны только русские, да еще японцы! И сам погиб, и другие русские погибли, но дело было сделано — британская эскадра осталась с двумя авианосцами против одного русского и одного германского. А оставшийся командовать объединенной эскадрой командор германского флота Теодор фон Белов пришел в такую ярость, что поднял в воздух все самолеты, привел в боевую готовность все суда эскадры и предъявил британцам ультиматум, угрожая утопить всех, невзирая ни на какие приказы русского штаба. Прусский аристократ в ярости — сильное должно быть зрелище. Вот и выкручивайся — тем более что русский брандер взорвался с такой силой у самого корпуса «Куин Виктории», что тот к настоящему времени, возможно, тоже затонул. Правильно — там, наверное, с десяток снарядов главного калибра в этот брандер заложили, если не больше.
Русские офицеры. Такие же психи и отморозки, как и те, кто посмел в начале двадцатых прорваться к берегам Британии, владычицы морей, обрекая себя и свои корабли на верную гибель. Ничего не изменилось с тех пор!
Кроме разве что того, что у русских теперь есть авианосцы…
Что происходило в Искендеруне, сэр Тимоти не знал, но подозревал, что ничего хорошего. Иначе бы русские так нагло себя не вели. Сэр Тимоти предупреждал, что североамериканцы не решатся подорвать реакторы при штурме, что надо привлечь к делу исламских экстремистов или смешанную команду из североамериканских боевых пловцов и исламских боевиков. Вот те бы точно взорвали. Но планировщики операции были настолько уверены, что русские не решатся на штурм Искендеруна, что проигнорировали опасения сэра Тимоти. Вот и итог. А с другой стороны — кому нужна в качестве трофея зараженная радиацией на века земля? Твою мать!
Сэр Тимоти внезапно поймал себя на мысли, что выругался, как русский. Нет, точно надо отсюда уезжать, и побыстрее. Чтобы британский аристократ нецензурно ругался по-русски — да все предки, наверное, уже в гробу ворочаются…
Сэр Тимоти с жалостью посмотрел на наспех упакованные вещи. Эти вещи — всего две огромные сумки — нужно будет перетащить за целый километр, к футбольному полю британской школы — оттуда будет производиться эвакуация. Максимум вещей, которые можно взять с собой, пятьдесят килограммов.
И бутылки. Две пустые бутылки — перед отъездом надо набрать из бензобака машины бензина, облить все в доме и чиркнуть спичкой. Как-никак дом британского резидента, черт знает, что тут осталось, всего и не упомнишь. А русским не должно было достаться ничего. Потом надо будет бросить горящую спичку и в бензобак машины.
Ignis sanat… 
Сэру Тимоти было жаль и коттеджа, и машины, и вещей — все-таки он прожил здесь несколько лет и успел привязаться к вещам. Но делать нечего — правила есть правила.
Тяжело вздохнув, сэр Тимоти подхватил сумку и направился на выход из коттеджа. Где-то в небе раздался отчетливый хлопок — истребитель перешел звуковой барьер…

— Внимание, Шершень-два-один, вы у точки два. Перед сбросом — выход на курс один-три-ноль, снижение пикированием на эшелон один-два нуля.
— Вас понял, Дозорная башня-три.
— Коля, вижу отметку от целеуказателя, — совершенно не по-уставному доложился штурман. — Сигнал сильный и отчетливый.
— Я Шершень-два-один, выхожу на точку сброса, курс один-три-ноль, пикированием до эшелона один-два нуля. Сигнал цели сильный и отчетливый.
Полковник Кудасов отдал штурвал от себя, и самолет ринулся вниз, камнем пикируя на цель со стороны моря. В глазах потемнело от перегрузки, самолет тряхнуло от мгновенного перехода звукового барьера. Полковник, не сверяясь с приборами контроля курса, слегка сдвинул штурвал, выходя на нужный курс. На зеленом экране дисплея штурмана условный значок самолета все больше сближался с яркой отметкой от цели. Альтиметр, показывающий высоту, крутился как сумасшедший…
— Сброс!
Штурман нажал на красный тумблер — и четыре бомбы весом под тонну каждая сорвались с подкрыльевых держателей, уходя в свой смертельный полет к земле. Кудасов поймал момент, когда мгновенно полегчавший на четыре тонны самолет подбросило вверх, помог ему штурвалом, выходя из пикирования и снова набирая высоту. Вид стремительно приближающейся земли в стеклах пилотской кабины моментально сменился утренней синью неба.
— Я Шершень-два-один, сброс произвел.
— Вас понял, Шершень-два-один, идите на точку вывода. Вас прикрывают.

Четыре корректируемые авиабомбы с ревом разрывали горячий воздух, косо планируя по направлению к цели. Чуть в стороне и выше заняли позицию беспилотники — один прямо по курсу, подсвечивая почти невидимым лазерным лучом цель. Второй барражировал подальше, готовый перехватить эстафету, если первый по каким-то причинам выйдет из строя. Боеголовки двух бомб поймали отметку лазерного луча на стене особняка, шевельнулись управляющие подкрылки, корректируя отклонение от цели. Бомбы летели плотным строем, корректируемые по лазеру чуть ниже, бомбы с теленаведением — чуть выше…

Сэр Тимоти уже открыл дверь, обернулся, чтобы попрощаться с домом, где он жил несколько лет, как вдруг уловил тонкий, на грани восприятия человеческим слухом, почти ультразвуковой свист. Сэр Тимоти был опытным человеком, он сразу сопоставил услышанное с хлопком от истребителя и сразу понял, что происходит. Бежать было уже поздно. Последней его мыслью, которая мелькнула в голове за мгновение до того, как первая бомба пробила крышу особняка и лопнула сгустком адского пламени внутри, было то, что русские все-таки настоящие варвары, а не джентльмены.

Оператор систем беспилотной разведки на «Колчаке» полюбовался на бушующую стену пламени, на поднимающийся над британским сеттльментом «ядерный гриб» — боеприпасы объемного взрыва давали при взрыве почти схожий с атомным гриб, только меньших размеров. Затем щелкнул по микрофону, привлекая внимание старшего операторской смены.
— Господин майор, уничтожение объекта «Цитадель» подтверждаю.

Высший уровень. Дипломатия
Северное море
04 июля 1992 года

Крейсер Ее Величества «Портсмут», серо-стальная махина с рублеными, прямыми обводами — последнее поколение, со сниженной радиозаметностью, — медленно и величественно покачивался на летней, ласковой к мореходу волне. Здесь, в этом районе, осенью и весной обычно свирепствовали штормы — но сейчас погода выдалась на удивление тихой и спокойной. Остальные корабли — и эскадра Балтийского флота, и флот Ее Величества — ушли из данного квадрата, образовав вокруг крейсера «Портсмут» охраняемый периметр диаметром около тридцати миль. Напряжение чувствовалось и здесь — по откинутым крышкам ракетных шахт, по зорко следящим друг за другом эскадрильям палубной авиации, поднятым в воздух с полным боекомплектом, по развернутым в сторону противника башенным орудиям, по изнуренным бессонными ночами и чудовищным напряжением лицам капитанов кораблей. Но здесь, на крейсере «Портсмут», обстановка была на удивление мирной и подчеркнуто дружелюбной. Он словно оказался в самом центре поднимающегося, усиливающегося с каждым часом геополитического урагана — в центре урагана, как известно, царит полный штиль.
Высоким договаривающимся сторонам, прибывшим на корабль несколько часов назад, капитан уступил свою отделанную тисом и красным деревом просторную каюту. Стороны прибыли почти одновременно — но русские почтительно уступили британцам право первым приземлить свой вертолет на вертолетную площадку «Портсмута». К счастью, вертолетная площадка «Портсмута» вмещала не один, как на крейсерах старых моделей, а одновременно два корабельных вертолета. Они так и стояли сейчас рядом — русский и британский. Договаривающиеся стороны же сразу прошли в капитанскую каюту и закрыли дверь на ключ. И сидели там вот уже четвертый час.
— Вы блефуете, князь… — Сэр Энтони Браун, глава британской дипломатической делегации и постоянный заместитель министра иностранных дел Соединенного Королевства, раздраженно ткнул недокуренной и на четверть сигарой в пепельницу, помахал перед собой рукой, чтобы разогнать щиплющий глаза густой дым. — Вы пытаетесь выдать желаемое за действительное. На самом деле у вас проблемы — и очень серьезные.
— Какие же, сэр? — учтиво осведомился развалившийся напротив в кресле князь Борис Юсупов. — Поведайте нам…
Острый, совсем не вяжущийся с рыхлой внешностью князя взгляд в который раз буквально полоснул британца — и сэр Энтони подумал, насколько обманчива внешность его оппонента по переговорам. За маской рыхлого, добродушного толстяка, жуира, бонвивана и дамского угодника, постоянно влипающего в скандалы со своими ассистентками и практикантками и вымаливающего очередное прощение у Его Величества под саркастический смех всего высшего петербургского света, скрывался жестокий и коварный ум, стальная воля и иезуитская хитрость. Перед переговорами сэр Энтони читал психологический портрет собеседника, составленный специалистами из Тэвистока. Князь Борис Юсупов относился к одной из самых опасных категорий — «рациональные фанатики» — люди, в которых вполне здоровый прагматизм и рациональность по одним вопросам уживаются с безумной, фанатичной верой по другим. Таких, к сожалению, в руководстве Российской империи было много. Князь Юсупов ничего не просил, не делал никаких предложений, не говорил ни да, ни нет — он заставлял говорить своего собеседника. А когда собеседник начинал говорить — срезал его недобрыми и неприятными вопросами. Да, это серьезный противник…
Разговор шел на английском — им владели оба собеседника.
— Проблемы в том, что вы больше не контролируете все свои Восточные территории. Там пылает пламя мятежа. Вы слишком заигрались в ассимиляцию — арабов, да и вообще мусульман в принципе невозможно ассимилировать. Теперь вы пожинаете плоды своей недальновидной политики — половина территории вашей империи либо взорвалась, либо вот-вот взорвется. Дело доходит уже до того, что террористы захватывают объекты стратегической важности…
— С вашей помощью, заметьте, милостивый государь! — вставил князь.
Сэр Энтони нахмурился, что, впрочем, не произвело на его собеседника совершенно никакого впечатления.
— Извините, но наши граждане, тем более наши военнослужащие никоим образом не участвовали ни в каких противозаконных акциях, тем более в террористических актах! Прошу не забывать это, сэр!
— У меня плохая память, сэр… — рассеянно сказал князь, — но вы мне так и не ответили, в чем же заключаются проблемы, о которых вы мне уже битый час намекаете?
— Проблемы заключаются в том, что ваша страна раскололась надвое. Ваше общество расколото, в нем слишком много мусульман, и у них слишком много прав. Мусульманин не уважает власть, если сила власти не подкреплена виселицами. Для мусульманина его единоверец всегда прав. Война идет уже в Казани, в самом сердце России, скоро она захватит Кавказ, другие мусульманские регионы…
— Может и до Индии докатиться… — снова вставил реплику Юсупов, и снова Браун оказался «остановлен на всем скаку».
— Извините — о чем это вы, сэр?
— Да все о том же, — с той же, бесящей сэра Энтони расслабленностью и едва проскальзывающей в интонации иронией ответил князь Юсупов. — У вас же там одни мусульмане, их количество перевалило за сто пятьдесят миллионов. Если пылает дом соседа — позаботься о том, чтобы не загорелся и твой.
— Мы держим свою территорию под контролем. У нас там порядок, как и на любой территории, находящейся под властью британской короны. Мы не допустим повторения того, что произошло у вас!
— Как знать, как знать… Впрочем… не соблаговолите ли вы мне изложить, желательно кратко и понятно, — что вы хотите?
— Мы считаем, что Восточные территории Российской империи имеют право на самоопределение. Проживающие на этих территориях подданные ясно дали понять, что не желают больше находиться под властью деспотии. Мы считаем, что эти территории нужно признать свободным и независимым государством в форме республики и…
— Странно слышать такие слова от вас, сэр Энтони. Подданный Ее Величества ратует за установление республиканского строя и за право подданных на самоопределение. Воистину странно. Я бы не удивился, услышав это от представителя «страны свободных и отважных», но от вас, сэр Энтони… Кстати, где господин Подгурски, почему он не соблаговолил почтить нас своим присутствием?
— Господин Подгурски не смог посетить наше мероприятие, он по должности вынужден заниматься и внутриполитическими делами, которые не дают ему возможности отлучиться в данный момент из страны. Тем не менее, как следует из предъявленной вам верительной грамоты, на данный момент я уполномочен представлять интересы как Британии, так и Северо-Американских Соединенных Штатов на переговорах по вопросу, связанному с дальнейшей судьбой Восточных территорий.
— А разве мы ведем переговоры по поводу судьбы территорий, принадлежащих моей стране? — делано удивился князь. — Я-то думал, что мы собрались здесь, чтобы урегулировать в высшей степени прискорбный инцидент, произошедший в Красном море, когда наш катер случайно протаранил авианосец Ее Величества. Инцидент и правда прискорбный, но я полагал, случайный. Теперь же, раз речь идет о судьбе принадлежащих моей стране территорий, полагаю, что это можно расценивать как посягательство на наш суверенитет со стороны Британии и, следовательно, этот авианосец Ее Величества может считаться призом русского флота?
Британец не сразу нашелся, что ответить…
— Это… это неслыханно!
— Что именно?
— Не может быть и речи о том, чтобы считать авианосец Ее Величества военным трофеем Российской империи!
— В таком случае, русские моряки, которые помогают поддерживать корабль на плаву, могут уйти с него, и тогда он затонет, причем прямо посреди судоходного фарватера, по которому идут танкеры с нефтью для вас, — рассудительно произнес князь, — и я вас по-прежнему не понимаю. Либо мы находимся в состоянии войны — либо нет. В Санкт-Петербурге я получил на этот счет четкие и недвусмысленные указания. По нашей территории был нанесен ядерный удар, это само по себе является актом агрессии и требует адекватного ответа. Если мы находимся в состоянии войны — значит, авианосец наш трофей. Если нет — тогда о какой судьбе принадлежащих России территорий может идти речь? И вообще — какое отношение имеет Британия ко всему этому?
— Когда террористы захватывают ядерный объект, угрожая его взорвать, это имеет отношение ко всему цивилизованному миру, мы не можем просто стоять в стороне и смотреть на это! Под угрозой наш путь в Британскую Индию.
— Так и мы не стоим и не смотрим на это, милейший господин Браун, — мило улыбнулся князь, — наши спецслужбы провели блестящую операцию, и на данный момент объект в Искендеруне находится полностью под нашим контролем. Никакой опасности утечки радиоактивных материалов или тому подобных неприятностей нет, и ваш путь в Индию в полной безопасности. С другой стороны, я бы хотел получить надлежащие разъяснения относительно враждебных действий некоторых британских граждан на нашей территории… наши войска захватили в плен нескольких специалистов, оказывавших прямое содействие террористам, а также воевавших с оружием в руках против наших подразделений. Среди них есть подданные Ее Величества.
Постоянный заместитель министра иностранных дел, сэр Энтони Браун, несмотря на внешне невозмутимый вид, в душе просто кипел. Черт бы побрал все разведслужбы, вместе взятые. Это ведь было их делом — зачистить все концы, не так ли? Это было их делом, черт побери — довести операцию до успешного завершения. И что теперь? Перед вылетом на крейсер сэр Энтони имел беседу с сэром Колином, главой британской внешней разведки. Сэр Колин, не спавший уже третью ночь и постаревший за эти дни, казалось, лет на десять, ничем обрадовать не смог — рушились планы как в Казани, так и в Бейруте. В Казани по непонятным причинам массовые беспорядки так и не пошли по нарастающей — и это несмотря на все расчеты этих дерьмовых аналитиков из Тэвистока. Хуже того — пропала связь со спецгруппой, командированной туда. Точного понимания того, что на самом деле произошло в Искендеруне, до сих пор не было — но спутниковые данные косвенно подтверждали тот факт, что русским удалось-таки отбить объект. Как они смогли это сделать, учитывая тот факт, что вблизи не было групп антитеррора, способных освободить объект такого уровня, — оставалось неясным. Напоследок — вишенка на торте — дичайший инцидент с авианосцем Ее Величества «Куин Виктория», который еле держался на плаву.
И со всем этим дерьмом теперь предстояло разбираться ему, сэру Энтони, — фактически его заставили сесть за карточный стол и попытаться выиграть, не имея на руках козырей.
— Заверяю вас, — твердым голосом произнес сэр Энтони, — что британское правительство не имеет никакого отношения к бандитам, действующим на вашей территории. Мы сознаем, что в Британской Индии существуют некоторые проблемы… с террористической активностью, но мы их решаем. Не всегда успешно, но что поделаешь…
— Может быть, вам оказать помощь? — осведомился князь. — У нас есть специальные подразделения, в двадцать четыре часа мы можем развернуть целую дивизию, обученную антипартизанским и антитеррористическим действиям, и совместными усилиями навести порядок на вашей территории. В конце концов, как мы уже успели убедиться, борьба с терроризмом — это наша общая проблема, и решать ее нужно тоже сообща!
Сэр Энтони почувствовал себя так, будто за шиворот ему опустили кусочек льда. Еще не хватало, чтобы русский десант высадился в Индии.
— Благодарю, но мы справимся с нашими проблемами сами. Что я должен передать Ее Величеству?
— Что Его Величество, император Александр Пятый, прекрасно понимает всю обеспокоенность правительства Ее Величества королевы Великобритании событиями, происходящими на Восточных территориях России, и заверяет его в том, что никакой угрозы применения оружия массового поражения, взрыва ядерных или иных особо опасных объектов на данный момент не существует. Британская эскадра, задержанная на входе в Красное море, будет препровождена через Средиземное море и Гибралтар в сопровождении боевых кораблей Черноморского флота. К сожалению, в этом месте очень интенсивное судоходство, в очередь скопилось большое количество кораблей — поэтому проводка кораблей британской эскадры будет производиться по частям, постепенно, чтобы не сорвать полностью нормальное судоходство в районе, которому последними событиями и так нанесен немалый ущерб. Что касается… Вы ведь подтверждаете, что Британская империя не находится в состоянии войны с Российской, вы не имеете никакого отношения к атаке российских территорий и особенно — к произошедшему над Бейрутом воздушному ядерному взрыву, а люди, задержанные за вооруженный мятеж и террористические действия на российской территории, действовали без ведома правительства Ее Величества или иных британских государственных структур?
— Подтверждаю… — тяжело промолвил сэр Энтони. — Это была какая-то чудовищная провокация!
— В таком случае русские моряки приведут авианосец Ее Величества «Куин Виктория», пострадавший в результате имевшего место второго июня сего года прискорбного инцидента, в состояние, позволяющее ему совершить переход до метрополии, и передадут его властям Великобритании. Эти работы будут произведены за счет российской казны. Что же касается мятежников… если они не имеют никакого отношения к вам, то и судить их будут по законам Российской империи. На этом все.
— Я должен согласовать все это в Лондоне, — только и смог ответить сэр Энтони.
— Думаю, и у меня есть пара слов, которые я должен сказать Государю, — кивнул князь Юсупов. — Двух дней вам хватит?
— О, вполне, сэр. — Сэр Энтони был рад завершить этот тяжелый, ни к чему не приведший разговор.
— Тогда…
Князь Юсупов замолчал, прерванный стуком в дверь. Дверь открылась, в каюту вошел человек в британской морской форме — скорее всего порученец, протянул сэру Энтони небольшой конверт. Сэр Энтони открыл его — и лицо его начало менять свой цвет с бледно-розового на багровый…
— Сэр, это неслыханно! — наконец вымолвил он.
— Что именно? — спросил князь.
— Только что сообщили, что одиночный бомбардировщик нанес бомбовый удар по британскому сеттльменту в Бейруте! Имеются многочисленные человеческие жертвы! Сэр, это международный разбой, я…
— Вы рано делаете выводы, обвиняя нас в произошедшем, сэр Энтони, — прищурился российский министр. — Боюсь, это какая-то чудовищная провокация…

Царское Село
08 июля 1992 года

— Господа!
Зашумели отодвигаемые стулья, люди в форме и в строгих штатских костюмах вставали, поспешно оглядывали себя. Государь не любил небрежности ни в чем, в том числе в одежде…
Государь, одетый помимо обыкновения в штатское — обычный белый летний костюм, не в придворный мундир, а в обычный костюм, — торопливым шагом прошел к своему месту во главе стола, махнул рукой, приказывая садиться. Следом за ним шел еще один человек — почти никому из числа тех, кто находился в этом зале, он не был знаком. Среднего роста, средних лет, «чеховские» усы и бородка, потертый кожаный саквояж — ну точь-в-точь сельский врач. Спокойные внимательные глаза за поблескивающими стеклышками очков без оправы. Ничего не говоря и никому не представляясь, человек прошел к пустующему в начале стола месту и занял его. На заседаниях такого рода у каждого чиновника Империи было свое место, было и несколько мест для приглашенных в конце стола. То, что незнакомец занял именно то место, которое он занял, говорило очень о многом.
Император с силой провел рукой по волосам, приводя их в более-менее пристойный вид. Лицо у него было серым от усталости, глаза — больными, и все понимали отчего…
— Пятьдесят на пятьдесят, — коротко сказал он, понимая, какой вопрос все хотят задать. — Доктора делают все возможное. Все в руках Господа нашего… Кстати, представляю вам нового постоянного товарища министра внутренних дел. Действительный статский советник Котовский Мечислав Генрихович. Сегодня утром я удовлетворил прошение господина Цакая об отставке…
Не вставая, Котовский кивнул.
— Теперь по сложившейся ситуации. Кто доложит первым?
Не сговариваясь, все посмотрели на представителя Генерального штаба — его представлял Вацлав Вальтерович Шмидт, начальник Главного оперативного управления. Все, что происходило на Восточных территориях, находилось под контролем Генерального штаба.
— На сегодняшний день ситуация в основном стабилизирована, остались отдельные группы боевиков, которые пытаются вырваться из зоны зачистки. Их успешно локализуют и уничтожают имеющимися силами. В регионе действуют три воздушно-десантные и десантно-штурмовые дивизии, две мотострелковые дивизии, части и соединения жандармерии. Центральные районы Бейрута полностью под нашим контролем, все стратегические объекты деблокированы, принимаются меры к восстановлению нормальной жизнедеятельности города. Идет фильтрация беженцев, выявляются скрывающиеся боевики, экстремисты. В соответствии с указанием министра обороны выявленные при фильтрации иностранные граждане передаются в контрразведку для выяснения. Потери по всем родам войск, без учета полиции и жандармерии, на сей день составляют: безвозвратные — четыре тысячи восемьсот шестьдесят один человек, прочие одиннадцать тысяч триста сорок человек. Потери по технике сейчас сводятся, боеспособность Восточного территориального командования восстановлена на тридцать процентов. Основную работу сейчас выполняют прибывшие из центральных и южных регионов десантные части.
— Списки на награждение? — осведомился Государь.
— Пока не готовы. Будут поданы завтра на Ваше имя.
— Не скупитесь, Вацлав Вальтерович. И не засекречивайте, как обычно. А то мода пошла «Без права ношения до дня отставки». Или… «За подвиги, которые не могут быть поименованы в приказе». Если контрразведка начнет опять старую песню — ко мне.
— Есть.
— Контрразведка?
С места поднялся генерал Штанников, он отвечал за контрразведывательное обеспечение района, ему же были временно подчинены действующие в районе специальные силы МВД и жандармерии.
— По признакам государственной измены и участию в вооруженном мятеже возбуждено четыре тысячи двести двадцать уголовных дел, в том числе сто восемьдесят восемь — по иностранным подданным. Достоверно установлено, что сто десять захваченных иностранных граждан являются бывшими или действующими офицерами спецслужб либо армии Великобритании.
— А то, о чем вы докладывали вчера, Константин Гаврилович?
— Работа ведется… Нам нужна еще неделя, не больше, чтобы закрепиться. Но отпустить придется почти всех…
— Хорошо… — Император скривился, как будто раскусил зубами целый лимон, но сразу взял себя в руки. — Хотя бы денег с них возьмите…
— Всенепременно, Ваше Величество…
Из задержанных британцев уже семьдесят человек дали задокументированное согласие на сотрудничество с российской разведкой. Через некоторое время всех задержанных британцев неофициально передадут представителям британского правительства — за выкуп. Передать придется всех — и тех, кто дал согласие сотрудничать, и тех, кто не дал. Опасаясь того, что личные дела завербованных попадут в руки британских осведомителей, все агентурные дела были выделены в отдельное производство, а для работы с вновь приобретенными агентами создавался так называемый «комитет Ковача», по имени его руководителя… 
— Откуда на нашей территории взялось столько террористов разом, установлено?
— Меньшая часть террористов относится к местным ячейкам, которые не смогли обезвредить спецслужбы. Еще какая-то часть прибыла на гражданских судах, особенно тех, которые участвовали в боях в Бейруте и на побережье. Но есть и еще один путь. Мы считаем, что значительная часть террористов перед нападением сконцентрировалась в Персидском протекторате. И шахиншах не знать об этом не мог — но ничего не сделал. Сейчас мы работаем в контакте с шахской полицией и службой безопасности — но они тоже ничего не знают и знать не хотят, работать не хотят тоже. Пока то, что происходит на их территории, не касается их лично — они на это не обращают внимания. В то же время командование расположенных на территории Персии военных баз занимается исключительно внешней обороной территории, никаких попыток выявить возможные места скопления террористов, определить их планы они не пытались. Да и не должна армия это делать. Соответствующие предложения по исправлению ситуации будут поданы на Ваше имя в течение недели.
— Хорошо. Теперь МВД. Господин Котовский, вы готовы?
Действительный статский советник утвердительно кивнул.
— Нами проводится проверка всех оперативных департаментов, прежде всего следственного. Ничего конкретного пока выявить не удалось, но подозреваемые появились. Проверяем всех, кто принят в министерство по протекции Гирмана…
— Что по расследованию дела Гирмана?
— Пока ничего нового. Мы не знаем, когда он начал работать на них, что именно он сумел им сдать. Мы даже не уверены, было ли это самоубийство. Здесь работы на несколько месяцев, Ваше Величество…
— Нужно понять, почему он пошел на предательство. На чем его взяли. Если не поймем — рано или поздно это повторится.
— Всенепременно выясним, Ваше Величество… В Казани обстановка полностью стабилизировалась, возбуждено восемьсот сорок уголовных дел…
— Закройте…
— Простите? — не понял Котовский.
— Закройте. Я имел беседу с представителями муфтията. Если мы обрушим на них всю тяжесть закона, мы проиграем, а они — победят. Достаточно будет отпустить их на поруки, муфтият сам определит им наказание. Всех рядовых участников беспорядков следует отпустить. Последнее — Адмиралтейство…
Адмиралтейство на данном совещании представлял начальник главного оперативного управления штаба флота, адмирал Воронцов. Министр был болен, начальник Главного штаба находился в Бейруте с инспекционной поездкой. Следующим по старшинству был адмирал Воронцов…
— Проводка британских кораблей завершена на восемьдесят процентов, вследствие чего у Гибралтара совокупные британско-североамериканские морские силы превосходят нас почти вдвое. Но учитывая ограниченность пространства и близость берега, каких-либо агрессивных действий с их стороны мы не ожидаем. Силы стратегического сдерживания по-прежнему дежурят по третьему варианту готовности. Авианосец флота Ее Величества «Куин Виктория» по-прежнему находится на плаву, все, что можно было сделать для поддержания живучести, мы сделали, но перехода к метрополии он не перенесет. Срочный ремонт сделаем там же, буксиры и ремонтная база уже находятся на месте. Ну и… кое-что с авианосца мы сумели забрать. Конечно, принцип шифрования и коды ответчиков «свой — чужой» они сменят — но на это потребуются время и немалые деньги. У меня все, Ваше Величество…
— Тогда последний вопрос… — Государь с силой провел ладонями по лицу. — Предложение Генерального штаба…
Генерал Шмидт достал из «дипломата» — стального, с цепочкой, который можно приковать к запястью, — тонкую стопку папок, положил в центр стола, сделал приглашающий жест — разбирайте… Себе он папку не взял — помнил все по памяти.
— Генеральный штаб предлагает реализовать оперативный план «Магацитл», основные положения которого находятся в розданном вам материале. Мы считаем, что в течение последующих пяти лет британцы попытаются спланировать и осуществить новые враждебные действия с целью дестабилизации обстановки в Российской империи и отторжения от нее части территорий в пользу Британии. Пресечь это в корне можно только одним способом — оккупировать временно или постоянно Британскую Индию и выжечь находящийся там очаг исламского терроризма и экстремизма. Сейчас для этого наступил как нельзя более подходящий момент. Мощь британской наземной группировки в этом районе значительно ослаблена — часть сухопутных соединений в этом районе они пытались перебросить на наши Восточные территории, и теперь им приходится играть свою игру до конца — эти силы находятся на кораблях, плывущих в метрополию. Лагеря подготовки террористов полупусты, всех, кого можно было, они бросили на захват Восточных территорий. Мы считаем, что внезапный массированный ракетный удар с последующей высадкой десанта и морской блокадой театра военных действий силами Черноморского и Тихоокеанского флотов даст результат — на выведение из строя ключевых узлов обороны крылатыми ракетами и завоевание господства в воздухе нам потребуется не более суток, на оккупацию территории Британской Индии — не больше недели. Применение какого-либо оружия массового поражения, как тактического, так и стратегического, нами не планируется. У меня все.
Тишина повисла в кабинете — каждый обдумывал возможные последствия вторжения. Дело пахло большой войной…
— Российская империя, — Государь заговорил тихим и подчеркнуто спокойным голосом, но все, даже те, кто сидел на самом дальнем углу стола, его услышали, — не претендует ни на чьи земли, нам вполне достаточно своих. Так было, так есть и так будет — по крайней мере, до моей смерти. Это неправильно — претендовать на земли, принадлежащие другому народу, другому государству…
Государь помолчал…
— Но и привечать на своей земле бандитов и убийц, выращивать заразу, чтобы разнести ее по всему миру, точить нож, чтобы вонзить его в спину соседу, — это тоже… неправильно.
Перед выходом участники совещания столпились у двери — было принято, что Государь провожал их, пожимая руку каждому. Неизвестно, откуда пошел этот обычай, но со времен Александра Четвертого было именно так.
Когда руку протянул адмирал Николай Воронцов, государь задержал ее в своей руке, тихо сказал: «Задержитесь…» Адмирал отошел в сторону, дожидаясь, пока церемония закончится…
— Мемориал контр-адмиралу Нетесову готов? — без предисловия спросил государь.
— Место подобрано, проект пока не утвержден…
— Тогда вот что… — Государь взял со стола листок бумаги с водяными знаками, обмакнул в чернильницу старомодное перо, которым на Руси было принято подписывать царские бумаги, начертал на бумаге несколько слов, помахал ею в воздухе, чтобы высохло. — Извольте распорядиться, чтобы архитектор начертал на мемориале эти строки. А это… передайте семье.
Адмирал Воронцов четко, как на параде, вытянулся, отдал честь, принял согнутый вдвое лист. Открыл он его уже в своей машине, по дороге в Адмиралтейство — не удержался. На белом глянце бумаги антрацитом чернели строки…

Пока есть такие офицеры, как вы, я спокоен за судьбу России. 
Александр. 

Возмездие
Оперативное время минус сто пятьдесят восемь часов сорок одна минута
Украина, Прилуки
Восьмая тяжелобомбардировочная эскадра
Август 1992 года

Конец лета…
Время собирать урожай… И посеявший ветер да пожнет бурю.
Легкий ветерок задул, веселясь и играясь, поднимая придорожную серую пыль, закручивая легкомысленные вихри и тут же их разрушая, самонадеянно стремясь победить тяжелое, плотным ватным одеялом окутавшее землю марево. Конец августа был для этих мест непривычно жарким, хлеба убрали рано, и теперь золотистое жнивье не могло защитить землю от не по-августовски жаркого, совсем летнего солнца. Жарким обещал быть и этот день — уже в восемь часов утра по местному одинокий путник, случись ему оказаться на дороге, задумывался о том, где бы найти живительную тень…
Трехдверный, грозно выглядящий из-за хромированного обвеса внедорожник с откидным верхом свернул с трассы на вымощенную бетонными плитами дорогу. По левую сторону от трассы желтела стерня — зерновые здесь уже убрали, а по правую… по правую была только тонкая белая линия на горизонте. Трассу от этой тонкой белой линии отделяло поле выцветшей бледно-зеленой травы — на этом поле на удивление не росло ничего, ни деревьев, ни кустарников — только чахлая неухоженная трава на истрескавшейся от жара земле. И длинный бетонный забор вдалеке — когда едешь по этой вымощенной бетонными плитами дороге, забор постепенно вырастает и вблизи уже закрывает большую часть неба — высота его составляет ровно четыре метра, это если не считать кинутых поверху витков блестящей, выглядящей как новенькая режущей проволоки, да неприметных изоляторов системы «Кактус» — электрической системы охраны периметра, из-за которой каждый день какой-нибудь бедолага из батальона охраны базы едет на велосипеде около этого забора, тянущегося, кстати, на многие километры, и собирает в большой пластиковый мешок трупики птиц. Потом эти трупики сжигают на костре на всякий случай — ежедневное жертвоприношение богу по имени «секретность», весьма вонючий, надо сказать, фимиам. Обычно собирать трупики погибших от удара током птиц посылают того, кто в чем-то провинился — наряд «у забора» считается равным наряду по очистке канализации.
Водитель внедорожника ловко — что выдавало в нем опытного и уже не раз побывавшего на этой базе человека — повернул руль, объезжая большую трещину прямо посреди дороги в одной из плит. Об этой трещине знали только местные — и у командования никак не доходили руки ее заделать. Было не до того, хотя трещине этой было больше месяца. Справившись с этим препятствием, внедорожник продолжил свой путь к воротам базы…
Ворота базы в Прилуках сами по себе представляли достойное восхищения сооружение. Они были двойные — ворота на рельсах, откатывающиеся влево, и здоровенная, в две человеческие руки, кованая балка-засов, откатывающаяся вправо, причем независимо от ворот. Такое сооружение невозможно было прошибить, даже направив на таран тяжелый грузовик — фуру. Кстати, на учениях это проверили — действительно нельзя.
Человек ловко затормозил прямо у ворот базы, достал висящий на металлической цепочке на шее пропуск — он был похож на банковскую микропроцессорную карту, только на нем была фотография его владельца и не было ни фамилии, ни имени, ни отчества, ни должности, ни звания — только дополнительный штрих-код для перемещения в пределах базы и странный, двадцатизначный номер.
Водитель, ехавший всю ночь и подъехавший в этот ранний, неурочный час к воротам базы, был среднего роста, пожилой, с белесыми, будто выцветшими глазами и красным лицом. Хотя эта краснота не имела никакого отношения к пьянству, просто этот человек не мог загорать, под солнцем он обгорал, превращался в вареного рака, покрывался волдырями — а загореть не мог. Одет был этот человек в светло-серую рубашку с коротким рукавом, такого же цвета легкие летние брюки, рядом с ним, на пассажирском сиденье, валялась шляпа-панама с широкими полями. В целом, человек этот выглядел весьма безобидно и походил на недавно вышедшего на пенсию удачливого и хорошо зарабатывавшего приказчика.
Навстречу остановившейся перед воротами машине через узкую калитку в двери вышел невысокий неопрятный коренастый капитан в старой, застиранной форме. На вид ему было лет сорок, и смахивал он на обычного интенданта, если бы не одно «но» — в руках он держал автомат со снятым ремнем, и держал его так, что мог мгновенно открыть огонь.
— Господин генерал? — Капитан улыбнулся, стоящую на КП машину он знал и сидящего в ней человека тоже. — Говорили, вы в отпуске…
— Какой отпуск… — с беззаботным видом махнул рукой тот, кого назвали генералом. — Нам, милостивый государь, отпуск нормальный только на бумаге полагается, а так, если три дня не дергают, и то в радость. Всю ночь до вас ехал…
Знакомство знакомством, а служба службой — капитан достал из кармана какой-то прибор с кнопками и прорезью, протянул генералу. Генерал прокатал через прорезь свой пропуск, на память набрал код доступа. Небольшая лампочка мигнула зеленым.
— Кроме вас, в машине есть кто-нибудь?
— Никого, только шляпа моя. Проверите?
— Не стоит, — улыбнулся капитан, — сейчас откроем. С приездом…

Если бы кто-то увидел приехавшего рано утром на базу человека через час после его приезда — то он никогда не смог бы его принять за вышедшего на пенсию приказчика. Аккуратный, ни единой складочки темно-синий мундир с повседневными погонами генерала от авиации, длинный ряд наград — победы в различных конкурсах, организуемых в ВВС, в том числе особо ценимый на этой базе значок «Бомбардир-снайпер», выглядывающий из кармана белый треугольник туго сложенного платка, аккуратная прическа, сосредоточенный взгляд.
Генерал от авиации Владимир Михеевич Останин, начальник «группы математического анализа и планирования» — так в ВВС назывался центр, занимавшийся самыми передовыми направлениями в области усовершенствования как самих самолетов, так и тактики их применения, — находился в заглубленном больше чем на двадцать метров штабном бункере базы, внимательно разглядывая лежащую на столе карту. Он смотрел на эту карту уже пятнадцать минут. Отметив красным маркером цель, он встал над картой, как бильярдист над зеленым сукном — и так стоял, молча и неподвижно. Остальные находящиеся в бункере офицеры, в том числе и командир базы в генеральском звании, боялись даже пошевелиться, чтобы не сбить ход мыслей мастера. 
— Что там? — спросил генерал, хотя ответ он прекрасно знал, он помнил расположение всех стратегически важных целей на земном шаре.
— В Амритсаре находится заглубленный командный центр этого позиционного района, господин генерал. Все находящиеся в позиционном районе силы ядерного сдерживания Великобритании подчинены этому командному центру. Над ним — сорок метров каменистой земли, затем — полтора метра армированного, особо прочного бетона. Центр считывается неприступным, господин генерал.
— Прикрытие?
— Батареи «Рапир» здесь и здесь. Кроме того, район прикрывает пусковая батарея THAAD, первая из двух комплектов, закупленных Великобританией в САСШ. Они поставили ее здесь раньше даже, чем в метрополии.
— Это понятно. THAAD, значит… Боятся… — Генерал снова погрузился в раздумья.
— Господин генерал, мы…
— Вас вызвали, потому что это работа для моих новых птичек, — закончил мысль генерал. — Совершенно верно, кстати, поступили. Здесь действительно работа для «Скатов»…

Технологиями производства стратегических бомбардировщиков, выполненных по технологии «Стелс», на данный момент обладали только две страны — САСШ и Германия. Британцы пользовались реактивными «Викторами» и турбовинтовыми «Веллингтонами», Россия производила турбовинтовые тяжелые бомбардировщики «Илья Муромец» и реактивные типа «Лебедь», на вооружении САСШ были модернизированный стратегический «Б52» и реактивный «Б1». В Германии тяжелобомбардировочный флот составляли машины «Фоккер» и «Арадо», в Японии средние бомберы делала «Мицубиши», а тяжелых не было вовсе. Помимо этого, разработки велись разные — но только в двух странах была устоявшаяся конструкторская школа, позволявшая делать бомбардировщики, выполненные по схеме «Летающее крыло» — в США это была фирма «Нортроп», в Германии — «Хортен». Долгие технические и конструкторские изыскания Джека Нортропа и братьев Хортенов, вкупе с работами русского математика Петра Уфимцева, исследовавшего отражение луча радиолокатора от различных находящихся в воздухе объектов, привели к созданию в конце восьмидесятых годов двух очень похожих машин — «Нортроп Б2» и «Хортен Х-90».
Эти машины внешне были почти точными копиями друг друга — разве что германское «летающее крыло» было погрузнее и потолще американского, да и профиль крыла был несколько другой. Технические характеристики этих самолетов были тоже сильно схожи — четыре реактивных двигателя, примерно пятнадцать тонн боевой нагрузки, чуть больше тысячи километров в час крейсерская скорость. Различалась максимальная высота полета — немцам удалось достичь потолка аж двадцать тысяч метров, намного превзойдя американцев за счет особой конструкции двигателей.
Русские таких самолетов не строили, хотя работы по созданию «невидимок» начинали одними из первых. Все дело было в том, что полной невидимости от современных систем ПВО эти самолеты не достигали, а стоили в разы больше обычного реактивного стратега при худших технических характеристиках. За скрытность приходилось платить — и дорогую цену. Поэтому работы по созданию своего «летающего крыла» официально свернули, а немцам во время последних учений так и не удалось преодолеть русскую систему ПВО, чтобы нанести учебный удар по Киеву. Локаторы, работающие в разных волновых диапазонах — в том числе в наиболее опасном для «невидимок» длинноволновом — и постоянно обменивающиеся друг с другом информацией, засекли все шесть идущих к цели машин, несмотря на все ухищрения немцев.
Но год назад русские ВВС выкупили у фирмы Хортена шесть имеющихся на стапелях в разной степени готовности машин и разместили твердый заказ еще на двадцать четыре машины. Первыми всполошились сами немцы — германские аналитики обоснованно предположили, что русские совершили какой-то технический прорыв, позволяющий кардинально снизить или вовсе исключить радиозаметность таких самолетов. Попытки узнать, в чем именно заключается прорыв, ни по официальным, ни по неофициальным каналам успехом не увенчались, а отказ продать самолеты русским ВВС был бы явно недружественным, несоюзническим актом. Теперь особый цех фирмы «Хортен» получил загрузку на пять следующих лет, а аналитики всего мира начали ломать головы над странным поведением русских.
Названием этого кардинального научно-технического прорыва было «плазменный генератор радионевидимости „Марабу“».
Исследования в области радиозаметности самолетов в России не были свернуты, они продолжались, просто шли по другому пути. Конечной целью исследований было получить некий аппарат, позволяющий сделать самолет малозаметным не за счет формы самолета, рассеивающей сигналы локаторов, а за счет этого самого аппарата, что позволило бы сделать радионевидимым любой самолет, а не только специально построенный. После долгих многолетних изысканий был разработан небольшой, весящий около ста килограммов, прибор, при своей работе окутывающий самолет облаком плазмы. Как известно, ни один радиолуч сквозь плазму пройти не может, плазма поглощает радиолучи, что делает самолет не малозаметным, а незаметным вообще — локатор не улавливает отраженных лучей, их просто нет.
Сделав такой аппарат, ученые столкнулись с другими проблемами — плазма критически нарушает работу некоторых важных узлов и агрегатов самолета — например, окутанный облаком плазмы самолет не может пользоваться локатором сам, не может определять свое местонахождение, не может принимать и получать информацию от штаба. Такой самолет будет невидим — но одновременно и слеп.
Выходом стала покупка самолетов Хортена — в русских ВВС они проходили под обозначением «Скат». Дело в том, что ориентировались в пространстве они не как другие самолеты — используя локатор, — а с помощью навигационной системы, содержащей в ячейках памяти подробную карту всего земного шара и особым образом учитывающей расстояние и направление полета от известной точки старта. В итоге впервые в авиации появлялось понятие «невязка», такое же, как в подводном флоте. Проблема ориентации в пространстве снималась, проблему связи со штабом просто сняли со счетов, а использование локатора для обнаружения вражеских самолетов признали нецелесообразным, поскольку вражеская ПВО увидеть бомбардировщик и поднять истребители на перехват не сможет, потому что не увидит его, а истребитель может обнаружить такой самолет только визуально, радар истребителя его тоже не будет видеть. В итоге, риск обнаружения этого самолета сводился к разумному минимуму.
Первые шесть самолетов — последний был получен в июле — пока находились на одной базе ТБА, в Прилуках. Сюда же приехали и специалисты «центра» по главе с генералом Останиным — для новых самолетов требовалось разработать совершенно новую стратегию и тактику применения, как однотипных машин, так и в группе с другими, «заметными» истребителями и бомбардировщиками. Требовалось также подготовить экипажи на новый тип машин, сначала летчиков-инструкторов, а потом и просто экипажи. Именно этим и занимался генерал Останин со своим центром, пока не ушел неделю назад в отпуск. Отдохнуть ему удалось недолго…

— Нужны три «Ската», три боеголовки типа «КРАБ-12С» и одна промежуточная дозаправка. Вот здесь. — Остро отточенный карандаш в руке генерала ткнулся в ничем не примечательную точку на карте, генерал поднял глаза. — Майор Ягужинский, расскажите, почему именно здесь?
— Через Афганистан, господин генерал?
— Вот именно! — просиял генерал. — Сделаем крюк, конечно, потеряем время, и нужна будет дозаправка, но зато мы практически все время будем находиться над своей территорией. В Афганистане нет сплошного радиолокационного поля, мешает горная местность и воинственные местные жители. Это дыра, через которую могут проникнуть к нам — но и мы можем пролезть в эту дыру! Машины пойдут над горными хребтами через Афганистан, на Шринагар и выйдут как раз к цели. Даже THAAD среагировать не сможет, учитывая показатели радиозаметности «Скатов». На всякий случай, поднимаем восемь истребителей типа «М245», они будут барражировать здесь, а топливом подпитаются от заправщика, который мы расположим здесь. — Карандаш генерала бегал по карте, оставляя понятные только посвященным пометки. — Здесь на всякий случай будет дежурить усиленная группа ПСС — два спасательных вертолета и два штурмовика. В обратный путь «Скаты» пойдут тоже над горами, если британцы решат их догнать — в дело вступят истребители, а по необходимости — и ПСС. Но, судя по тому, что вы до меня довели, — британцам будет не до преследования…
— Как боеголовка типа «КРАБ-12С» вместится в самолет?
— Спокойно вместится, — парировал генерал, — просто демонтируем револьверную установку и вместо нее ставим простейшую подвесную систему. И все дела. По посадочным местам подойдет система от «Ильи Муромца», под который «КРАБ» и изготавливалась, мы проверили.
— А как боеголовка выйдет из самолета? Там же нужно систему выталкивания делать, она же пойдет не на внешней подвеске, как на «Муромце».
— Примитивная пневматика там есть, ее хватит. И потом, господа, боеголовка двенадцать тонн весит, а самолет над точкой сброса пройдет не на сверхзвуке, он же все равно невидим. Сбросим — даже дополнительных экспериментов проводить не надо. Имеющихся уже достаточно.
— Экипажи?
— Хортин, Будиенко, Дубина, — без раздумий назвал генерал.
— Господин генерал — Хортин после увольнительной…
— Ничего… — зловеще улыбнулся генерал, — меня увидит, враз в себя придет!

Оперативное время минус пять часов три минуты
Юг России, аэропорт Екатеринодара
Тяжелобомбардировочная эскадра особого назначения
Конец августа 1992 года

Ночь властвовала и здесь — большой гражданский аэропорт, оживленный, суетливый, деловитый днем, ночью погрузился в полудрему. В России предпочитали ночью не летать, оживленные днем аэропорты по ночам принимали по два-три самолета. Вот и здесь — с наступлением темноты воздушное движение сократилось, пассажиры в зале ожидания, те, кто по каким-то причинам не снял номер в гостинице, ворочались в пластиковых креслах, устраиваясь ко сну. Таможенные офицеры на пункте контроля из ночной смены тоже пошли урвать немного сна, оставив на посту самого молодого. Диспетчеры в диспетчерской вышке пили кофе, поглядывая вполглаза на мониторы — воздушное движение не такое интенсивное, как днем, можно немного и расслабиться, тем более что часть операций система делает сама. И только у стоящих длинной вереницей в степи, у самого края аэропорта, авиационных ангаров кипела работа.
В Екатеринодарском аэропорту располагался один из лучших в этом регионе сервисных центров гражданской авиации. Здесь самолеты обслуживали, производили планово-предупредительные и внеплановые ремонты, модернизировали, устанавливали новое оборудование, капитально ремонтировали. Любой пилот знает, что с ремонтом воздушного судна шутить нельзя, все детали заменяются не тогда, когда сломаются, а тогда, когда это положено по регламенту. И в Екатеринодарском аэропорту все услуги выполнялись быстро и по сходным ценам, кроме того, тут и авиационный керосин был чуть подешевле. Поэтому на ремонт сюда летало бортов едва ли не больше, чем на выполнение обычных пассажирских и грузовых рейсов, а у ремонтно-сервисного центра были даже две отдельные взлетно-посадочные полосы первой категории, способные принимать все типы самолетов.
За последний месяц нагрузка на этот сервисный центр возросла еще больше. Из разных уголков необъятной России сюда на ремонт прибыли двенадцать бортов, все — тяжелые четырехдвигательные машины серии «ИП-90» — широкофюзеляжные аэробусы, вмещающие четыре с половиной сотни человек. Все они принадлежали разным авиакомпаниям и прибывали сюда в разные дни. Странно было то, что прибывали они сюда специально на ремонт — обычно авиакомпания, желающая провести плановый ремонт самолета, ставит его в рейс до аэропорта, где расположен хороший сервисный центр — чтобы не жечь керосин и не тратить ресурс самолета на бессмысленном, пустом рейсе. Здесь же эти самолеты прибыли — в разное время — пустыми и сели сразу на ВПП сервисного центра. Их сразу же загнали в ангары — на ремонт.
Сейчас же, темной ночью, когда на территории сервисного центра вообще не должно находиться ни одного человека — ну какой дурак будет ремонтировать самолеты ночью, — кипела работа. Но самым странным было то, что кипела она в полной темноте! Любой человек, которому довелось бы это увидеть, сразу заключил бы, что что-то тут неладно…
Все те, кто суетился сейчас около стоящих в ряд двенадцати «пассажирских» лайнеров, в последний раз проверяя их перед полетом, носили армейские каски. Им не грозила опасность — просто на армейской каске есть удобное крепление для прибора ночного видения. Как раз приборы ночного видения и позволяли техникам аэродромной команды готовить к вылету эти странные самолеты, приборы — а еще прожекторы, дающие видимый только в инфракрасном диапазоне свет.
Тяжелобомбардировочная эскадра особого назначения была особым, тщательно засекреченным подразделением ВВС РИ — о степени секретности ее говорил хотя бы тот факт, что в этой части не велось письменного делопроизводства, деньги на ее содержание распылялись по самым разным строкам бюджета, и места постоянной дислокации у этой части тоже не было — специальные самолеты стояли на разных гражданских аэродромах, по две-три штуки, иногда перелетая с аэродрома на аэродром.
Наличие таких самолетов было одним из козырей России в геополитическом противостоянии сверхдержав. Все знали, что они существуют, шила в мешке не утаишь, — но никто не знал, сколько их и, главное, — где они. Самым страшным было то, что один из таких самолетов мог оказаться у тебя над головой — и об этом ты узнаешь только тогда, когда будет уже поздно…
Специальный бомбардировщик — они так и назывались «СБ» строился на базе обычного пассажирского самолета — в данном случае серии «ИП-90», самой последней серии тяжелых пассажирских самолетов русского производства. Внешне этот самолет ничем не отличался от обычного пассажирского. А внутри вместо пассажирского салона, вместо багажных отсеков была смонтирована револьверная пусковая установка для восьми крылатых тактических ракет воздушного базирования, способных нести и ядерные заряды. Даже люки для сброса ракет были замаскированы под люки багажного отсека самолета — и со стороны никак не распознавались. При необходимости самолет мог даже включить «картинку» — иллюминаторы представляли собой не просто подсвеченные прямоугольники, а экраны специальных проекторов, на которых показывалась картинка «пассажирский салон самолета», — представлявшая собой великолепную, управляемую специальным компьютером анимацию.
Сейчас эти самолеты собрались здесь, ровно половина от их численности. Вообще-то это было против правил — собирать самолеты все вместе, обычно удар они наносили внезапно, следуя по обычному пассажирскому маршруту и до «времени Ч» ничем себя не выдавая. Но тут случай был особый. Учитывая потребное к сбросу количество ракет, Генеральный штаб просто не смог найти столько пассажирских маршрутов в этой части света, чтобы оправдать появление сразу двенадцати тяжелых самолетов. Поэтому и решили их сосредоточить здесь, а заодно и провести учения. С боевой стрельбой. Обычные бомбардировщики решили не задействовать — после недавних событий Британия ждала неприятностей и тщательно наблюдала за всеми базами ВВС и ВМФ, где находились носители, способные нести оружие стратегического уровня. Массированный взлет стратегических бомбардировщиков сразу был бы замечен системами раннего предупреждения.
Пока техники возились около самолетов, короткий строй — несколько десятков человек — выстроился у ангаров в темноте. Люди без лиц, без права на разглашение, числящиеся техниками, интендантами, снабженцами — а на самом деле являющиеся высококлассными специалистами бомбардировочной авиации, которыми мог бы гордиться воздушный флот любого государства. Перед ними стоял их командир, генерал-майор от авиации Горчаков. В главном штабе ВВС он числился начальником департамента по связям с общественностью.
— Господа! — Голос генерал-майора Горчакова был сух, спокоен и тверд. — Без малого два месяца назад на Россию было совершено злодейское, вероломное нападение. Те, кто напал на нас, испугались встретиться с нами в честном бою, вместо этого они подослали к нам убийц, а когда у них ничего не вышло — открестились от них, бросив на произвол судьбы. Это люди без чести, без совести, без стыда, они бьют в спину ножом и уже сейчас, заверяя нас в своем миролюбии, снова точат свой нож. Это британцы, господа! Секретным указом Государя Императора Всероссийского нам поручено покарать злодеев, надолго отбить у них охоту соваться к нам! Вам, лучшим экипажам русских ВВС, выпадает тяжелая и почетная миссия — идти первыми. Вы должны ударить врага тогда, когда он этого совсем не ждет, уничтожить его основные центры обороны, расчистить путь для тех, кто пойдет следом за вами. Вы — наконечник копья, вы не имеете права на ошибку, ваша ошибка — это гибель ваших товарищей, тех, кто пойдет следом за вами. Кто не готов — шаг вперед!
Монолитный, единый строй остается стоять недвижно на месте.
— Иного я и не ожидал! Свое задание вы знаете. С нами Бог!
— С нами Бог, за нами Россия! — слитно, на одном дыхании гремит во тьме.
— По машинам!
Генерал морщится, он единственный знает, что эти экипажи — первые и последние, за ними никто не пойдет. Вторжения в Северную Индию, на чем настаивал Генштаб, чтобы раз и навсегда наказать Британию, зарящуюся на нашу землю, показать, что тот, кто зарится на чужое, вполне может лишиться и своего, не будет, Государь запретил. Государь не любит войны, хоть и сам служил. Россия не претендует ни на чьи земли, у нас их без этого, слава Богу, хватает — таковы были его слова. А вот раз и навсегда показать, что террористы не спрячутся нигде, что ни один человек не может чувствовать себя в безопасности, укрывшись границами и готовя новый злодейский замысел против России, — вот это они покажут. Как следует покажут!
Экипажи поднимаются по легким алюминиевым трапам в кабины своих серебристых птиц, техники убирают колодки из-под шасси, отгоняют технику. Матово-зеленым светом в кабинах вспыхивают дисплеи систем.
— Контроль функционирования самолета!
Бортинженер начинает перечислять все основные узлы и агрегаты самолета, подтверждая, что каждый в норме. Тут тоже «читают Библию», как и у вертолетчиков…
— Все системы самолета функционируют штатно, начать запуск двигателей с первого по четвертый!
Один за другим оживают двигатели, наполняя ночную степь особым, напряженным, вибрирующим гулом. На самолетах этого семейства стоят уникальные турбовинтовые двигатели, с двумя вращающимися в противоположных направлениях многолопастными винтами, прикрытыми кожухами. Эти двигатели внешне чем-то похожи на обычные реактивные двигатели, но именно похожи — турбовинтовики хоть и шумнее, но экономичнее и мощнее. Этот самолет может, как и его гражданские собратья, пролететь без дозаправки двадцать одну тысячу километров — ни один самолет с обычными реактивными двигателями не повторит подобное. Вдалеке ослепительно-ярким после кромешной тьмы светом вспыхивают прожекторы, подсвечивающие ВПП ночью, — отсюда они кажутся светящимся ограждением волшебной, ведущей прямиком на небо дороги…
— Молот — один и два, на исходную!
Пузатые грузные самолеты, натужно гудя моторами, трогаются с места, вальяжно движутся по рулежкам, останавливаются в самом начале огражденной светом прожекторов взлетно-посадочной полосы. Ночные диспетчеры гражданского терминала, заранее предупрежденные, держат коридор для взлета.
— Молот-один рулежку закончил, на исходной, прошу разрешения на взлет!
— Молот-два рулежку закончил, на исходной, прошу разрешения на взлет!
У сервисного центра — об этом мало кто знает — есть своя диспетчерская комната и есть свои диспетчеры. Они сейчас и дирижируют этим оркестром.
— Молот-один и Молот-два, взлет разрешаю! Молот-три и Молот-четыре, на исходную!
Натужный гул турбовинтовых двигателей переходит в рев по мере того, как командиры кораблей двигают рычаги управления тягой от себя. Второй пилот монотонно читает текущую скорость самолета…
— Точка невозврата!
Желтые пятна прожекторов мелькают все быстрее и быстрее, стремительно приближается конец длинной ВПП.
— Точка отрыва!
Командир принимает штурвал на себя — и многотонная птица неожиданно легко и изящно отрывается от бетонной полосы, ревя моторами, уходит в ночное небо. А по бетонке, словно догоняя ее, уже бегут другие, такие же…
Через некоторое время несколько пассажирских самолетов, летящих по обычным пассажирским маршрутам на Восток, внезапно выпустят более сотни крылатых ракет. Система ПВО среагировать уже не успеет — потому что некоторые ее ключевые звенья уже будут выведены из строя…

Оперативное время минус пятьдесят одна минута
Северная Индия, где-то в районе порта Карачи
Конец августа 1992 года

Двигатель забарахлил в самый неподходящий момент — когда до стоянки оставалось совсем немного. Сначала этот треклятый тарантас задергался, а потом двигатель и вовсе дурным голосом взвыл, притом что вылетела передача и тяжелая машина стала терять скорость.
— Да разорвет на части Шива того подонка, что продал мне этот драндулет! — эмоционально воскликнул водитель этой машины, с виду — типичный индиец — загорелый, невысокий, пожилой, с черными глазами-маслинами, одетый в свободную холщовую белую рубаху и такого же цвета брюки. Сказав еще несколько крепких выражений по-индийски, призвав страшное проклятье на голову и тех, кто сделал эту машину, и тех, кто до этого на ней ездил, и тех, кто ее ему продал, индиец свернул на обочину в неположенном месте, ударил кулаками по рулю. Потом внимательно огляделся по сторонам — никого, что самое важное — полиции близко не наблюдается. Исходная точка достигнута…
Человек повернулся, крепко сунул кулаком в бок безмятежно дрыхнущего на куче вонючего тряпья в задней части кабины своего напарника.
— Вставай, Раджив, хватит дрыхнуть! Приехали!
Человек, которому так не повезло с машиной на этой дороге, вовсе не был ни индийцем, ни водителем — хотя у него были документы на имя Сахиба Гупты, карточка водителя и он умел совершенно без акцента говорить на шести местных диалектах, в основном распространенных в Северной Индии. Он родился далеко отсюда, на склонах горы Арарат, в маленькой деревушке недалеко от Еревана. Настоящее имя этого человека было Арут Ашотович Егиазарян, и на данный момент он был полковником Главного разведывательного управления Генерального штаба. Арут Егиазарян был агентом глубокого залегания, он давно легализовался в Индии и проработал водителем уже восемь лет, возя грузы на своем тяжелом грузовике от Дели, через Пешавар, Джелалабад и дальше, по великому и древнему, столетиями используемому людьми караванному пути. Ну а заодно и по Индии самой ездил — и, как назло, машина его частенько ломалась недалеко от воинских частей, баз ВВС и ракетных баз. Пришло время выводить его, возвращать на родину — но до вывода он должен был выполнить одно очень важное задание. Для этого ему переправили еще одного человека, специалиста по вооружениям. Сахиб Гупта легализовал его, представив всем своим друзьям как своего племянника Раджива Гупту, который приехал из деревни, чтобы подработать келинаром и таким образом скопить денег, чтобы купить себе грузовик. Дело было вполне обычное, родственникам надо помогать, да и выгодно это всем. Выгодно Сахибу Гупте — лучше иметь в качестве келинара на тяжелых индийских дорогах своего племянника, родного человека, чем чужого, который того и гляди ограбит, бандитов наведет или машину угонит. Выгодно Радживу Гупте — приехав из деревни, он не попал на улицу нищенствовать и поденничать, а сразу стал своим в клане «бенгальских тигров» — так назывался клан водителей грузовиков, один из самых сильных в Индии, в который входила не одна тысяча человек. Выгодно и клану — новый молодой член клана совсем не лишним будет. Пока за ним наблюдали — но как только Сахиб скопит деньги на грузовик — это должно было произойти лет через восемь-десять — место в клане, а значит, и постоянный кусок хлеба ему обеспечены. Для Индии, где то и дело случался голод, иметь постоянный кусок хлеба — большое дело. Ну, а если молодой Раджив проявит смекалку и начнет возить «золотой сон» из Афганистана, пряча его в бензобаке, и не попадется при этом чиновникам британской колониальной администрации — то на машину можно и за год будет скопить. Тут такое дело: кто хочет — рискует, кто не хочет — не рискует.
Человек, только что безмятежно спавший, мгновенно проснулся.
— Приехали, — коротко сообщил ему Сахиб Гупта, — время.
Раджив Гупта потянулся, потом резким движением оттолкнул спинку сиденья и странным, змеиным движением подался вперед, в мгновение оказавшись на пассажирском сиденье рядом с «дядей».
— Осторожно, своя машина, не чужая, — посетовал Сахиб.
— Все равно бросать… — отозвался племянник.
Пожилой и опытный Сахиб Гупта недовольно покачал головой. Вот такая сейчас молодежь пошла — не ценит чужой труд. Впрочем, машину действительно бросать придется, как это ни печально. Столько с ней прошли по поганым индийским дорогам — перебрал ведь до винтика. Жаль, с собой никак не взять — было бы можно, взял бы и так и ездил бы на ней в Армении.
— Вы доставайте, а я готовиться буду. — Племянник выскочил из кабины, полез в кузов.
В кузове находилась установка, которую переправили в Индию с большим трудом, которая была сделана в единственном экземпляре и на установку которой в кузове дядя и племянник потратили целых три вечера. Но это стоило того.
Это была тяжелая система управляемого ракетного вооружения, сделанная на базе вертолетного противотанкового комплекса «Вихрь». В оригинале на вертолете располагалось шестнадцать сверхзвуковых управляемых ракет, которые поражали цели с расстояния до десяти километров — противотанковая система такой дальности поражения была только в ЮАР, и буры продавали ее всем желающим. Русские, как обычно, оружие для себя делали сами.
В отличие от вертолетного комплекс этот, изготовленный вручную, располагался не на подкрыльевой подвеске, а на массивной треноге, приваренной к полу прицепа. Стрелять из нее надо было строго назад, иначе прицеп мог и перевернуться. Сам комплекс состоял из лазерной системы наведения и управления огнем, треноги и самой ракетной системы с двумя стволами. Два ствола — это на всякий случай и еще — на каждой ракете кумулятивную боевую часть сменили на термобарическую, способную разрушить небольших размеров дом. Такое крупногабаритное и изготовленное в единственном экземпляре оружие понадобилось потому, что охранная зона станции раннего предупреждения о ракетном нападении, расположенная в окрестностях Карачи, составляла ровно восемь километров. Они же находились почти на предельной дальности — без малого на десяти.
Пока племянник готовил к стрельбе ракетную систему — замерил температуру, влажность воздуха, направление ветра, внес все это в систему наведения, проверил обе ракеты, дядя достал из прицепа два небольших мотоцикла — самое обычное средство передвижения в этих местах. Также он достал новую одежду и документы — паспорта моряков, неброскую германского производства одежду. В порту Карачи он знает много людей, а полиция и таможенники в упор его не увидят, даже если он кого-то убьет. У «бенгальских тигров», так же как и у любого другого сильного водительского клана, в порту и на таможне Карачи было проплачено «за всех», но лучше денег действовал страх. Каждый знал — тот, кто пойдет против «бенгальских тигров», исчезнет навсегда — даже британские чиновники их побаивались.
— Готово, — донеслось из кузова, — на сколько ставить?
Сахиб Гупта посмотрел на часы…
— На восемь минут ставь!
Через несколько секунд Раджив выпрыгнул из кузова:
— Готово!
— Переодевайся! — сухо сказал Сахиб. — И поспеши! Скоро здесь станет очень жарко.
Через две минуты два неприметных мотоцикла со своими седоками влились в редкий в это время поток машин и мотоциклов на трассе, ведущей к огромному порту. А еще через пять с небольшим минут старый грузовик Сахиба Гупты, стоящий на обочине трассы, вдруг озарился ярким пламенем — и две молнии со сверхзвуковой скоростью ринулись к массивному зданию из серого бетона с множеством антенн на крыше, прорывая все рубежи охраны. Британцы не успели среагировать — ключевой компонент системы противовоздушной и противоракетной обороны региона в мгновение ока превратился в пылающие развалины, исходящие запахом горящей пластмассы и мяса. На то, чтобы заткнуть зияющую дыру в системе, требовалось не менее двух часов — но у британцев не было и десяти минут: стая крылатых тактических ракет с подводных ракетоносцев уже легла на боевой курс…

Оперативное время минус девять часов сорок одна минута
Украина, Прилуки
Восьмая тяжелобомбардировочная эскадра
Конец августа 1992 года

Необычной формы самолет — длинные стойки шасси, утопленный в толстое крыло фюзеляж, антрацитно-черный цвет покрытия, незаметные воздухозаборники впереди и четыре щелевидных сопла реактивных двигателей сзади — медленно полз по рулежной дорожке, ориентируясь по командам едущего впереди на небольшой открытой машине аэродромного техника с рацией. Все-таки как ни крути — а такая конструкция самолета имела и недостатки, один из них — при взлете самолет приходилось вот так вот выводить на полосу; командир корабля полосу не видел, и «слепая» рулежка могла запросто закончиться аварией. Самолет полз медленно, величаво и на удивление бесшумно, специальная конструкция двигателей, максимально подавляющая шумы, давала о себе знать и здесь, на земле.
Совершив крутой, на девяносто градусов поворот, махнув угольно-черным крылом, самолет замер на исходной, прямо посередине. Полковник ВВС Данила Андреевич Хортин, ученик лично генерала Останина, тоже «снайпер-бомбардир» с тремя подвесками повторного подтверждения ювелирно, с первого раза, вывел самолет на исходную.
— Все системы в штатном режиме, к взлету готовы! — доложил штурман. В этой модели самолета экипаж состоял из двух человек — командир корабля, он же пилот и штурман, он же бомбардир, специалист по системам вооружений. Как на тактическом фронтовом бомбардировщике — времена, когда в экипаж «стратега» входили десять-двенадцать человек, давно прошли.
— Вышка, я Призрак-единица, у нас все штатно, разрешите взлет, — по внешней связи, как положено, доложился Хортин.
— Призрак-единица, взлет разрешен, после взлета занимайте курс девяносто, эшелон двенадцать-два нуля.
— Принял, Призрак-единица, курс девяносто, эшелон двенадцать-два нуля. — Полковник Хортин до предела двинул вперед сектора газа двигателей. Этот самолет был компьютеризирован до предела, автопилоту можно было доверить и взлет и посадку, но полковник Хортин предпочитал как можно больше летать «вручную», тем более что потом ему учить летать на этом самолете других.
Длина пробега по ВПП у этого самолета была очень большой — почти четыре километра. Была и еще одна опасная особенность — отрыв от земли происходил настолько плавно, что в кабине почти не чувствовался. К этому самолету нужно было долго привыкать…
Как только далекая лесная зелень поползла вниз, полковник переключил тумблеры, убирая в свои отсеки шасси самолета, отклонил штурвал — и самолет начал медленно и плавно — он вообще не терпел резкого, нервного пилотирования — набирать высоту…

Полет над Империей прошел штатно — просто доверься автопилоту и отдыхай в кресле. Самолеты шли на большой высоте, избегая пересечений с пассажирскими маршрутами, особенно межконтинентальными — у британских и американских летчиков была скверная привычка брать с собой в кабину оборудование для съемки. Избегали они и городов — с такого расстояния они казались размытыми серо-бурыми кляксами на зелено-желтой поверхности земли. Радары системы ПВО их засекали — самолеты не предпринимали никаких мер для обеспечения скрытности, на каждом борту в автоматическом режиме работал ответчик системы «свой — чужой». Один раз к ним приблизилась пара истребителей — видимо, прилетели откуда-то от Самары, — но, увидев странные самолеты, отпрянули от них и быстро скрылись из виду. Правильно — в чужие, к тому же совершенно секретные дела нос совать не следует.
Над Туркестаном, в оговоренной точке, их ждали — «Призракам» пришлось опускаться на эшелон один-три нуля для того, чтобы встретиться с заправщиками. Для гарантии, заправщиков тоже было не один, а три — в стратегической авиации все старались делать с гарантией. Техник-заправщик, сидевший в хвосте одного из самолетов и заведовавший отпуском топлива, умудрился сфотографировать увиденное — такие, похожие на огромных черных скатов, без фюзеляжа, без бортовых огней и почти без кабины самолеты он видел впервые.
Дозаправка заняла восемь с небольшим минут — приняв на борт по тридцать пять тонн чистейшего авиационного керосина, «Скаты» отцепились от шлангов заправщиков и снова начали упорно карабкаться вверх, в иссиня-черное на такой высоте небо…

Оперативное время восемнадцать минут
Пограничная зона, воздушное пространство

— Я Призрак-тройка, поворачиваю назад…
Все правильно. Экипаж подполковника Дубины идет с ними только до границы, как страховочный, на случай, если в полете выявится неисправность «единицы» или «двойки». Неисправностей нет — значит, «тройка» поворачивает назад.
— Вас понял, Призрак-тройка уходит домой, дальше идем парой.
— Бросьте там что-нибудь и за меня!
— Конец связи, Тройка. Счастливого пути.
Полковник Хортин оборвал разглагольствования — им уже владело то самое внутреннее напряжение, как будто пружина, сжатая где-то в груди и готовая в любой момент разжаться, распрямиться во всю ширь, разрывая пространство. Он взглянул на часы, затем — в последний раз — на монитор, где медленно плыла пока еще сверяемая по спутнику карта с двумя красными точками по центру, отмечающими их местонахождение.
— Я Единица! Доложить готовность к прорыву!
— Двойка, все штатно, к прорыву готовы.
— Даю обратный отсчет! Десять… девять….. ноль! Прорыв!
На цифре «четыре» самолеты пересекли едва видимую с такой высоты пограничную горную реку Пяндж, на цифре «ноль» оба штурмана синхронно нажали большие синие тумблеры на приборной панели — экран системы позиционирования на мгновение мигнул, переходя на внутреннюю систему отсчета координат, а все операторы наземных систем ПВО если и видели эти самолеты — то потеряли их. Самолеты стали сразу более тяжелыми и дубовыми в управлении — автоматика ограничила подвижность элеронов и рулей для получения минимальной отражающей поверхности. За кабиной самолета заработал генератор — и оба самолета окутала светло-серая, почти прозрачная дымка. В кабинах «Призраков» повисло молчание — в режиме прорыва ПВО эти самолеты почти не нужно было пилотировать, прорвутся — так прорвутся, ну а нет… Ходили слухи, что британцы и североамериканцы создали спутниковую систему, позволяющую визуально засекать самолеты из космоса, с околоземной орбиты, автоматически сопровождая их и передавая данные для стрельбы на пусковые установки зенитных ракет. Если так… это скоро предстоит узнать. Другой вопрос — а как в этом случае находит цель ракета, неужели спутник направляет ее до самой цели… быть не может. Скорее всего, тут расчет на истребители ПВО, на визуальное обнаружение и перехват… но в этом случае в дело пойдут «двести сорок пятые» — четыре пары. Скоростные, не имеющие аналогов машины. Тяжелые, двухместные, скорость до трех скоростей звука, усовершенствованный радар с фазированной антенной решеткой — один радар как старенький истребитель стоит. Зато случись что — этим машинам пары минут хватит, чтобы в районе боя оказаться…
Оба летчика, сидящие рядом в кабине и пилот, и штурман-бомбардир, вперили взгляд в таймер, бесстрастно отсчитывающий секунду за секундой….
— Мы над территорией противника, «Завеса» работает в штатном режиме! — тихо, шепотом, словно операторы систем ПВО могли услышать его голос, сказал штурман.

КП смешанного полка ПВО
Северная Индия

— Что это за чертовщина?
— Что?
Оператор системы ПВО объекта щелкнул пальцем по экрану.
— Да вот здесь… Стая птиц как-то большая… Странная… На самой границе.
Старший смены вгляделся в экран.
— Где?
— Да вот…
Стаи не было, она словно растворилась в зелени экрана…
— Тут же только что была…
Старший операторской смены покровительственно рассмеялся, хлопнул молодого коллегу по плечу. Давно ли было то время, когда он сам здесь сидел, зеленым совсем, только из учебки. А к концу смены, особенно с непривычки, чего только не померещится…
— Брось…. Иди кофе глотни. Через два часа сменят…
— Но я же видел! Видел…
— К концу смены чертей увидишь, не только это…

Оперативное время минус сорок минут
Где-то в Индийском океане
Конец августа 1992 года

Апогей очередного дня, непривычно жаркого для конца августа, уже давно прошел, и сейчас огромный, переливающийся оранжево-красным пылающий шар уже касался воды где-то далеко на горизонте, оставляя на спокойной водной глади причудливо переливающиеся золотом дорожки. Зыбкая, неустойчивая, мимолетная красота — в этом районе не было ни больших судов, ни маленьких рыбацких лодок, и казалось, здесь все было так, как и замыслил Господь при создании нашего маленького мира. Все дышало тишиной, спокойствием и покоем — это если не смотреть вглубь, в толщу воды, в безраздельное царство Нептуна…
Громадная, почти трехсотметровой длины сигара с обтекаемым акульим плавником рубки шла на предельно малой, поддерживая ход только для того, чтобы не начать погружаться в морскую пучину. Любой специалист ВМФ, только взглянув на нее, на ее исполинские размеры, на сдвинутую назад по корпусу обтекаемую рубку, опознал бы ТАРПКСН «Тайфун», страшное оружие стратегического сдерживания ВМФ Российской империи, несущее в своем стальном чреве двадцать баллистических ракет с разделяющимися головными частями индивидуального наведения. По расчетам, даже одной такой лодки хватило бы, чтобы нанести смертельный удар по целому континенту, у России же их было шесть. Сменяя друг друга, они неслышно крались в морской пучине, готовые в любой момент нанести удар возмездия. Эта лодка тоже с виду была похожа на «Тайфун» — но именно что похожа…
Это был самый первый из построенных подводных атомоходов класса «Тайфун», его уже списали и собирались разрезать на металлолом, но тут вмешалось командование специальных операций. Вместо того чтобы утилизировать эту лодку, что само по себе очень дорого, с нее можно просто снять стратегические ракеты, поставить пусковые комплексы морских крылатых тактических ракет, капитально отремонтировать и переоборудовать для использования в качестве передовой базы сил специального назначения ВМФ. Все то же самое, что и делают американцы, только наша лодка поболее размерами будет и повместимей. Так и сделали.
Маршрут этой лодки пролегал едва ли не через полэкватора и был государственной тайной. Больше месяца назад секретное задание капитану этой лодки передал офицер связи Главного штаба ВМФ России, прибывший на Дальний Восток на самолете. Выполнение этого задания было связано с плановым походом лодки, на Тихоокеанском флоте в известность никого не поставили, да и в самом Главном штабе ВМФ об истинной цели похода субмарины знали только несколько человек. Просто в один прекрасный день находившаяся на учебном задании лодка перестала выходить на связь и ушла на глубину. А встревожившимся штабным офицерам из штаба Тихоокеанского флота Главный штаб ВМФ довольно невежливо ответил, что то, что происходит, их никоим образом не касается. Лодка была — и лодки нет, и искать ее не надо. А всю смену, в дежурство которой пропала лодка, отправили во внезапный отпуск и вместе с семьями переправили на Байкал, в ведомственный дом отдыха. Боялись утечек информации.
Обнаружить эту лодку во время ее похода было почти невозможно — лодка постоянно шла на глубине, не выходила на связь, не выполняла никаких учебных заданий. Только один раз к ней привязался какой-то охотник, скорее всего североамериканский, — но контакт был неустойчивый и продолжался всего минут десять. А потом и вовсе прервался — видимо, капитан североамериканской лодки-охотника подумал, что где-то рядом кит. У лодки и на самом деле помимо винтов был альтернативный движитель — небольшие архимедовы винты в корпусе, издаваемый ими звук почти один в один повторял звуки, которые издает кит. Конечно, лодка на этом движителе могла перемещаться со скоростью всего треть от максимальной — но в задании самым важным была скрытность. Два раза — оба раза ночью и в безлюдных районах — лодка всплывала, чтобы привязаться к звездам, проложить новый курс и ликвидировать невязку.
В просторной рубке было тепло, тихо, мягко-зеленым свечением светились мониторы, пахло освежителем воздуха с лимоном. Капитан первого ранга Рыбаков, командир корабля, задумчиво прохаживался за спинами операторов систем, держа в руках ненабитую вересковую трубку. Трубка — один из атрибутов настоящего моряка, и капитан Рыбаков всегда держал ее в руках. На лодке курить нельзя, для капитана, конечно, можно было бы сделать исключение, но капитан подчинялся общим правилам, не желая вводить в искушение других членов экипажа. Просто трубка в руках помогала ему сосредоточиться…
Каперанг Рыбаков задумчиво посмотрел на трубку, будто ища в ее прокуренном чреве ответ на какой-то очень важный вопрос. И конечно же, не нашел его. Вздохнув, каперанг сунул трубку в карман кителя, прошел на свой пост, взял в руки микрофон.
— Объявляю контроль функционирования, осмотреться по отсекам, доложить готовность!
Привычно зазвучали доклады о готовности. Первый, второй отсеки — и так далее. Хотя в предстоящем деле по-настоящему важна готовность только двух отсеков — ракетного и его отсека, командного, — лодка должна быть всегда полностью готова к выполнению боевой задачи.
Пора… 
— Подвсплытие на перископную глубину!
Лодка почти неощутимо начинает подниматься вверх. В рубке по-прежнему царит тишина, ни скрипа переборок, ни шума балластных цистерн — ничего из того, что так любят показывать в развлекательном синематографе. Ничего.
— Лодка на перископной глубине, дифферент ноль!
— Поднять перископ, доложить обстановку! — командует капитан.
Современный перископ на подводной лодке — это не просто герметичная труба с зеркальцами. Это сложнейшая и очень точная система, сканирующая пространство на поверхности на много миль в нескольких диапазонах — визуальном, инфракрасном, с помощью термодатчиков. Также на перископе есть система, позволяющая принимать и получать данные со спутников, а также привязываться к местности по карте звездного неба. Вот что такое современный перископ.
— Горизонт в пределах прямой видимости чист!
— Подтверждаю, горизонт чист, ближайшая цель находится на расстоянии семь точка четыре морских мили, пеленг сто девяносто, — откликается другой оператор, заведующий радарной системой обнаружения.
— Невязка двадцать точка две морские мили, юго-запад, новые координаты получены.
— Связь с «Нептуном»!
Шифрованный сигнал, продолжительностью несколько сотых долей секунды со скоростью света летит на спутник — и меньше чем через минуту он в Санкт-Петербурге, на расшифровке. Расшифровать коды связи ВМФ невозможно, они основаны на нелинейном криптоалгоритме, для расшифровки используются записи шумов моря. Если даже расшифровать одно сообщение, на что могут потребоваться годы — в расшифровке другого это никак не поможет, алгоритм шифрования каждый раз другой. Через минуту приходит ответ — впрочем, даже если и удалось бы его расшифровать, истинный смысл этого ответа понятен только каперангу Рыбакову и нескольким офицерам в Главном штабе ВМФ. Любой другой человек сильно удивился бы, узнав, о чем общаются офицеры флота по засекреченной связи — рынок, яблоки…
Капераг снова хмурится, смотрит на часы, потом на висящее за спиной «расписание электричек». Летают паразиты, вынюхивают… чтоб им повылазило! До ближайшего спутника чуть больше тридцати пяти минут, вполне можно успеть.
Но каперанг Рыбаков хмур только с виду, душа его поет и пляшет. Наконец-то реальное, без всяких скидок боевое задание. Да какое! Не то что на стратегической подлодке — сначала обманываешь североамериканцев и британцев, чтобы незамеченным выйти на позицию, потом, если получилось, — ложишься на дно и так лежишь — месяц, два лежишь. Не то что разговаривать — даже пернуть громко — и то нельзя, требования по скрытности нарушишь…
— Всплытие! Продуть систерны! — наконец командует каперанг.
Играющая солнечными бликами океанская гладь внезапно вспучивается, сначала на поверхности показывается многометровый обтекатель рубки, затем выныривает и само громадное тело субмарины. Из шпигатов по обоим бортам водопадами льется вода…
— Внимание, получен приказ на боевой пуск! — Капитан протягивает старшему орудийной смены поблескивающий кружок компакт-диска с данными о целях, который он получил без малого два месяца назад в далеком Владивостоке. — Рассчитать старт ракет с первой по трехсотую! Быстрее, у нас не больше тридцати минут!
Старший орудийной смены — так по старинке называется главный специалист по ракетному вооружению лодки, ничем не выдавая своего изумления, принимает кружок диска, вставляет его в прорезь своего компьютера. Запуск всех ракет, на флоте такое задание вообще впервые… Пальцы бегают по клавишам подобно пальцам пианиста на клавиатуре рояля. На мониторе появляется карта района, по которому предстоит нанести ракетный удар, с подсвеченными красным целями. Сбоку бегут столбики цифр…
— Есть расчет траектории, пошла загрузка полетного задания!
— Подготовка пусковых шахт! — командует каперанг. — Быстрее, у нас двадцать три-двадцать до очередной электрички!
Гидравлические цилиндры одну за другой поднимают крышки пусковых шахт, где чутко дремлют готовые к старту крылатые тактические ракеты. На мониторе старшего орудийной смены схематически изображены ракетные отсеки, один за другим они загораются зеленым, подтверждая, что ракеты получили полетное задание и готовы к старту.
— Ключ на старт. — Каперанг говорит это сам себе, снимает с шеи всегда висящий там на стальной цепочке небольшой неприметный ключ, вставляет его в прорезь на пульте.
— Загрузка полетного задания завершена, отказов систем нет!
— Обратный отсчет!
Табло начинает мигать ярко-красным, на нем стремительно меняются цифры, приближаясь к нулю…
— Старт!
Исполинский корпус лодки чуть вздрагивает, палуба окутывается дымом и пламенем. Стартовые двигатели одну за другой выталкивают ракеты из отсеков, на высоте примерно метров двадцать стартовый двигатель отстреливается и начинает работать основной, турбореактивный двигатель, который и понесет ракету к цели. Одна за другой крылатые ракеты берут курс на север.
— Несработка пятьдесят восьмой! Длинное тело ракеты падает в воду в нескольких метрах от лодки, быстро тонет. На глубине сработает самоликвидатор — если взорвать самоликвидатор в воздухе, это повредит лодку и собьет еще несколько ракет…
— Несработка сто девяносто восьмой! Всякое, конечно, бывает, ракета — это тоже механизм; если запускаешь одновременно триста ракет, среди них хоть одна бракованная да попадется. Но все равно — по возвращении на базу всех ждет «разбор полетов», особенно по технической части.
— Господин капитан, пожар! Очаг пожара на обшивке!
Твою мать… все-таки обшивка не выдержала. Хоть и огнеустойчивая. Оставили старую — и сделали ошибку. Двести сорок ракет, у каждой работает стартовый двигатель — немудрено, что загорелось, это тебе не двадцать пусков, пусть и стратегических ракет. Полным же пуском никогда не испытывали.
— Четвертый отсек, доклад!
— Пожара в отсеке нет…
Уже радует. Но надо торопиться — а то и в самом деле пожар внутрь перекинется.
— Запуск ракет завершен! Двести тридцать восемь ракет вышли нормально, две — отказ!
— Экстренное погружение, курс сто шестьдесят один, глубина пятьдесят метров! Осмотреться в отсеках!
Одна за другой закрываются крышки ракетных шахт, в балластные цистерны потоком хлещет вода. Вода гасит и пожар на обшивке — вода скрывает все. Лодка начинает погружаться — сейчас она почти беззащитна, до авианосной группировки ей надо пройти шестьдесят с небольшим миль, и сделать это надо как можно быстрее. Очередной спутник пройдет над районом через две с небольшим минуты — но он ничего не увидит. Только безбрежную гладь океана и солнечные блики, играющие на воде…

Залп этот был мощным — но далеко не единственным. В шестидесяти милях от первого, в то же самое время отстрелялся еще один «Тайфун», приписанный к Балтийскому флоту и проникший в Индийский океан еще более сложным путем — выйдя в Атлантику, пройдя ее всю и обогнув мыс Доброй Надежды на юге Африки. В отличие от первого, на этом «Тайфуне» пуск всех ракет прошел штатно — на Индию пошли в общей сложности четыреста семьдесят восемь крылатых ракет.

Оперативное время минус две минуты двадцать секунд
Воздушное пространство
Северная Индия

— Время!
Штурман переключил тот самый, синий тумблер — и дымка, окутывающая самолет, исчезла. Для того чтобы получить сигнал со спутника и привязаться к местности, системе ориентирования огромных самолетов понадобилось чуть больше трех секунд…
— Мы над целью! Невязка пять точка три километра, сброс допустим!
— Сброс!
Командир поймал момент «вспухания» — освобождения самолета от тяжелого бомбового груза, парировал его рулями высоты.
— Господин полковник, снизу активная радиолокация! У нас несколько секунд, не больше.
— Завеса! Идем домой!
Штурман щелкнул «волшебным», синим тумблером. Казалось, ничего от этого не изменилось — но самолет снова окутала едва видимая белесая дымка, а оператор системы ПВО атакованного объекта принялся лихорадочно долбить по клавишам, пытаясь за счет изменения режимов работы локаторов нащупать растворившиеся в воздухе цели. Еще через секунду он обнаружил, что помимо тех странных, исчезнувших в воздухе целей есть еще две. Эти две цели не собирались скрываться и приближались к объекту с пугающей, намного превышающей звуковую, скоростью…

В брюхе самолетов почти одновременно разъехались в стороны широкие створки бомболюков, сработали держатели — и специальные механизмы тугой струей сжатого воздуха вытолкнули в сильно разреженный на высоте пятнадцати километров воздух две огромные бомбы. Каждая такая бомба делалась едва ли не вручную, и ее задачей было разрушение особо важных и сильно заглубленных объектов — путем доставки на глубину до сорока метров особо прочной капсулы со сверхмощным обычным или тактическим ядерным зарядом.
На второй секунде полета бомбы выбросили по небольшому парашютику, главной задачей которых было не затормозить, а стабилизировать падение, не допустить произвольного кувыркания бомбы в воздухе. На пятой секунде система ГЛОНАСС, установленная на каждой из бомб, связалась со спутниками, висящими над районом, определила свое местонахождение и рассчитала поправку, которую необходимо было внести для успешного достижения цели. На седьмой секунде — скорость бомбы уже превысила двести метров в секунду — из массивного тела бомбы выдвинулись восемь управляющих плоскостей, что сделало ее похожей на управляемую ракету. Лопасти шевельнулись, отрабатывая вычисленную системой наведения авиабомбы поправку. На двадцатой секунде свободного падения — скорость двух авиабомб приближалась уже к сверхзвуковой — система решила, что поправка отработана, на двадцать первой бомбы отстрелили беспомощно закувыркавшиеся в воздухе блоки стабилизации вместе с парашютами. На двадцать второй секунде полета бомбы испустили многометровые языки пламени — включились разгонные реактивные двигатели. Двигатели эти проработали всего пять и девять секунд, а потом вышли из строя из-за закритических перегрузок и взрыва боеголовок зенитных ракет — но дело свое они сделали — на тридцатой секунде скорость бомб уже зашкаливала за тысячу метров в секунду. Каменистая земля с разбросанными по ней белыми бетонными квадратиками строений стремительно приближалась…

КП смешанного полка ПВО
Северная Индия

— Тревога! Две цели! Высотные, малозаметные. Направление… Дьявол, четыре цели! Они что-то сбросили! Что-то сбросили!!!
Оператор системы ПВО объекта, видя стремительно приближающиеся цели, отдал приказ на их уничтожение. Этот приказ не был бы выполнен, ни одна система ПВО, кроме разве что «систем поля боя», призванных прикрывать войска на марше, не смогла бы отреагировать на появление целей с такой скоростью. Но системы уже были готовы к перехвату высоколетящих целей, так странно растворившихся в воздухе, и на перенастройку их на новые цели потребовалось всего три секунды. Батарея THAAD поразить стремительно приближающиеся к земле цели катастрофически не успевала — и поэтому оператор отдал приказ открыть огонь менее мощным комплексам «Рапира», прикрывавшим объект.
Первая ракета «Рапира» смогла стартовать через две секунды, с интервалом две секунды стартовали еще три ракеты. По две ракеты на объект, чтобы с гарантией. Сразу же после старта боеголовки ракет захватили цели, сделать это было очень просто — цели были просто огромные по размеру, а инфракрасное излучение от них не уступало излучению от лесного пожара. Сманеврировав, ракеты-перехватчики ринулись к целям, постоянно корректируя траекторию — скорость целей давно была сверхзвуковой и постоянно увеличивалась. Но даже цель, идущая на двух скоростях звука, для этих зенитных ракет помехой не была. В рассчитанной бортовым компьютером точке перехвата все четыре ракеты лопнули огненными шарами и сотнями осколков. Для любого самолета такой стальной душ оказался бы смертельным — но многотонную болванку бомбы он лишь поцарапал, сила взрыва отклонила обе бомбы от заданного курса всего на десятую долю градуса. Слишком велика была скорость бомб и слишком велика накопленная ими к тому моменту энергия. На тридцать третьей и тридцать четвертой секунде полета обе бомбы врезались в землю как раз в том месте, где под толстым слоем земли и камней находился заглубленный командный пункт.

Удар двух многотонных болванок из тяжелого вольфрамового сплава об землю был просто чудовищным — земля содрогнулась в радиусе километра, удар в полной мере ощутили и операторы систем ПВО, и солдаты из воинской части, охранявшей объект особой важности, многие просто не смогли удержаться на ногах. Каменистая почва мгновенно сорвала с бомб оставшиеся части обшивки и управляющие поверхности, раскалила докрасна многотонный корпус — скорость его при столкновении с землей была примерно равна тысяче сто метров в секунду — но остановить неизбежное не смогла. Через две секунды с небольшим бомбы заглубились уже на тридцать метров, еще через секунду их заостренные носы встретились с двухметровым слоем армированного преднапряженного бетона. Этот бетонный купол представлял собой последнюю линию обороны бункера, из которого осуществлялось управление всеми расположенными в Британской Индии силами ядерного сдерживания — ракетными полками и тяжелобомбардировочными эскадрами, нацелившими ядерные жала на Россию. Одна из бомб не смогла пробить всего тридцать сантиметров бетона, вторая же пробила слой бетона насквозь. Все-таки уровень защиты бункера оказался немного выше, чем предполагали аналитики российского Генерального штаба, да и разрушение одного из двигателей на шестой, а не на восьмой-девятой секунде после включения сделало свое дело. Впрочем, это было уже неважно — свою задачу по доставке к объекту двух сверхпрочных капсул из вольфрамово-молибденового сплава, в каждой из которых ждали своего часа две тонны мощной взрывчатки, боеголовки выполнили. Обе бомбы почти синхронно лопнули адскими огненными шарами, многотонный корпус боеголовки не дал энергии взрыва пойти вверх, направив ее вниз, в бункеры. Содрогнулась земля, пошли трещинами стены, искалеченная земля плюнула в небо месивом пламени и камней. Солдатам-гуркхам из наружной охраны объекта показалось, что прямо под ногами разверзся вулкан…

Оперативное время одна минут пятьдесят секунд
Побережье Индии
Конец августа 1992 года

Примерно через две минуты после запуска стая ракет пересекла береговую черту Индии. Никакого противодействия им не оказывалось — полки противовоздушной обороны в мирное время снабжались информацией от нескольких мощных радаров, расположенных по всей территории Индии. Но! — и в этом была критическая уязвимость системы — существовало всего два центра, обрабатывающих и передающих на установки ПВО данные. Один из них — находящийся в районе Карачи — сейчас превратился в пылающие руины, которые пожарным только к этому времени удалось потушить. Второй, находившийся в районе Райпура, не справлялся с обработкой данных и в приоритет ставил данные именно с восточного, а не с западного побережья Индии. Выходом было бы передать полкам и отдельным дивизионам ПВО сражаться самостоятельно — но такой приказ не был отдан. Несмотря на то что солдаты из подразделения, охранявшего центр в Карачи, говорили о какой-то «молнии», несмотря на то, что в нескольких километрах от центра полиция нашла пылающий грузовик — сопоставить данные и принять решение никто не удосужился…
После прохождения побережья стая разделилась. Большая ее часть — около трехсот ракет, резко повернули на север, прорываясь к расположенным там «лагерям беженцев», на самом деле представлявшим собой центры подготовки террористов. Все ракеты, повинуясь командам искусственного интеллекта, разделились на группы — некоторые ракеты несли станции радиоэлектронной борьбы — РЭБ, некоторые кассетную начинку, некоторые — обычную. Еще примерно двести ракет развернулись веером, прорываясь к наиболее крупным военным базам и объектам на британской колониальной территории. Над земной поверхностью ракеты еще больше снизились и увеличили скорость…

Оперативное время четыре минуты сорок секунд
Северная Индия
Конец августа 1992 года

Генерал-губернатором Индии уже четыре года был сэр Уолдо Чатам. Консерватор, близкий друг Ее Величества (в молодости ходили слухи, что принцу-консорту Филиппу стоило бы обеспокоиться этой теплой дружбой), политик и бизнесмен, одно время даже возглавлявший консервативную фракцию в палате общин, он был одним из тех людей — жестких, непреклонных, правильных, — на которых держалась Британская империя. Именно такие люди насмерть стояли в дозоре у Шангани, именно такие люди несли свет знаний «диким, угрюмым племенам», именно такие люди утверждали гордое «Правь, Британия!» кнутом, винтовкой и артиллерийским залпом. Их было немного — но Британская колониальная империя стояла на них.
Предшественник сэра Уолдо должность свою оставил весьма поспешно. И неудивительно. Мягкий был человек, заигрывал с местными, распустил их, слыл либералом и реформатором — но в то же время никогда не упускал возможность реформировать свой банковский счет в нечто более благопристойное. Собственно, этим он и занимался большую часть своего губернаторствования. Нет, поймите правильно — ангелов среди чиновников британского министерства колоний сыскать было сложно, брали все — и просто потихоньку тырили из казны, и подряды за откаты выдавали, и от местных взятки принимали. Но одно дело — держать себя в рамках и помимо набивания собственного кармана заниматься делом, держать подчиненную тебе территорию в строгости и порядке. И совсем другое — когда о твоих гешефтах только и судачат по всем великосветским частным салонам и клубам, а порядка на вверенной тебе территории днем с огнем не сыщешь. Тут сам Бог велел оргвыводы делать.
Их и сделали. Прибыв на вверенную ему территорию вместе с отрядом солдат в тысячу человек из метрополии — солдат хватало и тут, но можно ли было им верить, это был вопрос, — сэр Уолдо с самого начала показал, что с ним шутить не стоит. Когда произошел террористический акт, в результате которого погибли несколько жителей метрополии — как всегда, на треклятом Севере, — сэр Уолдо приказал, поскольку террористы скрылись, повесить их родственников, а по селам, где они родились, открыть артиллерийский огонь. Когда же к нему пришла, якобы с каким-то ходатайством, делегация местных и попробовала вручить ему в качестве взятки золотые украшения, он швырнул их руководителю делегации в лицо и приказал спустить всех с лестницы.
Нет, конечно, брал и сэр Уолдо. Но — никогда у местных, и в этом он отличался от многих. Одно дело — когда ты берешь у Кендрика или Ллойда или у «Бритиш Рейлвейс» откат за подряд, и совсем другое — когда берешь у местных. В первом случае это приятное дополнение к жалованью, во втором… сэр Уолдо считал, что во втором случае это не что иное, как предательство. Поэтому и шла о сэре Уолдо молва как о человеке честном и безусловно патриотичном.
Нападение на Россию сэр Уолдо воспринял одобрительно, поражение — с гневом и яростью, как и многие другие представители родовитого британского дворянства. Информация о том, что на самом деле произошло, была отрывочной, правда, во многих случаях заменялась досужими домыслами хроникеров из желтых газет, солидные издания избегали «больной темы», но правдивее всего был вид усиленной авианосной эскадры русского флота, нагло курсирующей в тридцати пяти милях от устья Темзы. Кое-кто говорил, что Российская империя и Священная Римская империя германской нации предъявили совместный ультиматум, больше похожий на объявление войны, а заокеанские кузены предпочли, как только почуяли запах жареного, плюнуть на все и отсидеться в стороне. Если так — то да покарает Господь этих трусов, интриганов и предателей.
Сейчас сэр Уолдо отдыхал, парясь в шикарной, выточенной из цельного куска мрамора ванной, находящейся в роскошном дворце одного из индийских магараджей, с которым у сэра Уолдо были общие интересы. В этот дворец он ездил всякий раз, как только выдавалась свободная минутка.
— Сэр… — негромкий деликатный стук в дверь вернул сэра Уолдо из фиалковой неги ванной в постылую реальность. — Разрешите…
Сэр Уолдо узнал голос своего адъютанта, молодого Энтони…
— Зайди, не заперто.
Когда Энтони — высокий, с кудрявыми светлыми волосами, одетый в красную куртку и облегающие кавалерийского образца бриджи — появился в наполненной паром ванной комнате, сэру Уолдо стоило большого труда оторваться от созерцания обтянутого белой тканью бугра в паху своего адъютанта…
И все-таки принцу-консорту Филиппу, что бы там ни говорили досужие языки, совершенно не стоило беспокоиться насчет старой дружбы Ее Величества с сэром Уолдо Чатамом. Сэр Уолдо имел весьма распространенный в среде британского дворянства порок — обществу дам он предпочитал общество молодых людей. Проблема эта начиналась еще с закрытых школ и пансионатов, где совершенно лишенные женского общества юноши развлекались друг с другом, не прекращалась она и в высшей школе. Кое-кто потом избавлялся-таки от пагубной привычки, с кем-то она оставалась всю жизнь. Усугублялось это еще и тем, что в высшем обществе браки заключали не по любви, а по расчету и только с равными себе — дай Бог, если один брак из десяти совершался по любви. Женился и сэр Уолдо, даже произвел на свет двух сыновей — но у него и у леди Анны давно была раздельная жизнь — у каждого своя. И обе стороны это совершенно устраивало… 
— Сэр, только что сообщили — потеряна связь с объектом «Дворец». Вас срочно вызывают… — Адъютант пытался доложить как положено.
— Брось… — капризным тоном сказал сэр Уолдо. — Эти военные… нет от них покоя ни на минуту. Ты уверен, что это срочно?
— Нет, но…
Сэр Уолдо подумал — только что до него дошло, что происходит и в самом деле что-то неладное. Перед тем как залезть в ванную, он уже получил сообщение о том, что на одном из военных объектов под Карачи неожиданно вспыхнул пожар. А теперь еще и это…что может случиться с «Дворцом», он же укреплен, как ни один другой военный объект?
Сэр Уолдо заворочался в ванной, стараясь выбраться.
— Вам помочь, сэр?
— Не надо, Энтони… Жди меня наверху, я разберусь со всем с этим и приду…

Сэр Уолдо, его адъютант и любовник Энтони и еще несколько десятков человек погибли ровно через две минуты — когда две крылатые ракеты, каждая из которых несла по полтонны взрывчатки, синхронно врезались в особняк. Смерть застала сэра Энтони на пороге ванной комнаты, когда он привел-таки себя в порядок и вышел из ванной, запахивая на себе роскошный китайский шелковый халат и твердо намереваясь дать взбучку военным, мешающим ему отдохнуть. Смерть была милосердной — все погибли мгновенно, никто не успел даже испугаться.

Оперативное время пять минут пятьдесят секунд
Район Пешавара
Северная Индия

Старший капрал САС Ричард Тиммонс вышел из палатки, нашарил в кармане спички, достал сигару. Нормальной гильотинки для сигар у него не было, поэтому кончик он отрезал ножом — американским Ка-Бар, разработанным для морских пехотинцев. Раскурил, спрятал нож. Закашлялся — дым пошел не в то горло. Предчувствия дурацкие… Все сегодня шло наперекосяк, все из рук валилось, кусок в горло не шел.
Вчера в лагерь пригнали пополнение. Любо плюнуть — откуда только набрали. Часть, конечно, купили на базаре как рабов, часть пришли сами — решили встать на путь джихада, наслушавшись того бреда, что несут ваххабитские проповедники. Половину, прежде чем учить, надо хоть немного откормить. Многие неграмотны — как им объяснять устройство автомата, если они кроме примитивной мотыги в своей жизни ничего и не видели…
Интересно, сколько времени стратеги из Лондона дадут для того, чтобы подготовить все это воинство и снова отправить в поход на Россию? 
Старший капрал снова затянулся сигарой — единственное доступное удовольствие в этой Богом забытой дыре сигары и виски — и снова закашлялся. Выплюнул сигару, посмотрел на звездное небо. В метрополии такого нет, здесь звезды просто огромные — кажется, что рукой достать можно. Взглянул на часы — скоро рассвет…
Сплюнув, старший капрал отправился обратно к себе в палатку. Без глотка односолодового точно не заснуть. А надо еще поспать, так рано встать — потом весь день как вареный будешь…
Еще через минуту с небольшим что-то промелькнуло на усыпанном звездами небе — а потом сплошная стена разрывов накрыла лагерь…

Конец сентября 1992 года
Где-то в Крыму

Сезон уже почти закончился, и купальщики возвращались домой от теплых берегов, а курортная жизнь замирала. На променаде набережной, где в разгар сезона яблоку негде упасть, было относительно свободно, можно было даже найти место у чугунных, витых решеток и посмотреть на море. Смотрел я недолго, напомнило другой город, где была такая же набережная.
Время идет, и рано или поздно мы залечим свои раны на теле. Но мы никогда не сможем залечить свои раны в душе. Мы никогда уже не будем прежними… 
Таксомотор мне удалось найти легко, и взяли с меня совсем немного. Таксист — смешной усатый грузин, кои в этих местах держали все перевозки, что-то рассказывал всю дорогу, эмоционально размахивал руками, ухитряясь не слететь с дороги, но мне до этого дела не было. Палку я свою бросил, голова уже почти не кружилась. На наставления выписывавших меня докторов я тоже плюнул. И вообще — вляпался в дерьмо я под самый конец, да так обидно, что и рассказывать не хочу. Может, и расскажу когда-нибудь. Позже. Хорошо, что контузией да незначительными ранениями обошлось…
Закрытый дом отдыха Министерства обороны только числился по оборонному ведомству, на деле он принадлежал разведке и использовался в самых разных целях, в том числе и в прямой — для отдыха офицеров Главного разведупра Генерального штаба. О том, что Юлия здесь, я узнал совсем недавно. Никаких препятствий к тому, чтобы посетить ее, не было, просто опасались каких-то действий со стороны британской разведки. Все равно, информация о ней была, и если они узнают, что она выжила, одна из немногих, кто был замешан в недавние события самым прямым образом, то попытаются выйти на нее, чтобы понять, что на самом деле произошло. Возможно, и ликвидировать — теперь она была опасна, потому что знала часть правды — пусть малую часть, но все же правды…
Таксисту я дал десятку, махнул рукой, когда он начал искать сдачу. Придерживая локтем папку, направился к КП.
— Господин капитан-лейтенант! — Заметив орден Святого Георгия третьей степени, начальник караула вытянулся во фрунт, забыв даже должностные обязанности. — Вам… назначено…
— Мое имя должно быть в списке. Капитан-лейтенант Воронцов.
Награждали меня по закрытому списку флота, удивительно, но без приписки «без права ношения до отставки». Потом я узнал, что так распорядился Государь. 
Точно так же, по закрытому списку, присвоили внеочередное звание, и то и другое — без указания сути заслуг, хоть в этом секретность соблюли. Много таких, как я, в последнее время стало по Руси великой — с наградами, которые в мирное время не получишь никак, и с жестким, недобрым блеском в глазах. Тех, кто падает на асфальт, когда на улице вдруг прострелит автомобильный глушитель, тех, кто не спит по ночам. Много… 
— Так точно, господин капитан-лейтенант. Машину вызвать?
— Что, простите? — Я вернулся в этот мир из раздумий.
— Машину. До основного здания почти два километра идти, да в гору.
— Ничего страшного. Пройдусь. Заодно поврачуюсь, говорят, у вас тут воздух лечит.
— Так точно, господин капитан-лейтенант, зимой — ни одной простуды ни у кого!
— Это хорошо…

Идти надо было мало того, что без малого два километра, так еще и почти все время в гору — по причудливо петляющей между соснами, кедрами и кипарисами выложенной брусчаткой дороге. По дорожкам, вьющимся между деревьями, ходили люди, по брусчатке вверх и вниз сновали электрокары — обычные машины сюда не пускали. Попадавшиеся навстречу пациенты недоуменно смотрели на меня — появляться в форме здесь было моветоном…

Палата. Светлая, просторная, похожая на гостиничный номер. Видимых мер охраны нет. Открытое окно…
— Как ты? — Голос ее был все тем же, манящим, хотя и усталым.
— Нормально. Почти — нормально.
— Я думала… — Она отвернулась, посмотрела куда-то вдаль, в огромное, панорамное, выходящее во дворик окно. — Кто же придет за мной. Оказалось, ты…
Я раскрыл папку, бросил на кровать рядом с ней лист гербовой бумаги…
— Читай.
— Что это… — Она не взяла лист в руки.
— Помилование. Высочайшим именем ты помилована. Больше за тобой ничего нет, шантажировать тебя больше никто не сможет.
— Я же не просила…. — Что-то не нравилось мне в ее тоне. Какой-то надлом, в сочетании… с вызовом.
— Его Величество не нуждается в прошениях, хотя принимает и их. «Подданный, виновный перед законом и людьми, но чьими заслугами удалось злодейское умышление против государственной власти и Высочайшего имени раскрыть, а злодеев изловить, имеет быть помилован Высочайшим именем по вхождению министра дел внутренних либо товарищей его». Государь сам решает — кого помиловать — а кого нет.
Помилование в числе прочего мне устроил Цакая — уже после отставки. Странно — но по ощущениям, потеряв должность, во власти Цакая никак не потерял. Непосредственно с прошением входил Котовский. 
— Интересно… — протянула она. — Иван тоже просил о помиловании, но ему отказали. Причем — сразу…
Человек умышляет на убийство, а потом входит с прошением о помиловании к тому, кого он умышлял убить. Нормально — нет? 
— Твой Иван — государственный преступник. — Я начал заводиться, с нервами у меня в последнее время было неважно. — Преступник, террорист и убийца. Он умышлял убить Государя, умышлял против власти. Если бы я узнал об этом до суда, то просто убил бы его, убил как бешеную собаку.
— И все-таки — прощение же я получила не просто так? Как же я продала душу?
Наверное, говорить об этом не стоило. Но я сказал. 
— Мои друзья задним числом внесли тебя в список осведомителей департамента по борьбе с терроризмом. Благодаря полученным от тебя данным нам удалось частично переиграть британскую разведку и ликвидировать опаснейшего государственного преступника — террориста по кличке Пророк. Как бы то ни было дальше — Пророка больше нет и совершить еще что-нибудь он уже не сможет. Потому что лежит в земле.
— Его убил ты?
— Да, — не стал лгать я.
— А чем ты тогда лучше?! Чем вы все лучше. — Она повернулась ко мне, и я отшатнулся, увидев пылающий в ее глазах огонь. — Чем вы все лучше того же Ивана?! Тем, что ты убиваешь именем вашего Государя, а он хотел убить, чтобы что-то изменить в этой стране?! Этим?! Если хочешь знать — я больше виновата, чем Иван, это я его подговорила убить Государя! (Это было неправдой, но она не знала, что еще сказать…) Я, понимаешь, я!!! Потому что надо что-то изменить, мы не можем больше…
Серая пелена на миг застила глаза, а когда я пришел в себя — то увидел, что наделал. И ее, лежащую на кровати и с ужасом смотрящую на меня. И себя, с занесенной для еще одного удара рукой. Рука — сжатая в кулак для смертельного удара в горло. Что же мы делаем, люди… 
— Ты хотела что-то изменить? Ты изменила. Целый город погиб из-за таких, как ты, кто хотел что-то изменить. Это не только мой Государь — он еще и твой. И он помиловал тебя, хотела ты этого или нет. Но на твоем месте я бы уехал из страны. Не стоит искушать судьбу. Второй раз тебя никто не помилует….

Волны бесновались внизу, в нескольких десятках метров подо мной, атакуя громадный каменный монолит с той же силой и яростью, как они делали это несколько тысяч лет подряд. И рано или поздно они добьются-таки своего — монолит не выдержит…

На наших лицах 
Без ответа
Лишь только отблески рассвета
Того,
Где ты
Меня не ждешь…

Дурацкая мелодия крутилась в голове, не давая думать. Море манило…
— Господин Воронцов…
Услышав знакомый голос, я повернулся. Так и есть… Бывший первый товарищ министра внутренних дел собственной персоной. Даже я не услышал, как он подошел сзади. У въезда на смотровую площадку дома отдыха стоял черный «Хорьх» с правительственными номерами…
— Поправляете здоровье, господин Цакая?
— Увы… — Старый грузин вздохнул, сделал какое-то неопределенное движение рукой. — И рад бы в рай, как говорится…
— У вас же сейчас есть свободное время. Вы в отставке. Или нет? — Я кивнул на правительственную машину. Цакая рассмеялся недобрым, каркающим смехом.
— Вы поспешно делаете выводы, мой друг… И вы слишком мало пока знаете про разведку… Такие, как я, в отставку не уходят, для нас отставка — смерть. Иногда безвременная. Впрочем, не буду ходить вокруг да около — отомстить хотите?
— За кого?
— Хотя бы за себя… За то, что с вами сделали…
— За себя? Чтобы отомстить за себя, милейший господин Цакая, я должен застрелиться — ни больше ни меньше…
Бывший первый товарищ министра подошел ближе.
— Тогда отомстите за тех, кто не сможет отомстить за себя сам, князь! Отомстите за тех, кого зарезали как скотов! Отомстите за тех, кто там лег! Отомстите за Родину — она не сможет сама отмстить за себя…
— Разве того, что мы сделали с Индией, недостаточно?
Цакая рассмеялся — все тем же недобрым смехом, но глаза его не смеялись. Увидев тот огонь, что горел в них, я ужаснулся…
— Достаточно… Я вас умоляю, князь. Они не искупили и десятой доли того, что сделали. Более того — при первой возможности они повторят это снова — почитайте британские газеты. Но теперь я не дам им это сделать. К чертям всю нашу миролюбивую политику, я подожгу их дом, прежде чем они подожгут мой. С вами — или без вас, князь…
— Без меня, — твердо сказал я.
— Глупости… Впрочем — воля ваша… — Цакая повернулся, будто собираясь уходить, но остановился. — Да, кстати… Разбирая стол господина Бергена, я наткнулся на пачку писем. Дамских писем, князь, адресованных вам. Дабы не компрометировать даму и вас, я забрал их и не дал изъять как вещественные доказательства. Все конверты подписаны просто — «К». И кажется, они до сих пор, пахнут духами. Если интересует… они в машине.
Отомсти за тех, кто не сможет отомстить за себя сам. Сволочь старая…
Я отвернулся, посмотрел на море. Может, оно мне скажет, как поступить? Но море не обращало на меня внимания, оно все с тем же упорством вгрызалось в монолит скалы, на которой я стоял, как делало это тысячи лет…
Народ жив до тех пор, пока найдется хоть один человек, готовый отдать жизнь за жизнь своего народа… 

Повернувшись, я направился к машине…
Смотревшая через окно на площадку Юлия тяжело вздохнула. Продолжалось все то же — черная правительственная машина, какой-то невзрачный, неприметный человек рядом. Что-то жгло ее изнутри, помилование облегчения не приносило — она чувствовала, что поступила неправильно, но ничего сделать уже не могла.
Ничего не исправить… Поздно… 
Да и исправлять нет смысла. Он такой — какой есть. Он не изменится, не раскается, самое чудовищное — что он чувствует себя правым. И она — не изменится тоже. Поэтому и вместе им не быть.

Она же,
Это главное,
Похожа на тебя.
В долгом пути
Я заплету
В волосы ленты…
И не способна на покой
Я знак подам тебе рукой…
Прощаясь с тобой
Как будто с легендой…

— Можно… — откликнулась она на осторожный стук в дверь.
Открыв дверь, в комнату проскользнула одна из медсестер. Невысокая, пухленькая, она компенсировала собственные неудачи на любовном фронте активным участием во всем, что происходило здесь, в этом санатории. Все сплетни и слухи, ходившие здесь — ну или почти все, — имели один источник. Юлия с ней подружилась — она нуждалась в тепле, в простом человеческом участии. Даже ей кое-что рассказала — не все, конечно…
— Это он, да… — с ходу начала Ниночка, закатив глаза… — красавчик… А форма — умереть можно… За ним машина приехала, вы видели… Правительственная!
— Ты ошибаешься… — Юлии с трудом удавалось держаться, чтобы не заплакать. — Ты ошибаешься, это не он…
— Ну, что же вы так… — Ниночка подошла ближе, обняла подругу за плечи. — Так же нельзя. В конце концов, ребенку нужен отец…
— Можно…